11. ДВУХГОДИЧНИКИ (5)


Первый праздник в Прибылове. «30 апреля офицерское кафе работает с 22-х часов до 2-х часов ночи». Ну не Первомай - Новый год...
Клуб. Танцы. Полутемный зал. Скамейки по периметру. Сидящие на   них девчонки. Какое-то символически-плотское свечение женских коленей. Я почти пьян. Я слушаю игру дешевого оркестра и смотрю на девчонок. Полутемный зал наполняется свечением коленей.
Провинициальная танцплощадка. Эти жалкие и одновременно непобедимые колени...

...Но это - пьяный  пассаж той поры. Сейчас я мог бы сказать, допустим, так:
-Этот экспрессивный стереотип общения - танцы, то есть, - меня не удовлетворяет. Возможно, сам по себе он не плох, однако мой идеал, который, возможно, утопичен, требует других экспрессивных форм. Поэтому, в силу несовпадения идеала с реальностью, объясняемого завышенностью моих установок, мое мнение никак не может считаться объективным.
Представляю, как вытянулась бы физиономия, скажем, Харчевникова, загни я ему такое!

...Кружащаяся в вальсе пара. Валера и Лариса Макаровы. Он в сером костюме, она в черном платье с мехом - боги, уже два года прошло с того дня!..
Я вышел покурить, следом вышел Валера - разгоряченный, веселый, возбужденный. Прикуривая у меня, спросил:
-Ты, кажется, невеселый? Или я...
-Да...Так, не привык еще. А ты привык?
-Бог ты мой, ну, конечно! Я здесь восемь месяцев!
Мы сказали друг другу несколько слов, выкурили по сигарете. Сколько сигарет мы вместе выкурили потом, сколько слов сказали друг другу!

Макаров не принимал, но и не отрицал армию такой, какая она есть. У него было свое представление о том, какой она могла бы быть. Поэтому он искал компромиссов. Он жаждал изменений, приблизивших бы действительность к его идеалу. Он служил два года с постоянным, непреходящим убеждением, что люди армии не составляют с армейской системой единого целого, что они находятся примерно в том же положении, что и мы, двухгодичники, что, так сказать, самих по себе, их возможно отделить от системы, что они не продукты, а, значит, и не адепты системы.
Эта установка не мешала ему, однако, свежо и остро воспринимать окружающее.
Как-то, в середине октября, насколько помню, я встретил его у столовой. Он шел один и смеялся, и, не прекращая ржать, рассказал "наблюдение из жизни".
На дереве перед казармой сидели двое солдатиков, обрывали по листочку бурые, уже чуть державшиеся листья, а солдатики внизу эти листья тщательно подбирали. Валера, прытко поспешавший в столовую, столбом застыл на дороге. Да что за черт? - спросил он себя. Что они, яблоки обирают? Однако скоро  он догадался, в чем дело: октябрьские листья поминутно падали, и сколь ни подметали солдаты курилку и дорожки перед казармой, идеальной чистоты добиться не могли. То и дело листик падал на свежеподметенную территорию... А завтра - завтра приезжала комиссия. Тогда Калишенко,  руководившему уборкой, и пришла в голову гениальная мысль - помочь природе, и родилась операция" листья".
Но даже такие случаи Валеру не убеждали. Он хотел изменений. Улучшений. Мало того, он своими собственными действиями хотел им способствовать.

...Как сейчас помню декабрьскую ночь, штормовой ветер и дождь за окном, свечку, бутылку спирта, плотный табачный дым и нас, оседлавших табуретки на моей кухоньке. Настроение элегическое.
-Дикие, длинные, докучливые, дебильные декабрьские дожди, -сочиняю я.
-Знаешь, - вспоминает вдруг Макаров, - как я рос... В пять лет я вовсю ругался матом. Матери это очень нравилось, она просто в восторге была.  Бог ты мой, ну и выдавал же я! Был такой случай, мне брат потом рассказывал. Мать приходит с работы, я встречаю ее в коридоре. Купила шоколадку? Нет, говорит, не купила. Тут я разорался. И так, и этак, и перетак... Выхватил у нее сумку, вытащил деньги и сам побежал в магазин, купил шоколадку. Где сдача, мать спрашивает? Нету, говорю, сдачи!
Жили мы в коммунальной квартире. Соседка была учительница, еврейка, как теперь понимаю, очень интеллигентная... Из тех еще, знаешь! И муж - соответственно. Когда она слышала, как я выдаю, а мать смеется, у нее глаза на лоб вылезали. Помню, однажды она пригласила меня в свою комнату и поговорила со мной. О чем и как она говорила, не помню, но мат с меня как рукой сняло... Убедила она меня.
А вот как мне дали в первый раз почувствовать разницу в воспитании. И я увидел четко, кто я, а кто мой товарищ.
Отец приходил с работы, мы садились ужинать. Бутылка - на стол. Мне было лет девять. Помню, умер какой-то член правительства. Отец за бутылкой сказал - сдох.
Ну, поужинали, я пошел играть в пинг-понг к товарищу, Отец у него - профессор, дед профессор... Бог ты мой, четырехкомнатная квартира, конечно! Стол для тенниса, книги и все такое. У него часто вся наша школьная контора собиралась. Ну, играем, и я говорю: слышал? такой-то сдох. Он бросил ракетку, подошел ко мне и дал мне такую, знаешь, натуральную пощечину. Я бросился драться, но, помню, он мне надавал. А потом говорит: ну, что, убедил я тебя, что этот человек даже не умер, а скончался?
…Мы молчим.  Потом принимаем по стопке. Молча.
-Знаешь, есть у меня желание, - нарушает молчание Валера. - Я хочу пойти к Радченко. Взять бутылку коньяка и пойти к нему домой.
—???
/Радченко был недавно назначен командиром четвертой эскадрильи, где служил тогда Макаров./
-Как ты думаешь, выгонит или не выгонит? Я думаю, не выгонит, выпьет. В самом деле, бог ты мой, неужели же выгонит?
-Да зачем?!
-Понимаешь, может быть, тебе это покажется странным...но...кажется мне, что мужик просто не знает, что ему делать, что он растерялся. ..
-Ну и что, ты хочешь его "убедить"? В чем?
—Мне кажется, если с ним поговорить, подсказать ему... Как ты думаешь, может быть, ему нужно помочь...Со стороны виднее...
-Валера! Очнись! Ты, двухгодичник, лейтенант, придешь к майору, командиру эскадрильи, и откроешь ему глаза на то, что он не может командовать, руководить? Если ты даже  начнешь говорить по  делу, как ты думаешь, будет он тебе благодарен? Да вообще, захочет  ли он тебя слушать?
Мы спорили еще долго. Я  считал - и сейчас считаю - эту затею не только неосуществимой и бесполезной, но попросту вздорной...
Валера так и не собрался сходить к майору Радченко. Не собрался он и к подполковнику Маслову, и к капитану Жулину, начальнику строевого отдела полка, про которого тот же Маслов сказал: "Жулину не с людьми, а только со столами работать можно!" Не собрался, хоть и очень хотел поговорить за коньяком с Масловым по душам о партийно-политической работе, а из Жулина выжать капельку человеческого... Стремление изменить людей и отношения с помощью разговоров не оставляло Валеру на протяжении всей службы.
Впрочем, тенденция отделять людей от дела, а дело от системы во многом облегчила ему жизнь в армии. Все двухгодичники, которых я знал, были совершенно не удовлетворены профессиональной стороной службы, не говоря уж о другом. Работа техника групп обслуживания вертолетов для вчерашнего инженера, научного сотрудника, даже студента, - это нонсенс. Это издевательство. Насмешка. Это кручение коровьих хвостов.
Но Макаров даже в эскадрилье находил в работе удовлетворение, потому что и там был "хороший парнище", и там тоже, а рыбаки вообще, на каждом шагу. А перейдя за полгода до увольнения в ТЭЧ, с удовольствием окунулся в милый ему мир вольтметров и частотомеров.

Оставаться в кадрах Валера, естественно, не собирался, но и к увольнению не спешил. И уволился совершенно спокойно.

В январе 74-го я был у него в Ленинграде. Что и говорить, трудно начинать гражданскую жизнь после двух лет службы. Другой мир, от которого успел отвыкнуть, другие отношения... И возраст. Начинать почти с нуля в двадцать семь лет?
-Лажанули нас,- сказал Макаров. Выглядел он неважно.
-Да... Но было бы хуже, если бы забрали под тридцать. А так - мы свободны, свое оттрубили.
-Не знаю... Может быть, мое место было там?