12.  ЗИМА  1973 ГОДА


2 января.
Сегодня началась неделя учебы. Целая неделя сидения в клубе и классах. Впрочем, я доволен. Аэродром, вертолеты и неисправности надоели до зеленых чертей.
В клубе было забавно. Я сел в гуще своей эскадрильи, но скоро понял, что сидеть там невозможно – вокруг колыхались  густые волны махрового перегара. Сначала попытался понять - от кого? Повертелся .Со всех сторон - бычьи глаза, мятые физиономии. После перерыва сбежал на самый последний ряд.
Вступительную лекцию читал Шелег, тоже кислый... Он говорил минут десять и вдруг застыл на полуслове с выкаченными глазами. Да что его, удар хватил?
-Смотрите, какая наглость! - рявкнул, наконец, Шелег и показал рукой вдоль прохода. Очнувшийся от дремоты народ вскочил, вытянул шеи.
В конце прохода, у задней стены,  нахально стояла пестрая, нарядная бутылка из-под рома.
-Убрать! - и кто-то потащил бутылку...

8 января.
Уже прошла целая неделя 73-го. Сегодня был последний день учебы. Вряд ли кто в целом полку пожалеет об этой неделе, кроме меня. Хорошо было - читать, думать. Никому нет до тебя дела, аэродром далеко, тепло...
Январь в последние годы всегда был месяцем свирепой работы. Сессии, потом последний штурм диплома. И вот — такое непривычное раздолье: тишина, спокойствие, одинокость моей почти деревенской избы, масса времени и книг. Мне снова нравятся вечерние часы, стол, свет лампы, россыпь книг, бумаг, журналов. Возможно, из этого выйдет что-то дельное. Возможно...
Только по утрам тяжело. Проклинаешь все на свете и думаешь: а, пропади оно все! Буду ложиться пораньше!
А вечер приходит в зеленом ореоле лампы, и стол, россыпь бумаг манят к себе.

Ночью ветер срывал  крыш наших стареньких домиков, бушевал в кронах сосен. Утром расквасило, опять сырость, мерзость. Так начался день.
В час дня выхожу из клуба – и ослепляет солнце, и оглушает прибойный шум сосен. Иду домой, и меня, в длиннополой неловкой шинели с чужого плеча, хлестко подстегивает ветер, резво гонит по остекленевшей дороге прямо на слепящий солнечный диск, низкий и холодный. Отчетливая резкость дня, свойственная январю, все контрастно, сурово очерчено.Только не та цветовая гамма. Вокруг цвета поздней осени, конца ноября, когда едва повернуло на зиму.
Снег, выпавший в декабре, уже присел, слежался. Дорожки плотно утоптаны. Какие  пятна, а по сути, переходы, скачки качеств   можно увидеть! Черный, мерзлый, неприятный на вид и на ощупь зимний асфальт чередуется с  буроватым, даже красноватым исхоженным снегом. Пронзительный ветер идет совсем низко, по самым пятнам, и в быстром потоке границы  становятся неотчетливыми.
Белый январский свет позволяет видеть все подробности, каждый неровный шов кирпичной кладки озябших домов.
На бледном небе бьется сетка голых, сжавшихся веточек.

Еще о солнце.
На аэродроме. Конец декабря. Мы готовимся к полетам. День ясный, чуть морозный, Божья благодать, дарованная в утешение человекам посреди слякотных пучин.
Стою на рулежке. Вдруг внимание привлекает странное мелькание. Есть интересный эффект, "эффект штакетника". Когда быстро едешь на велосипеде или быстро бежишь вдоль штакетника, солнце "мелькает". Глаза слепнут от игры света и тени, от быстрого бега полос и пятен.
Здесь было то же самое. Высокий МИ-10 своими лопастями, рубил солнце, стоявшее как раз над ним. Он шинковал солнце, как капусту, он делал из солнца котлету...
Потом вертолет застыл мертвой глыбой холодного металла, а солнце осталось. Уйдя из-за спины машины, оно оставалось на небе весь этот день.

14 января.
Растянул спину, снимая с полки аккумулятор. Случай, достойный удивления. Я же тонн пятьдесят, если не больше, аккумуляторов переворочал!
Аккумулятор весит 30 килограммов, на машине их четыре. В летный день летают, как правило, 3-5 машин. В среднем, будем считать, четыре. Рабочих рук никогда не хватает, и если из этих 16-ти аккумуляторов половина прошла через твои, то это уже 240 кг. А операция "поставил - снял" дает почти 500 кг. В неделю - тонна-полторы. Чтобы, как говорится, "служба медом не казалось". А бывают такие дни, что недельную норму выполняешь...
И - на тебе! - спину растянул. Смешно.

Обычный январский день, серый, ветреный и холодный. Обычная работа - полеты с 12 до 18. К двум идем в столовую. Столовая закрыта. Недоуменно топчемся на крыльце, стучим в дверь, в окна - ничего. Над полосой один за другим заходят на посадку вертолеты, заруливают на стоянки - мы это по работе двигателей определяем. Что случилось?
Откуда-то передается приказ: всем к 14.30 на перекресток, к домику первой эскадрильи. Приходим и узнаем новость: приехала комиссия Министерства Обороны по проверке кадров. Кадров, мол, не хватает, вот они и ездят, изыскивают ресурсы... Ресурсы? У нас? Н-да... Может, где они и есть, а у нас сейчас треть вертолетов законсервирована, борттехников нет. И в группах офицеров нет, прапорщиков нет. Ресурсы!
В 14.30 на перекрестке выстраивается весь гарнизон. Стоим, голодные и замерзшие, а командиры подразделений суетятся, считают людей, листают штатные расписания и штабные списки.
Басараб с Кузнецовым выясняют, кто где. Трудное дело! Действительно, кто - где?
Рабочий день, а пять человек неизвестно где. Минут за пятнадцать все же удается разобраться. Один отпущен в Выборг в ателье шить парадную форму, второй занемог и пошел в санчасть, третий, оказывается, еще со вчерашнего дня болен, четвертый отпросился у инженера. Басараб готов съесть и инженера, и Шастина, разрешившего своему праваку уехать в Выборг. Но эти хоть известно, где! А вот капитана Кирина, техника третьего отряда, и вовсе нет следов... Вспоминают, что у Кирина сегодня не летает ни одна машина, поэтому искать его нужно не иначе, как на Дальней банке, там окунь хорошо берет. До банки пять километров. По льду залива.
В три подъезжают два "газика". Комиссия. Три генерала! Возглавляет - генерал-полковник! На Басараба жалко смотреть. Как-то Кирин завтра отговорится?..
Проверка заняла пятнадцать минут. К каждому подразделению подошел чин, проверил, записал, отошел. Без речей и церемоний.
У нас вышло не гладко.
-Сколько людей у вас по штату?- спросил генерал-майор у майора Басараба.
-Девяносто семь, товарищ ге...
-А по списку? - перебил чин.
-Девяносто семь, това...
-Это  по штату. А по списку?
Басараб рылся в бумажках.
-Девяносто семь - по штату или по списку?!
Молчание.
-Вы какую должность занимаете?
-Командир эскадрильи.
-На вашем месте нужно понимать разницу между штатом и списком,- громко сказал генерал. Перед строем! Перед подчиненными! Перед солдатами!!!
Подскочил Кузнецов. Разобрались.

Спирин в отпуске. Громов вторую неделю болен. Мы с Харчевниковым вдвоем. Иногда, через день, бывает двое-трое солдат. Солдатам не до техники: котельная, снег...И на том спасибо.
Все делаем с Серегой сами: аккумуляторы таскаем, предварительную и предполетную подготовки делаем, неисправности находим, приборы меняем, вертолеты запускаем. Время, короче, тяжелое. Зима - вообще самое тяжелое на технике время. Холод. Сырость. Неисправностей - море. А ведь зеленые мы еще: я девять месяцев на вертолете, он - шесть.
Вчера - отказ манометра давления топлива. Схема прибора проста: датчик - провода - указатель. Никаких усилителей, ничего, электроники никакой. Значит, неисправно одно из трех звеньев. Проверить, какое именно, просто. Нужно перекинуть провода с датчика левого двигателя на указатель правого и наоборот. Если неисправен датчик левого двигателя, то при перестановке не будет работать указатель правого. Если неисправен указатель левого двигателя, то он как был неживым, так и останется. Проделали эту операцию. Ясно, указатель не при чем. Датчик? /Из опыта знаем, что провода крайне редко выходят из строя. /Меняем датчик. Запускаем вертолет - по-прежнему. Тогда провода? Прозваниваем провода, подтягиваем кое-где контакты, возвращаем на место "родной" датчик, снова запускаем. Без изменений.
Расстроенные, влезаем наверх, открываем капот двигателя и... покрываемся холодным потом. На рабочем насосе лежит гаечный ключ 24/30.Мы забыли на двигателе ключ! Вертолет запускался, а на двигателе лежал ключ...Здоровенный ключ. А если бы он от вибрации сполз с насоса, попал бы под тягу или замкнул провода...страшно подумать что бы было...
По законам авиации мы совершили преступление. Ведь если обнаруживается, что в эскадрилье пропал хотя бы один инструмент - из бортового комплекта, из комплектов групп, из каптерки группы ВД - ни одна машина эскадрильи в воздух не поднимется.
Мы спускаемся вниз: придти в себя, покурить, подумать. Внизу волком ходит инженер. Еще немного, и начнется крик, мат, нервотрепка...
В чем же дело? Где искать? И начинается работа черная, неблагодарная, тяжелая: вскрытие штепсельных разъемов. Один, второй... Есть! В разъеме - лед. В оттепель натекла вода, а сейчас замерзла. Плохой, не герметичный разъем, конструктивно-производственный дефект.
Подгоняют керосиновый обогреватель, незаменимую зимой машину МП-ЗОО. Подносим к разъему рукав, и горячий воздух быстро плавит лед, сушит разъем.
Уже пять вечера. Запускаем вертолет - манометр работает. Но... но...на десять градусов врет гироиндукционный компас, курсовая система ГМК-IA. Я готов двинуть по указателю компаса сапогом.
Инженер в панике, которая  вскоре трансформируется в матерную ругань. Да ети ж твою мать!!! Машина запланирована на завтрашние полеты !!! Утром неисправность устранить!!! Да понятно, понятно. Что зря орать… Лучше закажите на ранее утро АПА или МП-300.
Сегодня с утра, взяв солдатика, якута Алексеева, прихожу на стоянку. Что же делать с проклятой курсовой системой? Проблема в том, что она гарантийная. То есть запасных комплектов нет, а если бы и были, менять самим, без представителя завода, ничего нельзя. Остается старый испытанный способ: вскрыть штепсельные разъемы и просушить их горячим воздухом.   /Гироиндукционные компаса очень чувствительны, и малейшее попадание влаги в разъемы или контакты приводит к значительным ошибкам./
Когда мы с Алексеевым вскрыли разъемы, выяснилось, что MП-300 нет и не будет. То ли инженер не заказал вчера, то ли батальон не выделил но каким-то причинам.  С Тоцким, борттехником машины, бегаем в поисках обогревателя, звоним в автопарк, но безрезультатно. Так и проходит время до 12 часов, а в 12 приходит инженер и сразу направляется к нам. Объясняю, как обстоят дела.
-Ты знаешь, что машина запланирована?- зловеще начинает Березин.- Почему вы раскидали машину?! Собрать!! Через два часа начало полетов!
-Но, товарищ капитан, она неисправна! Нужно просушить, нужно...
-Это не твое дело!- орет инженер.- Неисправна! Я решаю, исправна или не исправна! Я решаю, выпускать в полет или нет! Я за исправности отвечаю! Еще раз повторяю, что это не ваше дело! Сейчас же - вы слышите, сейчас же! - машину собрать!
Это он, положим, перегибает. И мы за безопасность полетов отвечаем. Неисправна машина по нашей службе, и все. Мы можем сказать «нет»,  можем просто не расписаться в контрольном листе, и машина в воздух не пойдет.
А Березин откровенно, не стесняясь, идет на грубый обман. Доложи он сейчас о неисправности машины, значит, не доглядел он. Если же неисправность обнаружится в полете, пусть на первых же минутах, можно будет сказать, что дефект проявился только что, а во время подготовки все нормально было.
Что ж, деда можно понять, ему перед пенсией неприятности не к чему, тоже ведь майора получить хочет за безупречную службу на капитанской" должности. Всех можно понять...Только как работать?
Когда я подхожу к вертолету, меня догоняет МП. В  машине сидит Харчевников.
-Дед сказал продолжать.Запасная вместо этой полетит.
Сушим разъемы,    собираем, запускаем. Компас врет на десять градусов. Остается докладывать инженеру полка и ждать представителей.
Ha полетах -к нам подходит Перепонов, штурман эскадрильи.
-Спецы, - тянет он, - что там с 71-ой? Пойдемте, поглядим, может, мои что напутали?
Надежды на Перепонова мало, но почему не попробовать?
Перепонов втискивается в штурманскую кабину /как он только там полмещается?/.Запускаем. Исправно!
Что же было? Старая история: неграмотная эксплуатация. Кто-то из молодых штурманов крутанул не так ручку вычислителя и ввел слишком большее склонение, а это дало постоянную ошибку в десять градусов.
Так прошел мои день рождения...

Как тяжело груженый лесовоз, поднимающийся в гору, январь наконец-то одолел свой 31-й километр. Как медленно, как невероятно медленно ползли дни!
А вот февраль после первого числа покатился быстро. Оказывается, уже греет солнышко, собираются в стаи собаки, поют ночами кошки, синее становится небо. Неужели скоро весна?
Задрав ноги на остывшую печурку, читаю в стартовом вагончике «Разбитую жизнь», целиком погружаясь в ее причудливый мир. Я далеко от Прибылова, я далеко от армии, мне нет дела до гогочущих за переборкой доминошников. Хорошо, что и им нет дела до меня.
Тихо бреду через лес, долго сижу ночью на крыльце, слушаю звон тишины. Тишина действительно звенит...
Раньше я считал слова "вот тишина спускается, звеня..." лишь поэтическим образом.

Когда-то, живя долго в городе, одинаковом, по сути, в различные времена года, мечтал о бревенчатой избушке где-нибудь посреди заснеженного леса, о сугробах, тишине, едва заметной лыжне меж разлапистых елок, печке, не спеша заглатывающей смолистые дрова, тепле, маленьких оконцах... О покое, морозных звездных ночах и работе, полезной, хорошей, достойной, а не нервной, изматывающей...
И что сейчас?.. Замело, занесло, засыпало, горят смолистые дрова, я часто сиживаю с книжкой у печки, читая разумное, доброе, может быть, и вечное... Одиночество, маленький домик, тишина - и снова нервное, снова тревожное.

Внезапно, как удар, чувство большой утраты, медленно совершающейся, но неотвратимой, необратимой и безнадежной. Потом - долго не проходящая тяжесть.
Бумажный образ...
Я живу с твоей карточкой, с той, что хохочет,
У которой суставы в запястьях хрустят...
Так, наверно, можно жить годами: писать письма, тосковать, зная, что где-то есть родные, близкие люди, получать подробные ответы, но все больше обособляться, расходиться, забывать живые черты друг друга...
Человек - это и его тело. Это и голос, и взгляд, и походка, и складки одежды. Когда рядом нет живого человека, а есть лишь фотография на столе и письма в ящике, срабатывает закон «с глаз долой - из сердца вон». О чем эти  слова? О непрочности чувств, о неверности, забывчивости, неспособности долго любить или ненавидеть, боготворить или презирать? Да, конечно. О том,  что нам нужен живой человек, а писем и фотографий - мало.

Три дня мы жили в сказке, но вот похолодало, подул ветер, снег подсох и облетел с деревьев.
Три дня я не мог понять, чем же все-таки жахнет этот поздний снег, щедро покрывший землю?..
Сейчас я понял. Он слабо-слабо, едва-едва, чуть-чуть пахнет весной.     Пахнет ожиданием, предчувствием весны.
Боги, боги мои, неужели скоро весна?