18.   СЕНТЯБРЬ  1973  ГОДА


Никто не знает, да и не захочет узнать, как я жил здесь в одиночестве. 3наю только я!
И что же? Суждено пропасть тем крупицам, тем золотым песчинкам, которые  удалось собрать за полтора года?
Не знаю.
Золотое обеспечение одиночества - это будущий внешний выход.
Нужна смелость, чтобы идти до конца. В частности - чтобы додумывать до конца. Так вот, буду трезв. Мне уже 27,  через полгода - 28. Юность я несбыточные мечты позади.
Осталось несбывшееся. Его все больше, больше - с каждым годом, месяцем, днем.
Груз тяжел. Носить в себе мертвецов страшно. А я ими полон. Я -ходячее кладбище.
Я полон ожиданием того, что откроется за очередным поворотом судьбы.
Больше всего я люблю повороты. И гоню к ним, отбрасывая и прорывая паутину дней и дел вместо того, чтобы, уподобясь пауку, терпеливо ткать нити своей же будущей жизни.
А повороты, даты, приезды, отъезды - не прекратятся.
Будет ведь когда-то и последний поворот  перед выходом на финишную прямую.
Скоро ли?
Кто знает? Книга судеб, если и написана, хранится за семью, печатями.
И все-таки хочется сказать вслед за Буниным: блажен, чья деятельность имеет простой, ясный, понятный и ощутимый выход, а не заключается в туманных сочетаниях мыслей и слов, до которых почти никому нет никакого дела!

Унылая погода, поливает нудный дождь.
Унылое это зрелище, борьба за существование! Вот целый человеческий выводок сообща, помогая друг другу, рубит железом дерево... Дрова, чтобы не замерзнуть, чтобы обогреть жилище, чтобы продолжить род, защитить потомство от жестокой и равнодушной среды...
Вот этот же выводок, отчаянно борясь с природой, пытается просушить в непогодь тряпки для слабого, беспомощного, только что родившегося существа, которое и человеком-то станет лишь через громадный промежуток времени.
Станет - и начнет все сначала. Из праха вышел, прах есть и в прах обратишься.

Вот пейзаж, который я вижу из окна.
Сараюшки и заборы, сплошь из старых серых досок, темных сейчас от дождя. Грязно-желтый песок дорожки, коричнево-желтоватые стволы сосен, их невыразительно-зеленая хвоя. Умирающая листва. Пасмурное небо. Мокрый шифер на крышах домов. Несколько увядших цветков, качающиеся на ветру, высохшие метелки похожей на ковыль травы.
Это мир, и я в нем живу. Это мир в его статике и динамике. Я - внутри него. Я определяю мир через виденное и через себя самого. Мир определяется сам через себя. Мир замкнут в себе и на себя. Мир-кокон, мир-сфера, мир-колпак, мир - скручивающаяся к центру спираль.
Я определяю мир  через себя самого и, в конечном счете, верчусь внутри кокона, ползаю туда-сюда по виткам спирали, будучи не в силах взглянуть на мир, на его законы, на себя самого, вообще - на что-либо в мире со   стороны.
Ценность такого познания и самопознания почти что равны нулю.
Миp бесконечно разнообразен, но все-таки формы, в которых это разнообразие проявляется, определены и обусловлены друг другом.
Мы в тисках линейности, раз выводим одно из другого. Линейное мышление. Линейная логика. Линейные представления. Линейные абстракции. Линейная фантазия. Линейные предвидения. Линейная поэзия.
Жесткая, возведенная в абсолют, причинно-следственная связь.

Вечер. Ветер. Дождь. Темнота.
Круг света моей верной лампы, лист, черные строчки, книги - прибежище в этот сентябрьский вечер, когда в комнате виден пар от дыхания.
След выдоха, материализованный след моей жизни.
Косность среды, природы и материала.
Замкнутая серая сфера, похожая на осиное гнездо, мокрый черный колпак над швом.

Голубая заря над заливом...Кристальным воздух, покой - в природе покой... Чудится, вот-вот, в эту ночь мороз скует залив, и утром выйдешь в побелевший мир... Покой! Тихая и ясная осень, природа умирает, эти листья исполнили свое предназначенье.
Когда я буду умирать, пусть мой конец будет так же ясен, спокоен, холоден и закономерен, как этот холодным чае сумерек желтого осеннего дня.

24 сентября.
19.54.Гарнизон переводится в состояние "повышенная боевая готовность".
Днем командир полка минут сорок уделил разбору ЛТУ и утреннего подъема по тревоге. Сказал он примерно следующее: о тревоге знало 90 процентов личного состава, и то налицо недостатки. А о следующей тревоге не будет заранее знать никто. Тревога будет скоро, в ближайшие дни...
Сказал командир - и хорошо. Днем - предварительная. Вечером -репетиция. Завтра - полеты в две смены, в среду ЛТУ ночью в простых.

...Неужели война начнется так просто, буднично, нелепо? Военные специалисты утверждают: нет, война начнется взрывом, массированным ударом, в первый же чае она загремит, как не гремели все предыдущие войны, вместе взятые! Все предыдущие войны, которые вели люди... Все!
И все же... Вечер, холодный, прозрачный  вечер. Мы греемся у горячей печки, разговариваем о всякое всячине. Заварен свежий чай, сгущаются сумерки, зажигаются звезды, желтеют занавески в подсолнухах. Милые, мирные подробности быта, привычные вещи и ощущения, повседневность. Насмешливыми глазами прошлого смотрят со стен "абстрактные картины" моей юности, причудливые, непонятные теперь даже мне, символы, зримые дыры во времени...
Я иду на ужин. Блестящая ткань куртки, мерцающий лак итальянских ботинок. Мирная колкость воздуха и звезд. Мирный  асфальт. Мирный свет в уютном зале столовой. мирное обилие мяса, хлеба, сахара, овощей, мирное и хлебосольное гостеприимство официанток.
Я прихожу на репитицию. В штабе поют.
Здесь птицы не поют,
Деревья не растут,
И только мы плечом к плечу
Врастаем в землю тут.
Горит и кружится планета,
Над нашей родиною дым...
Нам часто говорят: война, военное поколение...Люди, которые...     Ничего не умаляя, не кощунствуя, но и не претворяясь, я хочу сказать: у нас же разные точки отсчета! У меня и у тех, кто говорит. У меня и у тех, о ком говорят. У меня и у тех, кто слушает вместе со мной. И, наконец, у тех военных пацанов и девчонок и у всех нас, людей семидесятых.
Композиция о войне...Я писал: преклоним головы и встанем в душах своих на колени. Но не нужно напрасно вспоминать воину! И мы не будем говорить о  военном поколении книжные славословия. Они, мальчики, навсегда оставшиеся двадцатилетними, были просто людьми. Просто людьми... А человек - не бог, и горение их поэзии и их песен - не мерцающий свет с небес. Я хотел, чтобы они сказали о себе сами. И те, кто погиб, и те, кто остался жить. Павшие и живые.
Вот я и слушал, как солдаты поют песню из композиции, и их пение мне совсем не нравилось. Они фальшивили, они не понимали, они не пытались даже вникнуть. Я был настроен критически, я пришел работать Меня ждали не возвышенные мысли, а черновая работа но постановке чтения и всей композиции.
Слова "повышенная боеготовность "прозвучали с оттенком сомнения. Заместитель командира эскадрильи Пахомов нерешительно повертел трубку, потом вызвал дежурного по полку. И вот слова, уже в начале несшие тревожность, возникли и затвердели в воздухе с неумолимостью чего-то страшного. Что случилось в мире, еще минуту назад бывшем просто холодным сентябрьским миром, с игольчатостью звезд,  трепетом поэзии, теплом очага, обилием благ? Что случилось? Неужели?..
Больше не было мирных людей, приводивших веселой немузыкальностью в отчаяние руководительницу хора и до седьмого пота отрабатывающих колена шумной пляски. Теперь эти люди знали одно чувство - чувство долга. Ни о чем не спрашивая, подавляя тревогу, они отправлялись выполнять свои долг.
Я собирался дома, укладывал чемодан, натягивал сапоги... Горела печка, плыло блаженное тепло, приветливо светились желтым светом занавески, аромат свежезаваренного чая наполнял кухню...Теперь это не имело никакого значения. Это было просто тем, что я унес бы с собой.
Слова " повышенная боевая готовность" раскололи кристальную безмятежность вечера, как удар тяжелого топора, и из разлома всплыли и наполнили мир далекий рев машин, треск мотоциклов, топот солдатских ног, крики и ожидание леденящего гудка тревоги...

...Это было совсем недавно. Я стоял в черноте, мир вокруг меня плавал в сыром тумане, сквозь который старался пробиться свет какой-то   отважной звезды. Звуков не было, казалось, что туман плотен, как вата...Вязкая лень обволакивала тело, не хотелось ни двигаться, ни думать...Это был какой-то осколок, туманный край сонной вечности... И только изредка, где-то вдалеке впереди меня, перекликались часовые...

Все было куда более прозаично.
Дежурным по полку в сен злополучный день заступил Славик Коротков. Явившись, как положено, в 13.00 в штаб, он взял в сейфе инструкцию дежурному, пролистал ее, освежив в памяти кое-какие наиболее запутанный положения - не в первый раз шел все же! - и отправился на инструктаж к Шелегу.
Начштаба был занят делами более важными или торопился, поэтому инструктаж вышел коротким.
-Ходил? - спросил Шелег.
-Так точно, товарищ подполковник, ходил.
-Ну ладно, знаешь. Инструкцию читал?
-Читал.
-Ну ладно.  Чтоб не опаздывать и форма в порядке!

Начало дежурства не предвещало Славику неприятностей. Но вот в  19.45 к нему в комнатку вошли командир полка и начальник штаба.     Славик отдал рапорт согласно инструкции.
-Вот что, Коротков,- оказал Шумских. - В гарнизоне объявляется состояние повышенной боевой готовности. Как будешь действовать? Действуй!
Славик напрягся, перебирая в памяти параграфы приблизительно знакомой инструкции, но ничего конкретного не нашел. Он соображал минуты три, и Шумских потерял терпение:
-Дежурный по полку, действуйте!
Коротков включил систему оповещения и, действуя по логике вещей, сказал в микрофон:
-Внимание! В гарнизоне   объявляется состояние повышенной боевой готовности! В ...
И, повторив два раза, выключил систему.
-Коротков,  почему так объявляешь? Как надо? - спросил Шумских.
Славик молчал.
-Как сказано в инструкции?
Славик потел.
-Давай сюда инструкцию,- вздохнул командир.
Двадцать страниц инструкции положения не прояснили. Насчет состояния повышенной боеготовности в них не было ни полслова.
-Александр Иосифович,   переделать, дополнить!
По этому поводу Шелег, естественно, не возражал. Но вот как до-нолнить? Шелег доказывал, что Коротков объявил правильно, так и надо объявлять. Шумских разнес и его, и всю внутреннюю службу, нерадивость, лень, халатность... Присутствием дежурного и еще двух человек он не озаботился. В самом деле, а если бы приказ исходил не от него? Если бы проверка из штаба армии? Из округа? Если война, наконец?! Да пока дежурный сообразит, как сказать и что объявить, половину гарнизона уничтожат!
"Объявляется немедленный сбор!" - вот как должно говорить! Просто и ясно. Все знают, что делать: собирать вещи и спешить на аэродром. Батальон знает, что возможно казарменное положение и немедленно доставляет на стоянки кровати и постельные принадлежности. Гарнизон действует четко, как и положено действовать армии.
А что получилось?- рассказывал мне Славик эту историю. Половина пошла на аэродром, половина дома ждала... /Я и сам с час, пока посыльный не прибежал, сидел дома,не зная совершенно, что же в этом состоянии делается./- Батальон не знал, что делать: везти койки или не везти, везти боеприпасы или нет... Бардак! Вместо положенного часа переходили три часа.
-A я-то,    я-то за что погорел?- обижался Славик. - В инструкции этого нет, Шелег не работает, а я - отвечай? Шумских сказал: дежурного наказать. Меня мол, не касается, что нет в инструкции, вы как офицер с высшим образованием, летчик-инженер, должны такие вещи знать. Правда, потом Шелег зашел, ладно, говорит, Коротков, не волнуйся, тебе ничего не будет...
/Через три дня "состояние" сняли. Начались разборы, Шелег и сам лекции читал, и командиры подразделений на каждом подведении талдычили о разных состояниях, о функциональных обязанностях по тревоге...Что ж, надо было учиться, если осрамились! Крепко всех Шумских тряхнул, ничего не скажешь./