20. ДСЧ. 4-5 ОКТЯБРЯ 1973 ГОДА

Прибылово. Перед нарядом

 

18.30. Вечереет. Поражавшее неоктябрьской голубизной дневное  небо теперь серо.  Ветерок хоть и слабый, но он с моря, поэтому  довольно быстро холодает.  Я сижу на решетчатой скамейке на краю футбольного поля.  На другой стороне поля  - желто-зеленая стена берез и елей. Справа – казарма,  желто светит неуютными пустыми окнами, слева, за небольшим перелеском, рулежная дорожка; за спиной - темное мертвое здание тренажера и домик первой эскадрильи.   Стоит у скамейки  мой трудяга-велосипед, лежит рядом фуражка,  подпирает ребра кобура с пистолетом.  Я – в наряде. Служу сегодня ДСЧ, дежурным по стоянкам части. Делать в это время  ДСЧ совершенно нечего, разве что ждать ужина. Вот и жду – подальше от глаз начальства.

Забавно: готовлюсь сегодня в наряд, драю /истово!/ сапоги, а вокруг смеется и ласково шелестит прекрасный осенний день, один из последних, наверно, хороших дней перед грядущим ненастьем. Блестит паутиной, смеется надо мной...

Поужинать нужно в первых рядах, то есть за столом «наряженных» - находящихся в наряде.   После  этого следует объехать стоянки эскадрилий, опросить дежурных, позвонить диспетчеру; в 19.45 необходимо придти в караул  № 1 и гнать часовых с разводящими к 20.00 на стоянки.
Докуриваю «беломорину», встаю, еду в столовую.

21.00.  Темно,  небо в звездах,  не холодно. Положенное дежурному по стоянкам части сделано, служебные обязанности выполнены. Дежурные со стоянок около двадцати часов доложили: порядок.  Вдруг в 20.00 вызывает меня ДСП  второй эскадрильи. Что такое? Я был на стоянке всего 20 минут назад, они заправляли последний вертолет,  все остальное было опечатано. Оказывается, борттехники 18-го и 20-го забыли опечатать машины своими печатями, дежурному по стоянке подразделения  пришлось   опечатывать их своей, и вот  солдатик меня предупреждает,  а то возможны недоразумения с караулом... Молодец! Теперь ко мне не подкопаешься, и начальник караула улыбчивый прапорщик Мирончик  по докладу разводящих расписывается без звука. Я стоянки, то есть все вертолеты полка, что называется, сдал, свалил с себя груз, а он принял – под свою ответственность.  
Иду около  девяти вечера  часа в штаб. Кладу в сейф печати. Наряд весь наш: Афонько - дежурный по полку, Калинин - помощник, Паращенко - писарь.

В караулке  делать мне до утра нечего, если, конечно, тьфу-тьфу,  ничего не случится. Иду к дежурному по караулам. Дежурный по караулам, капитан Андреев подсовывает  мне  7 номер журнала "Звезда за 73-й год,  советует прочитать о последних годах царя Николая II, о расстреле царской семьи. Но, листая журнал,  я цепляюсь за  рассказ Андрея Битова "Солдат"/из воспоминаний о семье Одоевцевых/. Ого, какой интересный писатель... Теперь обязательно нужно будет прочитать рецензию в "Литературке".

Штаб, комнатенка дежурного по полку. График нарядов на октябрь. От нашей эскадрильи ДСЧ еще 6/!/ раз, начальник патруля и дежурный по полку так часто, что, почитай, через день. Я сомневаюсь, что не угожу в наряд в ближайшие же дни, Афонько тоже, Калинин уверен - в этом месяце не сдобровать.  Обсуждаем такую приятную тему, как наряды: какие, если можно так сказать,  «лучше»,  какие  «хуже». Афонько обожает патрули. "Страдаю по этому наряду". Ха, страдает. По мне нет ничего омерзительнее, чем ходить сутки пугалом, полицаем. Ловишь и записываешь какого-то несчастного солдатика , хотя тебе на  этот  самый уставной порядок глубоко наплевать, придраться к нижнему чину ты не умеешь и уставов не знаешь...
Все мы, бедолаги, осужденные на скудную, неудобную, холодную ночь, рассуждаем о тяготах службы. Свой заморенный голос подает и связист. Для него служба проходит как страшный сон: 12 часов дежурства,12 отдыха, и так крутится, крутится, крутится... Для парня перемешались  дни и ночи, выходные и будни. Говорит -  совсем обалдел..
-Тебе хоть читать можно. Наверно, всю библиотеку перечитал? - спрашиваю.
-Не могу вот уже два месяца читать, - говорит. - В день по страничке. За учебники взялся, за математику, и тоже не очень-то... Так, сижу…
И то: ни работы, ни отдыха - одуреешь.

Вспоминаю только что прибывших двухгодичников. Однокашники.  Из   МЭИ.  Один закончил в 71-м, два с половиной года отработал - забрили. Впечатление об армии?
-Дурдом.

Удивительно тихая, звездная, черная и не по-осеннему теплая ночь. Я у дежурного по караулам. Привез себе на ночь шинель,  не замерзну. Одну стоянку нужно из-за экипажа спасателей вскрывать в 7 утра, остальные - в 8, как обычно.
Дежурный уже посапывает, а только что храбрился, собирался читать.

Развод караула – это ритуал. Устав караульной службы дает о нем весьма слабое и поверхностное представление. Казенными  параграфами священнодействие не опишешь. А развод -  священнодействие. Священный ритуал.
Во-первых, «ритуал строя», который есть ритуал иерархии.  На правом  фланге – караул№1, потом №2, потом караул на полковое знамя, за ним дежурные и дневальные по подразделениям полка, наряд батальона во главе с дежурным по ОБАТО, дежурный по автопарку, внутренний наряд подразделений батальона, ПАРМ со своим дежурным, рота связи - со своим. На левом фланге мы - я и пять ДСП, замыкающие, наряд по ведомству инженерно-авиационной службы.
Перед строем "главный из дежурных" - дежурный по полку. Он обязан построить караулы и внутренний наряд, встретить дежурного но караулам, доложить, сопровождать. Афонько стоит перед строем и смотрит на солдатскую чайную. Дежурный по караулам всегда появляется из-за чайной. /Чайная в этом отношении стоит удобно: солдаты непременно зайдут подкрепиться перед нарядом. Сколько раз я сам покупал там сигареты или пил сок перед разводом!/
Валера Афонько не производит впечатления строевика, но это не беда, можно и  не щеголяя выправкой сделать все грамотно. Беда в том, что y Валеры в голове можно «шаром покатить и шар не застрянет в извилинах» /из примерного репертуара Миши Ложкина/. Валера окончил экстерном Ворошиловградское штурманское училище, то есть почти те же "велосипедные курсы".  Он непосредствен до ужаса, детски непосредствен. Спокоен он тоже до ужаса, ему все-все до лампочки. Ценнейшее качество для военного! Но Афонько спокоен не потому, что хладнокровен, не потому,  что у него крепкие нервы, воля, самообладание, а потому, что обладает непробиваемостью неразвитости. Например, он никогда не обижается, прошибить, обидеть его - невозможно. Памяти у него нет, он не помнит ни добра, ни зла; не помнит даже вещей фактических... Ну, например, он не помнит, что я не «радист», а «спец», и постоянно обращается ко мне с вопросами по радио. Но и незлобив он редкостно, и, ей Богу, не поворачивается язык съехидничать на его счет.
...Так вот, Афонько, увидев появившегося из-за чайной Андреева, скороговоркой, без ударения, без интонации промямлил «равняйсь, смирно» и будничным шагом, не приложив руки к козырьку, отправился навстречу капитану. Солдаты хрюкнули. Доклад Валера скомкал, запутался в конце так, что сердобольный Андреев даже покивал ему ободряюще. Потом капитан по всем правилам пошел вдоль строя, а Валера поплелся следом, явно сбитый с толку и потерявший способность соображать.
Андреев поздоровался, чуть развеселившийся караул ответил нехотя, нестройно, и началась обычная процедура развода - инструктаж, опрос вручение паролей, прохождение - тягомотина на полчаса...
Примечательным в сегодняшнем разводе было то, что дежурный по караулам добрался и до нашей ИАС-овской группки, что в моей практике впервые /а я уже раз десятый хожу ДСЧ/.
-Как у вас, в порядке?-спросил.
-Конечно.
С Андреевым мы вместе тянем лямку уже третий раз.

Сейчас 0.30 5-го октября. Спать придется здесь, у дежурного по караулам, потому что наступил последний, пятый день инспекторской проверки полка комиссией воздушной армии. Значит, возможны неожиданности и  подвохи, как-то; ночное посещение инженера/проверять он будет свою службу, то есть меня/, тревога, ранний вылет, ранний прилет какой-нибудь шишки /как будто их здесь без того мало сейчас/ и т.д. Я вынужден спать в этой конуре, на больнично-канцелярском топчане, преклонив голову на серую, занюханную, заезженную, казарменную подушку...
Конечно, по инструкции я должен спать здесь и только здесь, но как приятно нарушать инструкции! Особенно же приятно нарушать инструкции железные, армейские. Как двухгодичника не корми, а он все на гражданку смотрит... Вот и не спал я за десять раз ни одной ночи на присутственном топчане в тесной комнатке. Когда наверняка знаешь, что особых случаев не будет, что ж там мыкаться? Чаще я спал в казарме, у солдат, на койке, раздевшись. Хорошо, если дежурят свои ребята. Постелют  чистое белье, выберут койку поудобнее, разбудят вовремя. А уж когда знаешь, что совсем спокойно будет - идешь домой. Только вот раздеваться дома все  же опасно, снимаешь только куртку и сапоги, пистолет - под подушку, и спишь чутко-чутко...
Итак, я привез шинель, чтоб помягче и потеплее, меня ждет топчан. Но... сейчас мне все равно. Есть тетрадка, есть масса материала, умирающего из-за жестокой путаницы армейского существования. Дело даже не в недостатке времени, дело в нечеткости, издерганности, нервности. Нет возможности разумно организовать свое личное время. Впрочем /полковая шутка!/,"личное время" - неправильное написание, на самом деле следует писать "лишнее   время".
Мне тепло, удобно, нормальный яркий свет, я сижу за столом и пишу. Зачем домой? Дома я лег бы спать, потому что устал и простудился, температурка есть, водичка подтекает из носа... Да и что дома? Никто не ждет, холостяцкое запустение, холодная, провонявшая окурками квартира. Раскиданное барахло и толстый слой пыли. Так что, по нынешнему состоянию, ничего ужасного в сегодняшнем наряде нет. Да и вообще наряд с четверга на пятницу - идеальный. Наименьшее из всех неизбежных зол. В пятницу чувство освобождения полнее, а предвкушение двух выходных – острее. Чудесный вечер пятницы! Баня, расслабление, иногда - пиво или что покрепче... И утро субботы прекрасно. Как воскресное утро Робби Локампа из «Трех товарищей» Ремарка.  Как он, не торопясь варю кофе. Спокойно курю, мысленно обсасывая день. Только вот рубашку и галстук не выбираю, потому что редко их ношу в этой глуши, и пойти мне, кроме столовой, некуда. А если еще случится утро вроде сегодняшнего - смеется небо, смеется солнце, светятся березы, серебряные нити в воздухе плавают - совсем хорошо.
И вечер субботы хорош, потому что он, как правило, рабочий. Зато вечер воскресенья проходит  в меланхолии.

Вернусь  немного назад, в вечер 4-го октября. Съездил я все же домой, выпил чайку с кусочком хлеба и кусочком халвы. Блаженство -крепкий, горячий, сладкий чай из зеленой эмалированной кружки! Нет, это же правда, что в одиночестве и глухомани остро чувствуешь жизнь, мелкие подробности бытия, составляющие его повседневную ткань и - может
быть!- суть. А смысл? Как знать, как знать... Может быть, смысл жизни в том, чтобы жить, просто-напросто жить.

Вместо переполняющих меня армейских впечатлений - снова лирические, так сказать, отступления. Нужно писать об армии! Вот, однако, всплыл вопрос, я  к нему не готовился, направление мыслей было другим, а он вдруг взял и всплыл из подсознания...
Какими должны быть заметки об армии? То есть - точнее - какую форму они должны иметь? Описаний, регистрации фактов, или же мгновенной интерпретации, осмысления, обобщения?
Кажется, обобщения приходят потом. А фактический материал забудется, умрет, потеряется навсегда.

Андреев уехал проверять второй караул. Ночью положено проверять караулы и посты в них. Когда он  выедет за гарнизонный шлагбаум, дежурный по КПП сразу же позвонит во    второй караул и капитана встретят должным образом. Служба несется бдительно, уставной порядок соблюдается полностью!
Капитан Кучеренко Виктор Иванович, начальник АТС - авиационно-технической службы, сиречь, снабженец в батальоне, единственный, кажется, из всех, ходящих соответственно должности дежурным по караулам, проверяет второй караул не формально, а по существу. Он налетает внезапно, проехав ночью не через КПП, а по лесной дороге, мимо моего дома. Как-то Кучеренко, совершив свой наскок, нашел весь личный состав доблестного второго караула в стельку пьяным. Снял, конечно, с наряда. Начали расследование. Выяснилось: караульная машина, отвезя обед, заезжала в дальнее Прибылово, личному составу доставляли водку и, говорят, даже девочек. Врут, наверно. Какие в сей деревне девочки?..
Пьянство в карауле - преступление, с какой стороны не посмотри. Тем более, что сей караул охраняет не что-нибудь, а ракеты, бомбы и про- чие игрушки. Не знаю, чем закончилось расследование, какие приняли меры. Факт, что теперь завтрак туда возит начальник патруля, а обед - сам дежурный по караулам.
Кучеренко, конечно, исключение. Ревностным исполнением своих служебных обязанностей /похвальным, разумеется/ он вызывает почти что насмешки /или полуиронические, полунедоуменные усмешки/ у погрязшего в тупом формализме и равнодушии офицерства.
/Однако, в скобках замечу, есть у других повод похихикать, есть... Отнюдь не службист Виктор Иванович, и не во всем он образец выполнения служебного долга. Ведь все знают, что уж второй катер роскошный строит он из казенного материала.../

Та же тема.
Можно представить, что такое служить в роте охраны и через день охранять объекты. Здесь, в этих краях, в длиннющее, мерзкое ноябрьско-декабрьское ненастье, в бесконечные январские и февральские ночи! Нервы солдат не выдерживают. Они, ясно, дубеют, тупеют, но это еще полбеды. В таком состоянии даже легче служить. Но когда человек становится психом, неврастеником - это беда. Ведь у него в руках заряженный автомат, и он может нажать на спусковой крючок при малейшем подозрении на опасность.  Особенно тяжело приходится в этих северных краях ребятам из южных республик. Многие из них, вытащенные из  средневековых кишлаков и аулов, впервые видят города и поезда... Доведенные/или дошедшие/до крайности, они готовы на все, лишь бы отдохнуть. Болезнь, санчасть кажутся раем.
В гарнизоне  вспоминают анекдотический случай (хотя армейские старожилы, посмеиваясь,   говорят, что подобную  историю, разве что с некоторыми вариациями, рассказывают во всех гарнизонах страны).  Дежурный по караулам, обходя с начальником первого караула посты, увидел около грибка часового, на свежем снегу ясные, отчетливые ...следы босых ног! Откуда эта чертовщина? Не знаю, отвечает часовой. Как это не знаешь? Около тебя следы, а ты не знаешь?! Не знаю, - уперся солдатик.  Да  ты часовой или не часовой? Как несешь службу?! Ну, приперли парня. Сознался, что разулся и ходил босиком по снегу, чтобы заболеть. Однако не сообразил, что останутся следы. Не учел такой элементарной вещи.
Заболеть он, как назло, не заболел. Не взяло его. А вот десять суток губы получил.

Второй случай. У нас на стоянке. Не любят часовые нашу стоянку; она протянулась по лесу широкой просекой километровой длины.   Ночью лес кажется глухим  и страшным. Поэтому часовые  взбираются на вышку со стороны аэродрома и сидят там,   стараясь вниз не спускаться и никуда не ходить.
И вот в  мрачнейшую ноябрьскую ночь торчит себе часовой на вышке и слышит вдруг: кто-то шумно ломится через кусты,
-Стой, кто идет?
Молчит. Ломится.
-Стой, стрелять буду!
Молчит.  Ломится сквозь кусты на стоянку.
-Стой!!! - благим матом заорал часовой и дал очередь вверх. Нарушитель побежал - быстро и шумно, и бежало сразу несколько!
-А!!!! - обезумел солдат и всадил в источник звука всю обойму.     Стихло. Дрожа, он вызвал начальника караула. Впрочем, и так уже
поднялся переполох, стрельбу слышали.
Приехали, осветили фарами место, где затихли нарушители. Увидели успевшую выломиться из кустов на рулежку, но тут и упавшую замертво ...лошадь.

...Такую историю расскажут вам в любом гарнизоне, посмеиваясь, скажут вам армейские старожилы. Это вечный сюжет.  Бродячий. Солдатский фольклор… Возможно. Но, проецируя этот сюжет на реалии нашего гарнизона, думаешь, что в случае этом нет ничего невероятного. Лошади в нашем гарнизоне  есть, они обитают около свинарника, на них возят корм и воду свиньям. От свинарника до нашей стоянки метров двести,  в лесу проходит хорошая широкая дорожка, так что дойти до нас лошади ничего не стоит…
Бывают случаи похуже. Почти год назад, в полночь, на складе ГСМ, выпустил несколько пуль себе в грудь солдат, тоже из южной республики. Сережа Харчевников как раз был помощником дежурного по полку и потом неделю проклинал свое невезение. Не знаю,  какова причина самострела, но конечный результат знаю: ставшего инвалидом парня комиссовали.

Я проснулся почему-то сам в 6 часов 05 минут утра. Или меня разбудил своим долгим кашлем Андреев?  Сев на топчане, я почувствовал себя не в своей тарелке - голова была гнусной,  тяжелой – температура,   видимо, держалась, хотя в целом ночь можно было назвать удачной, я не мерз, не просыпался… И у него, что ли, температура? - посмотрел я на капитана, но нет,  «побухав» власть, он  потянулся за "Беломором", утренний кашель курильщика, «хрипунец»,  был ему не  указ. К тому же Андреев снова уснул, засопел, откинувшись на спину, держа в пальцах потухшую папиросу.
В 6.45  нужно было быть в караулке и гнать разводящего на вторую стоянку, а до этого хорошо бы съездить домой – умыться и выпить кофе. Я уже выходил  в холодную ветреную темноту, когда  в  дежурку ввалилось презабавное создание: бабка - не бабка,  нечто, закутанное в платок,  в телогрейке поверх пальто, в валенках с калошами. Это была ночная сторожиха объектов второстепенных, на которые часовые не выставляются: магазина, клуба, чайной, тренажера, - обычная гражданская сторожиха, короче. Она пришла сдать объекты. Капитан Андреев, не совсем проснувшись,   сунул ей учетную тетрадь. Кряхтя, жалобно причитая, жалуясь на слепоту бабка, тем не менее,  расписалась  быстро и уверенно, тетрадь в ящик стола  вернула ловко, попрощалась совсем другим тоном и вышла прямо.
Наблюдая эту сценку, я потерял минут десять и домой полетел на всех  парах, но и кофе растворимого успел глотнуть, и умыться успел. В 6.45  был уже  в первом карауле,  будил недовольного помощника начальника, тот   будил  еще более недовольного, издерганного разводящего, спавшего урывками, каждый раз не более часа,   звонил в казарму, подгонял засонившегося  ДСП. А, вот и он: бежит утренней трусцой, автомат бьет по заду. Припозднившись, по траве идем на стоянку, а сзади уже тянутся солдаты и техсостав дежурно-спасательного экипажа. Вскрываю стоянку, ДСП начинает обход и проверку печатей, борттехник напрямик топает к вертолету, слышится рокот отъезжающего от автопарка АПА, а разводящий...разводящий мечется по стоянке в поисках часового .Часовой как провалился! Наконец минут через десять он выползает откуда-то из лесу. Немая для меня сцена: разводящий жестикулирует очень активно, часовой стоит смирно.
Вот что значит придти не вовремя! Вчера я не предупредил караульную братию, что вторая вскрывается на час раньше обычного, и часовой явно не ожидал от разводящего такой прыти в час самого сладкого утреннего сна.
Забегая вперед: когда вскрывали в 8 часов остальные стоянки, часовые торчали на ближних рубежах своих постов, и их позы выражали сознание исполненного долга и упрек за пятиминутное опоздание.
Впрочем,  за поисками часового я  наблюдал одним глазом. Другим смотрел на восход. Восход занимался за взлетной полосой,   был - как бы это сказатъ? - трехслойным… Нижний слой, прямо над зубчатым барьером елей, был лимонно-желтым или  соломенно-желтым,  средний слой – серым  или сизо-серым, перламутрово-серым, верхний – розовым или малиновым или,  скорее, имел цвет пенки  на вишневом варенье. Через 10 минут, к тому моменту, когда  разводящий принялся распекать нашедшегося часового,  границы между слоями размылись и пятнистое утреннее небо залило  неописуемое зарево.

До 8 часов, срока вскрытия  остальных объектов, остается немного времени, и я  спешу  домой бриться... По дороге авария: каким-то образом вылетает замок из цепи велосипеда. Срочно, на ходу, чиню. В 8.00 идем  «на вскрытие». Записываю в постовую ведомость:
" 5.10.73-го. В 8.00 согласно допуска  № 279 стоянки 1,3,4 ВЭ и ТЭЧ вскрыл.
ДСЧ л-нт Панов.
Нач. к-ла №1 пр-к ...  ».
Допуск № 279 соответствует двести семьдесят девятый дню одна  тысяча девятьсот семьдесят третьего года.
Стоянки вскрыты. Происшествий нет. И  слава Богу…
День предстоит активный.  Много вылетов, на третьей и четвертой стоянках уже собирается народ, но мне это все теперь «до лампочки». Еду завтракать. После столовой – опять на  стоянку, больше просто некуда деваться: дома быть все-таки нельзя, у дежурного по караулам тоже тоскливо. Как правило, каждый ДСЧ коротает день, не имеющий в его наряде никакого принципиального значения, в домике своей эскадрильи. Хорошо, если эскадрилья летает в ночь. Тогда в домике пусто, ты вообще себе полный хозяин, живи по собственному усмотрению.  В   такие «нарядные» дни, бывало, прочитывал по целой книге.
Сегодня нет никого из моих постоянных партнеров-шахматистов, но оно и к лучшему. Сижу и пишу. Между делом, как единственный офицер группы, оказавшийся на стоянке, отправляю солдат в ТЭЧ за МСРП- 12. Хотя инструкцией дежурному по стоянкам части запрещено выполнять любые работы, не связанные непосредственно с охраной вертолетов, я не могу бросить на произвол судьбы неисправную машину, зная о сегодняшних ночных полетах. Мужики придут - будут мучиться, а я займусь неисправностью просто так,  между делом, считайте – от скуки...

Собравшийся на вылеты народ, прокрутив машины и ожидая экипажи,  поехавшие за разрешением в метеослужбу, травит баланду. Товстанов говорит об усовершенствованиях в летной столовой. Отдельный  кабинет для командира и свиты - это понятно; отдельные столы для командиров эскадрилий - тоже справедливо: они, в самом деле, заняты больше всех. Но вот и заместители комэсков, и замполиты завели себе отдельные столы. Это уже сомнительно.
Однако это в порядке вещей. Стремление извлечь как можно больше выгоды из своего положения  в армии настолько ярко выражено, что воз- ведено в ранг неписаного закона; никто не сомневается, например, в праве замполита греть задницу за казенный счет... Нет, наверно, другой организации, где скромность, человечность, деликатность, тактичность так цинично, нагло, подло приравнивались бы к глупости. Поменьше принципов, побольше нахрапистости плюс луженая глотка - важные составляющие служебного успеха. Поддакни, выступи, попади в струю...
Не спорю: так не только в армии. Но только в армии людские контакты формализованы до такой степени. Это, само собой, основа субординации и дисциплины, но и в быту никто и никогда не забудет о количестве и качестве звездочек на своих погонах. Звездочки определяют меру самоуважения. Впрочем, есть ли здесь быт в привычном, гражданском смысле этого слова? Ведь - не будем забывать! - личное время - лишнее время.
Вот уже недели две, как в нашем техническом зале ввели "стол для старших офицеров". Поначалу за него стали садиться, окромя майоров, и инженеры эскадрилий, люди действительно занятые... Но скоро и перестали. Видимо, майоры взбунтовались. Подозреваю, что инициатива исходила от Чернецкого, инженера полка по эксплуатации. Повторяя сплетни, Чернецкий непомерно задрал нос после недавнего присвоения майора… Впрочем,  вот голый, как говорится, факт.  В приснопамятные дни "повышенной боевой готовности" управление спало в штабе; солдаты расставили койки для них в инженерном отделе, самой большой комнате штаба. Когда укладывались, старший лейтенант Валька Лежнин, работающим на тренажере и входящий номинально, по боевому расчету, в управление, тоже пришел и стал укладываться. У майоров был спирт и карты, и Чернецкий сказал Лежнину:
-Тебе звание не позволяет спать с майорами...Ты меня понял?
Лежнин стал в одиночку перетаскивать койку и матрас в коридор. Все промолчали, и никто не помог.
Так вот, капитанов, инженеров эскадрилий, оттуда ,с этих столов для старшего офицерского состава, потихоньку выжили, зато нагло и просто среди начальников обосновался бездельник Полубояринов. Уж у него-то время не ограничено, зато майор. Его, ясно,  не любят, на него косятся, но не выгонишь такую сволочь, себе дороже!

Полдень. Выхожу из домика в поисках курева. Меня окликает ДСП Наумов, зовет к себе на вышку, Закуриваю его "Беломор".
Наумов - одессит. Однажды, в августе, мы выступали с ним в аналогичных ролях и вдоволь наболтались о разных разностях. Парень он грамотный, умный, взрослый и достаточно осторожный, мне доверяет  -поэтому в некоторой степени откровенен. Знает, что не заложу, не стукну.
Посидели мы на вышке, покурили, поболтали.
-Спасибо, я пойду, - говорю. -  У меня там лежит открытая тетрадка.
И правда, тетрадка эта мне покоя не дает.
- Да, а то кто-нибудь может прочитать, - соглашается Наумов.- Знаете, я в лагерях, в Малышеве, забыл в тумбочке записную книжку, когда ходил в патруль. Там кое-что об армии записывал, и вообще... Кузнецов как раз проверял тумбочки...
-Думаешь, прочитал?
-Ха! Прочитал... Правда, пока молчит, но дает мне понять, гад, что чего-то такое знает. Перед дембилем точно скажет.
Наумов невезучий. Наверняка как солдат он не хуже всех, а вот попадается часто. Отчасти виноват сам, не нужно лезть на рожон;  но большей частью ловят его  на ерунде, на   выпивках  и прочем. Почему же его одного, когда пьют все? Потому,  что мозг Наумова не поддается ампутации, потому что   парень не теряет способности наблюдать, анализировать, потому что имеет собственный взгляд на вещи, собственное мнение.  И это чувствуется. А это категорически не нужно армии. Ей абсолютно не нужны нижние чины с индивидуальностью. Идеально было бы заменить мозг солдата сводом уставов, чтобы лишить его всяческой способности мыслить, а думать – в пределах непосредственных обязанностей -  предоставить командиру отделения.   И так далее: за этого последнего думает замкомвзвода,  за него – командир взвода, за этого – командир взвода… За все Вооруженные силы  думает министр обороны. Или, лучше, Верховный Главнокомандующий…
Куда как хорошо, правда? Одно плохо: чудесную картину портят такие, как Наумов. Они не желают передавать свои мыслительные функции  командирам. Мощный пресс дисциплины не может раздавить стальную скорлупку воли. Они остаются собой, но платят за это большую цену. Таким в армии  трудно. Труднее всех.

Мне доверяет не один Наумов. Другие  солдаты - тоже. Знают, что зла не сделаю, не нафискалю, не оскорблю, не унижу, не придерусь. На моей совести только два греха, третий косвенный. Прошлой зимой я выругался матом на Буберенко, когда остро не хватало рабочих рук, а он нахально отлынивал от работы. На днях, во вторник, послал Алексеева за то же самое. Понятно, в среду итоговая проверка по политзанятиям, у всех солдат катастрофическая запарка, но и на полетах черт знает что, и никто же не отказывался от маленьких поручений, один Алексеев демонстративно писал конспект. И третий раз :взбесившись от тупости Стемблевского и Тачиева при запуске на каких-то полетах, я побежал к АПА. По дороге попался Шатровский, радистик-новобранец,
-Куда они поехали?- заорал я Шатровсому. Он что-то промямлил, чем взбесил меня еще больше. Я выматерился на полстоянки и понесся к АПА как лось, оставив Шатровсого стоять с отвисшей челюстью. Бедняга кажется принял сие на свой счет, хотя это было только безличное предложение и относилось оно к Стемблевскому и Тачиеву, олухам.
А с Шатровским в самом начале службы был забавный эпизод. Иной раз среди солдат попадаются ребята с удивительно интеллигентными именами. Шатровский Василий Казимирович – звучит. Новобранцы приходят в ноябре и сразу же попадают в неспокойный период проверок, написания /т.е. принятия !/ соцобязательств и т.п. Тогдашний начальник группы РЭО Н.Н, Филипских долго и со вкусом обсасывал имя и отчество Шатровского. И вот Н.Н читает его соцобязательства.
-О!.. - горестно восклицает Н.Н., и его брови ползут к самой лысине.

Я не ангел, конечно, и злюсь на тупость и лень. Но явно выражать это по отношению к солдатам себе не позволяю. Возможно, это далеко не лучший метод, и плетка в руках того же Самоквитова куда более эффективна с точки зрения сиюминутных интересов службы. Но ведь солдат отчасти мой товарищ по несчастью. Он срочную служит, и я тоже... Самоквитов может позволить себе роскошь не видеть в солдате человека - сколько прошло перед ним солдат, сколько еще пройдет! Его не интересует психология ни солдата, ни моя. Но меня-то она интересует! И я отношусь к солдату как к товарищу, хотя дистанцию держу и до панибратства не опускаюсь. Солдаты со мной до известной степени сдержанны и обращаются, конечно, лишь на "Вы":товарищ лейтенант...
Но, кажется, уважают...

А с офицерами... С офицерами я тоже держу дистанцию, сам держу. Ко мне же относятся не как к своему /это все-таки объективно невозможно!/, но как к человеку, которому можно абсолютно доверять.
У нас, двухгодичников, в одном смысле положение очень выгодное. Нас не интересуют ни звания, ни должности, ни теплые места, ни повышения, ни продвижения. Поэтому мы никого не подсиживаем, никого не закладываем, никому не рвем глотку. Мы никому не соперники, поэтому  можем позволить себе удовольствие смотреть со стороны на мышиную возню карьеристов. Очень, надо сказать, удобное положение для непредвзятого наблюдения.
Нас никто не боится. Сколько раз я выслушивал исповеди враждующих сторон! И всем я внушал доверие, все были уверены, что не обращу во зло.

Во вторник мне дал это понять Самоквитов.
Мы торчали после целого рабочего дня на полетах, отбарабанив за прошлые сутки 18 часов. Малахов, Самоквитов и я. Поливал нешуточный дождь, и вообще погода была мерзкая. Мы устали до прострации и клевали носами за столами в своих комнатах, пытаясь подготовиться к завтрашней итоговой проверке по марксистко-ленинской подготовке. Только в девять вечера полеты из-за погоды отбили.
Громова я отпустил часа на два раньше. Он оставил  мне треть бутылки "Волжского", ибо без допинга обойтись не смог и постыдно пил на службе. Спрятав это сокровище в сумку, я запирал нашу каптерку, когда ко мне подошел Самоквитов и тихо спросил:
-Выпить хочешь?
С ним раньше я никогда не пил, а сейчас не стал ломаться:
-Конечно, хочу!
После всей гадости инспекторской проверки выпить было просто необходимо.
- Иди ко мне, я сейчас, - сказал Самоквитов и отправился в "спиртовую комнату", загремел ключами...
Разлили стакан спирта пополам, взяли по огурцу. Половинку яблока он сунул мне в карман:
- Дома съешь, холостяк...
Развели, выпили. Его передернуло, а я в прострации выпил как воду. Съели по огурцу. Вышли под дождь. Про Малахова забыли ...
Я взбирался на велосипед, путаясь в тяжелой грязной накидке. Самоквитов светил, потом сунул мне в рот папиросу, и мы поехали, ощупью пробираясь но изрытой колдобинами рулежке.
Какая-то близость возникла между нами,    но говорили только о службе, о комиссии,    о шансах полка удержать звание отличного...
-Главное, что не было происшествий, аварий, катастроф...По этому только и судят. Остальное - ерунда. Я уж сколько этих проверок пережил!
Нас обогнал,    обдав вонью и водою из лужи, двадцатитонный топливозаправщик, мы вильнули к обочине и замолчали. Больше, до самых ДОС-ов, не разговаривали. Едва попрощались - и разъехались. Мимолетное чувство товарищества исчезло так же быстро, как возникло.
У себя на крыльце, в белесой субстанции тумана и дождя, я допил вино и закурил крепчайшую кубинскую сигарету. Стало хорошо. Я стоял, думал, дышал дождем... Меня удивляло, что мне приятно доверие Самоквитова. А ведь я давно его знаю, и логичнее было бы плюнуть и забыть... Дело, наверно, в том, что он, Самоквитов, при всех своих явных недостатках, ярко выраженный мужик, и душа у него не мелкая.

Сижу один в домике эскадрильи. 13 часов 5-го октября. Вертолеты ушли, народ разошелся.
Вот наполнение и формы моей жизни. А смысл?...Вдруг в этой тетрадке и есть смысл? Хоть малая часть обстановки и ее отражения во мне не умрет,  продолжит жить  помимо меня, сама по себе. И впрямь, в литературе есть нечто мистическое. Даже в такой, как эта, в дневниковом бытописательстве, незаметно переходящем, впрочем, в исповедальную прозу.

14.30. Снова в  эскадрильском домике - сегодня я тут обосновался на весь день.
А ведь березы - рыжие! Огненно-рыжие! И вся осень - рыжая... Как такое очевидное не пришло раньше? Как это забылась песня Визбора с теми строчками – «осень- девчонка рыжая, ясная, словно ты»?  В армии и как звать тебя забудешь. Но и здесь бывают светлые минуты, когда всплывает загнанная в глубину память гражданки, студенческих лет, застолий, походов, стройотрядов.   Сейчас она всплыла. Когда ехал по главной рулежке между двумя стенами берез, смотря как облетают листья.
Каждую минуту - несколько...

Разговор в столовой. Сажусь за столик, там уже сидит Н.Н.  Фи-липских. Несколько незначащих пустых фраз, вроде "приятного аппетита". Потом Н.Н пытается  завязать разговор:
-Ну что, Женя, вот и закончилась последняя инспекторская проверка в твоей армейской жизни?
-Для меня ее и не было. Я человек маленький, комиссии мной не интересовались, - улыбаюсь в ответ.
-Да.
Он сводит сухим и понижающимся к концу этого коротенького слова тоном разговор на нет. В его голосе явная, хотя и сдерживаемая злость. Может быть, в моих словах помимо моей воли прозвучала издевка или тоже злость?..
Разносят первое. Беру рассольник: Валя Елецкая,"ой не могу", советует его взять, он с колбасой.
-Игорь Дмитрич Тронтьев, - обращаясь скорее к пространству над столом, чем к третьему нашему соседу, говорит Н.Н., -всегда знает, какой суп надо брать, какой сегодня будет с колбасой, какой без колбасы. ..
-А сам берет щи, - заканчиваю я, и это чистейшая правда, потому что Троха любит щи, чеснок в них крошит...
Н.Н. не отвечает, не продолжает, и тема необязательна, и его ответ тоже. На его лице резиновая улыбка, глаза зеркальные, и мне по старой памяти кажется, что из складок ставшего растянутой резиновой маской лица сочится яд. Пока всего лишь сочится...
За полтора года Н.Н. вышел из себя всего три раза: по поводу брошенного посреди свежеподметенного места окурка; когда Пигалев наступил ему на спину, спускаясь из люка, и когда кто-то из молодых бортмехаников попросил его сделать переходник к удлинительному шнуру СПУ. Последнее было комично.
-Мне предлагает! Мне!- Н.Н. сгорбился, воздел указующий перст, выкатил и остекленил глаза.- Мне! Старшему лейтенанту, до пенсии дослужившемуся!
Сидевшие в курилке захихикали и стыдливо попрятали глаза. Спору нет, для прапорщика и старший лейтенант величина недосягаемая, но… хм...
Зато яду из него вышла цистерна даже за те полтора года, что я знаю. А за те пятнадцать, когда на его лысине сияло клеймо "неудачник"?..И представить трудно.
Все-таки я плохо разбираюсь в людях, потому что в первые месяцы не сумел разглядеть за корректностью, сдержанностью, вежливостью злобное лицо неудачника. Вернее, в первые месяцы я плохо разбирался в армейской системе. Но вот год назад уехал в Польшу по замене Толя 0люшкин, хороший парень, хотя, видно, тоже не простак. А приехал по замене на его место Яичницын, одного возраста с Филипских и Тронтьевым, и тоже старший лейтенант... Господи, как чернили, как обливали Олюшкина дерьмом наши старики! Особенно по-змеиному старался Н.Н. Тогда-то я его и разглядел.
(Забавно выглядела тогда группа РЭО. Всем сорок, лысые, толстые, потасканные неудачники. "Три тополя на Плющихе" - ха! Потом Яичницын ушел  на должность начальника группы в   четвертую.)

... Неудачники. Те, кому  сорок плюс-минус два года. Сколько их? Вот теперь-то Н.Н. выбился в капитаны, но не поздно ли?
Кабаев. Легостаев. Ганченко. Тронтьев. Петров. Яичницын... Как интересно о них всех написать. Исследовать ущемленные натуры, рас- смотреть Филипских под микроскопом, понять, как трансформируется неудачливость, как сублимируется комплекс неполноценности.
Получится /за редким исключением!/галерея монстров. Злобных и вредных неврастеников.
"Тихая серость" - сказал о Ганченко Валера Ситников. Неплохо, неплохо... Но этот серый, тихий, никчемный человечек вовсе не так безобиден, как кажется. Недавно я столкнулся с ним в столовой. Он – хам. Та-
кова /приблизительно/ сублимация его комплекса. "Уж здесь-то, в этой борьбе за стул, меня не обойдут!" Я даже не выдержал, передразнил его, повторив интонацию и слова. Он не обратил внимания, а мне стало стыдно.
Это неудачники, превратившиеся в монстров. Ну, а другие монстры? Тот же Березин, который уж неудачником-то себя назвать не может. Что изуродовало его? Власть, ох уж эта власть... плюс бабий истеричный характер и невероятное самомнение. Вчера мы, бедолаги-нарядники, разговаривали о нем немножко в штабе. Калинин сказал: нервишки, мол, у деда пошаливают  «Сколько прослужил, сколько потрепал их...» Афонько, тот не философствовал, а  выразился просто: ну его на…, и все. Я же считаю, что "дед" просто распустился в последнее время. Материться на весь лес - дело не хитрое, нужно чувствовать себя элементарно безнаказанным, этаким царьком и божком. Уверен, что, введи телесные наказания, Березин первый бы занимался рукоприкладством. Как сейчас обкладывает в порядке профилактики матом, так бы просто и бил…
А Полубояринов? Вот находка, вот где образ для сатирического романа, для «романа ндравов». Живой прототип, Панталоне... Хватит ли у меня силенок хоть сколь точно, правдоподобно, живо его описать? Сомневаюсь.
А прапорщики?..