21.  ОКТЯБРЬ 1973 ГОДА


8 октября.
Сейчас восьмой час вечера, и вот, наконец, в первый раз за сутки я могу что-то соображать. Туман   внезапно родившегося желания застилал все. Я не жил, я бредил, и думать о чем-либо связно не мог.
Но вот три часа Басараб улыбнулся - наверно, забавный  был у меня вид, когда   истуканом торчал перед ним, не в силах вымолвить ни слова, и сказал:
-Надо, конечно, съездить...
Что сегодня был за день? Солнце светило или шел дождь? Кажется,  собирался дождик, но так и не собрался, потому что я собирался взять на стоянку плащ, но не взял. Помню, на прокрутке машин над стоянкой  кружились облачка желтых березовых листьев, сорванных смерчами винтов.
Идея поездки родилась вчера, когда, запутавшись наедине с собой, я брел под дождем с почты и встретил Ситникова. Как ты?.. А ты?.. А мне бы сейчас в Москву, говорю. Причем, говорю совершенно неожиданно для себя. Еще секунду назад я об этом не думал, я думал о том, как бы поскорее написать и отправить письмо. А через секунду, выпалив неожиданное, понимаю: письма суть все-таки кривые зеркала, почтовая канитель может тянутся еще сколь угодно долго, но к ясности мы так и не придем. Надо ехать самому!
Эта внезапно родившаяся мысль погрузила меня в бесплодный сон наяву. День, начатый энергично, с четкими планами, выродился в дымную грезу на диване. Часов в пять зашел Ситников. Я посмотрел на него ошалело: откуда здесь взялся Ситников? Я был в другой реальности, существующей параллельно с этой, прибыловской, но живущей по другим законам... Появление Валеры вернуло меня в нашу общую реальность, и законы этой реальности проявились грубо и обыденно:
- Ну и накурил же ты! Аж в глотке першит. А я вот спирт принес…
- Спирт?..  Давай.
На закуску - холодная вода из ведра и горбушка черного. Поехали по первой. Пошел, пошел разговор... По второй. Стук в дверь. Голос Ирины. Валера пытается спрятать бутылку, но  не успевает.
-Можешь не прятать, - говорит его жена совсем мирным тоном, просит ключ от дома и уходит. Я, конечно, ничего не замечаю...
Семь, пора на ужин. По третъей? Пожалуй... Хлеба уже нет, одна вода. Идет лихо...но для моего товарища - эта последняя капля. Он теряет над собой контроль:
-Я - готов… Начинается детская стадия. Спок пишет: застенчивый  ребенок, набравшись  смелости, выпаливает все сразу, потом ему трудно решиться па такое... И еще у меня язык заплетается, распухает во рту и ворочать его трудно...
-Ну, опять! Это прошло. Зачем приписывать себе комплексы, которых уже нет?
Смех. Про такой говорят – «пьяный».
-Ты просто расслабился.
-Это я у тебя расслабился...
-Нужно собраться!
-Да, да... Однажды, в школе еще, я должен был идти на свидание... А перед этим выпил с братом полбутылки водки...
-Это тогда!.. Можно себе представить, что с тобой...
-Чего я только не делал - и под кран голову совал, и ... ну, все -все... Представляешь, Жень, когда я пришел, она ничего не заметила. Я твердил себе: надо, надо, надо...
-А я знаю, почему ты расслабился...
-Хм...да, я тоже знаю...только не говорю...
-Я знаю, что ты знаешь, знаю, почему ты не говоришь,..
-Хорошо, что ты понимаешь меня, а я тебя...
Разговаривая таким образом, мы все же одеваемся, выходим из дома и движемся в сторону столовой, однако Валере трудно держать нужное направление.
-Ну, ну!- говорю я и сильно несколько раз  хлопаю его по спине. -Соберись!
-Хребет сломаешь… Ты... старше… поэтому я до… должен тебя... тебя ув-важ-жать...
- Можешь не уважать.
В столовой Валера все-таки собирается, и ужинаем мы нормально. И до дома обратный путь проделываем нормально. Останавливаемся около его крыльца.
-Горит свет? Горит. Нужно еще немного походить. И как ты можешь курить?..
Я стою, прислонившись к сараю, и курю. Валера кружит возле, предлагая мне осмыслить вычитанную откуда-то фразу:     "Для мота деньги жизненно необходимы. Дни - тонкая вуаль, слегка прикрывающая удовольствия». Интерпретация не увлекает. Бросаю папиросу и иду домой. Валера идет за мной. Садится на кухне. Он увлечен фразой...
Ставлю чайник:
-Чайку погоняем.
-Лучше кофе.
-Хорошо, ты будешь пить кофе, а я чай.
Пока я занимаюсь несложным холостяцким хозяйством,    Валера обсасывает свою фразу. Перевожу разговор:
-Хорошо бы завтра все решить и завтра же уехать...
Наливаю в чашки чай и кофе.    Наливаю себе спирту, предлагаю Валере.
-Нет!!!
Я чокаюсь со столом, лихо пью:
-Ну, Евгений Денисович, чтоб завтра все вышло...
Валера пьет кофе, и, кажется, что он хочет закрыть чашкой лицо.
-Еще кофе?    
-Нет...
-Спокойной ночи.
-Спокойной ночи.

...А сегодня, четыре часа назад, Басараб сказал: «Нужно съездить». Рапорт написан давно, подписан Спириным и  Самоквитовым и лежит у него на столе...

За что я уважаю Басараба, так это за то, что он не матерится и никому не "тыкает". Если и обратится на "ты", то в обстановке, исключающей служебную официальность. Но бестолков он на редкость .Да и трусоват, по всей видимости.

Пишу уже на следующий день. Сегодня мы из лесу вышли - я, Спирин, Самоквитов, Харчевников и некто Ширшов, приехавший из Монголии на замену Ложкину.
Глядим, возле штаба стоит «Волга» Басараба, а рядом - он сам и Кузнецов. Самоквитов выругался:
-Сейчас заставит назад идти.
/Мы рановато на обед отправились, да и вообще, мало ли какие соображения могут быть у начальства!/
Но, оказывается, начальству нужен я.
-Только сейчас был у командира,- говорит мне  Басараб и показывает толстую тетрадь. Вижу мою подчеркнутую фамилию и стрелку, отходящую от нее и упирающуюся концом в жирное слово "нет". - Он не разрешил. Сказал: был в отпуске, от, и нужно было в отпуске устраивать свои дела. Сказал: у него демобилизация в феврале, от, там положено пять суток, от, а сейчас он может отпустить за мой счет, от.  Сказал: как же это вы ходатайствуете, от, я выговор получил, от. Нельзя.
-Мне очень нужно съездить!- говорю я с нажимом. 
-Я понимаю, что нужно, - говорит Басараб. - Но был в отпуске, нужно было этим заниматься.
-Ты в отпуске этим занимался? - спрашивает Кузнецов.
-Но...
-Вот и хреново, что не занимался! - орет Кузнецов.
/Я же хотел только напомнить, что в отпуске-то я был в феврале, а сейчас, слава Богу, октябрь.../
-Но, товарищ майор, - говорю я, обращаясь то ли к Басарабу, то ли к Кузнецову, - могут же быть непредвиденные обстоятельства. Мне в воскресенье отец позвонил. Сейчас там у меня решается такой вопрос, как квартирный...мне нужно там быть, здесь я ничего не могу решить, у меня нет информации...
-Да я понимаю, - тянет Кузнецов. - Понимаю, что тебе надо быть там. Вот черт, я-то этого не знал, я-то другое говорил, что тебе о работе...
Самоквитов смотрит на меня сочувственно:
-Что же можно сделать? Как-нибудь три дня, да два дня отгулов...
-Ты пойди к командиру и объясни ему это, - говорит Басараб. - Я понимаю, квартирный вопрос, это самый такой сейчас вопрос, от. Я бы тебя за свой счет отпустил и билет бы тебе на поезд купил, от...
-Пойди к командиру, - советует и Кузнецов,- Так и говори, что вот, мол, прямо вчера отец позвонил, так-то и так-то...
-К командиру?.. А как обратиться?
-Товарищ подполковник, разрешите обратиться с разрешения командира эскадрильи. Обратись, я разрешаю.
-Только сейчас не ходи, - говорит Кузнецов. - Он сейчас там кое-кого чистил. Вообще-то не вовремя мы попали.
-Да..., - вздыхает Басараб. - После обеда иди, он сейчас пообедает, успокоится.
Разговор замирает. Поблагодарив, отхожу, а начальники остаются обсуждать свое.
В столовой занимаю место Самоквитову. Он продолжает сочувствовать:
-Ты узнай приемные часы, одень общевойсковую форму...
После обеда иду узнавать. Возле штаба стоит Шелег, живот вперед руки в карманах, сигарета в зубах. Отдаю честь.
-Ты куда?
-Узнать приемные часы командира полка,
-Зачем?
-Обратиться с разрешения командира эскадрильи. 
-Ты рапорт писал?
-Писал. Лейтенант Панов.
-Я в курсе дела. Командира не будет. Он уехал. Завтра вечером будет. Ты в отпуске был? Нужно было тогда. Как же командир эскадрильи ходатайствует? Пойми, два года служишь, а отпускай тебя... Пойми, люди но 25 лет служат и никуда не ездят. Думаешь, ты один такой? Сейчас вообще пришла шифровка, что никого не отпускать.
—Но могут же быть непредвиденные обстоятельства...Мне отец позвонил. Товарищ подполковник,  понимаю, что моя просьба не имеет законных оснований, но мне очень нужно съездить. Понимаете...
-Пиши бумагу на два выходных. В пятницу вечером уедешь, в воскресенье вечером приедешь. Ну ты пойми, что как тебя отпускать в рабочее время. Люди по…
Шелега отвлекают. Я некоторое время тупо топчусь, сам не зная, о чем бы я еще хотел с ним поговорить, но он уходит. Тащусь на стоянку.
-Ну, ты ходил? - встречает меня Самоквитов.
Рассказываю.
-Ну, из двух дней можно сделать четыре. Два выходных да два отгула...
-А нельзя ли сделать помимо них?
Даю понять Самоквитову, что готов удрать, если он дает мне два отгула, честно ставлю его в известность и принуждаю высказать свое отношение - покроет ли он, выдаст ли с головой, а также выясняю попутно, не было ж соответствующего кулуарного разговора среди начальников.
Самоквитов высказывается осторожно, но достаточно ясно:
-Помимо?.. Видишь ли, как помимо... Ты ж понимаешь, случись что, дорожное какое-нибудь происшествие, как потом отвечать?..Командир на это не пойдет.
Самоквитов тоже не пождет и, в свою очередь, честно меня предупреждает: если мое отсутствие обнаружится, покрывать он не будет.

Среда. Командир приедет только сегодня вечером.

В четверг утром, собираясь к командиру, подхожу на плацу к Шелегу.
-Товарищ  подполковник, разрешите обратиться с разрешения командира эскадрильи. Вы со мной, если помните, разговаривали позавчера.
-Да.
-Товарищ подполковник, нельзя ли будет к двум выходным дням прибавить два отгула?
-Я не могу решить. Обращайся  к  командиру. Скажи, что есть отгулы. Обращайся к командиру.
-А сейчас можно?
-Не знаю.

Шумских в кабинете планирования. Я чувствую себя как перед защитой диплома. Как мне с ним разговаривать? Как половчее выступить в роли  просителя? Пока я переминаюсь около двери, Шумских уходит в сноп кабинет.
В кабинете планирования работает команда, готовящая схемы, таб-лицы, графики к новому учебному году.  В ее рядах - наш Гунченко. Вызываю его в коридор и робко спрашиваю:
-Слушай, сейчас к  Шумских можно подойти? По личному вопросу.     -А чего, подойди. Он мужик хороший, спокойно поговорит. Чего же ты сразу сейчас не подошел?
-А как у него настроение? -Вроде, хорошее. Разговаривает.
Командир возвращается, но его до двери кабинета провожает Шелег, и сунуться я не успеваю.
Шумских садится за стол и тянется к бумагам. Я вхожу в кабинет на негнушихся ногах и направляюсь к столу,  но меня опережает писарь четвертой эскадрильи. Стремительно  ворвавшись из коридора, он чуть не бегом подлетает к командиру, отдает ему  папку с какими-то бумагами... Писарь еще отдает честь, а я уже стою за его спиной.
Подполковник смотрит на меня вопросительно.
-Товарищ подполковник, разрешите обратиться с разрешения командира эскадрильи. Лейтенант Панов.
В этот момент работающая команда бешено застучала молотками.
-Кто? - поморщился Шумских.
-Лейтенант Панов.
-Слушаю.
-Товарищ подполковник, позавчера у вас был мой рапорт… мне очень нужно съездить домой, в Москву... у меня там решается такой вопрос, как квартирный... может быть, несколько лет жизни будут зависеть...
-Почему вы решаете свои личные дела со мной? - перебивает мое блеянье Шумских. - Решайте их с командиром эскадрильи.
-Товавищ подполковник, но ведь вы не  подписали рапорт…
Я обескуражен. Вот это поворот! Выгляжу я, видимо, очень глупо, тем более, что в беспамятстве сделал несколько лишних шажков к столу чуть не упершись в него животом. Шумских  смотрит вопросительно,   но совсем равнодушно.  Он безучастен. Я молчу...
-Правильно, нее подписал.  Служите два года, а ездите устраивать свои личные дела, как будто сложите двадцать пять.
-Товарищ  подполковник!.. У меня есть два выходных и два отгула! Разрешите мне съездить на эти четыре дня...
-Еще раз повторяю, почему вы обращаетесь ко мне? Пусть зайдет  командир эскадрильи.
-Разрешите идти?
-Пожалуйста.

По дороге к штабу эскадрильи я пытаюсь сообразить, в чем дело. Скорее всего,   Басараб не сопроводил рапорт никаким пояснением и при отказе даже не попытался  мне помочь, похлопотать. Поэтому Шумских не понял, как это командир эскадрильи "ходатайствует по существу рапорта", а потом легко отказывается от своего ходатайства. Теперь же он Басарабом и вовсе недоволен, потому что он взвалил на меня все хлопоты, разрешил идти к командиру с делом, которое обязан был разрешить сам...
-Ну, что? - с живейшим любопытством спрашивает в штабе Кузнецов. - Ходил?
-Ходил. Он сказал, чтобы командир зашел. 
-Ну?
-Сказал, почему это я решаю свои личные дела с ним, а не с командиром эскадрильи.
Глаза начштаба вылезают из орбит, он чешет затылок и при этом кое-что произносит.
Что же его так поразило, черт возьми?! Убей, не пойму!
В штабе появляется Басараб.
-Ну, что? Ходили?
-Ходил,    товарищ майор. Командир сказал, чтобы вы к нему зашли. Сказал, почему я решаю свои личные дела с ним, а не с вами.     Басараб заметно засуетился:
-Хорошо, хорошо, хорошо...
Нужно уходить,    но я продолжаю говорить,    и замолкаю, только еще раз объяснив Басарабу причины, по которым я прошусь в отпуск,  напомнив про два выходных и два отгула, про четыре дня, то есть… Нужно же, черт возьми,   вложить в него информацию!
-Хорошо, хорошо,- суетится Басараб. А вот слышит ли меня? Понимает ли? Не уверен.
На крутых ступеньках штабного   крыльца обгоняю Кузнецова. Он все еще произносит непечатные фразы, а потом добавляет:
-Во... Сейчас еще этот пойдет, «дыню» получит...
-Вот именно, товарищ майор. Неудобно...
-Ничего... Прочихаемся! Прочихаемся...
Умора!
В четыре часа на стоянку звонит Кузнецов:
-Панов, зайдите в строевой отдел, получите отпускной билет. Но не  раньше полшестого!
Подробностей не знаю.

16 октября.
Я возвращаюсь   в Прибылово поездом №32 Москва-Хельсинки. Поезд этот в некотором роде особенный: кроме финнов, на нем обычно в вагонах, идущих только до Ленинграда,  бывает много разных иностранцев. Но ресторана в поезде нет: ехать-то одну ночь. Зато есть буфет.
Вот около полуночи / поезд отправляется из Москвы в 23.40/ диктор объявляет по радиосети следующее:
-Уважаемые пассажиры! К вашим услугам в вагоне №10 работает буфет. В нем вы найдете все для того, чтобы ваше путешествие было приятным. Посетите наш буфет. Добро пожаловать!
То же самое - по-английски. Отчетливо слышу "велькам". Приятный такой, задушевный баритон.
А почему бы и не сделать путешествие приятным? Тем более, что пить хочется. И я отправился /в идущем быстро поезде нужно именно отправиться, а не просто пойти /в вагон№10,соседний, по счастью.
Буфет располагался в закутке площадью примерив с два купе. За прилавком орудовала тетка без всяких признаков импозантности. Она бойко резала колбасу, откупоривала бутылки, отмеряла мензурочкой дорогие граммы коньяка, копошилась грязными пальцами в тарелке с мелочью; не отходя, как говорится, от кассы, мыла под краном стаканы - в общем, трудилась в поте лица.
Я смиренно стал в хвост небольшой очереди, напряженно рассматривая ценники, качающиеся на шнурке, протянутом над прилавком. Половины из того, что значилось в ценниках, не было, конечно, на самом деле; похоже, что ценники были повешены раз навсегда в незапамятные времена.
В закутке толпились мужички, употребляя, в основном, сухое и бутерброды с сыром. Впрочем кое-кто, из отпускников, наверно, пил и коньячок. Лимонаду или минеральной? - решал я, и тут с треском отлетела к стенке дверь тамбура, раздалось ржанье, и в буфетный закуток ворвалась компания из четырех иностранцев - девушка, два хиппиобразных парня и джентльмен средних лет. По инерции разбежавшаяся компания едва не
смяла мужичков со стаканами, но сумела затормозиться. Наступила тишина.
Несколько секунд туристы  осматривались, а потом тесный буфетик потряс залп громового хохота.
-Велькам... велькам... велькам...,- давясь смехом, содрогаясь, качаясь, повторяли иностранцы.
Успокоившись, они весело заняли места в хвосте очереди. Еще бы, такое приключение! По присущей туристам легкости, они охотно включались в эту азиатскую игру, чтобы потом, дома, было что рассказать.
Я пил свой лимонад и не мог разобраться, что же меня мучает больше - злость или стыд?..
Никто из стоявших в буфетном закутке наших мужичков на туристов даже но взглянул. Их, туристов, просто  не   заметили.

Вечер после наряда всегда хорош,  даже если завтра понедельник и наряд убил два выходных. Когда тоска (а иногда и комар) наряда кончается, хочется петь, плясать, разгадывать «кроксворды», пить пиво, улыбаться женщинам, подмигивать звездам, разговаривать с друзьями...
Я лечу домой сквозь легкую, пушистую снежную пыль. Я дома, я затапливаю печку, завариваю чай ...и останавливаюсь посреди комнаты.
Печка. Чайник. Лампа с зеленым абажуром. Газеты. Раскрытая тетрадь. Окурки. Стаканы с остатками кофе. Конверты. Недописанные письма. Разбросанная одежда. Шахматы. Сапоги. Книги. Спички. Погасшая трубка. Сбитая постель. Портреты. Карты Москвы. Полки. Будильник. Свечка.     Провисшие шторы.
Пыль на полу. Запах дыма. Плач ребенка за стеной. Беготня кошек и крыс на потолке.
Мысли. Одиночество. Я.

Ручка. Раскрытая тетрадь.
Хочется записать всю жизнь. Навечно сохранить мысли, чувства, настроения. Сохранить слова людей. Стук капель по крыше. Плач ребенка. Написать обо всем, чтобы ничего, ничего, ничего не пропало.
Но это невозможно. Какая грусть!..