22 . ПАТРУЛЬ


Это для меня пытка. Сутки пытки.
Придраться к солдату ни за что, ни про что невозможно. Завидев патруль, любой солдат моментально приводит себя в божеский вид: застегивает воротник, который, как правило, расстегнут, оправляет ремень, бросает, если он курил, сигарету, вынимает руки из карманов, сажает на место лихо сбитую пилотку. И, подходя к патрулю, смотрит честными глазами, ухмыляется чуть-чуть и спокойно отдает честь. Придраться не к чему. Не будешь же разыгрывать из себя злопамятную подозрительную ищейку: вот, мол, за пятьдесят метров до встречи у тебя был небрежный вид. Глупо будет и гнусно.
Каждый солдат за службу хотя бы раз ходил в патруль. Возможно, он попадал вместе с кем-нибудь из двухгодичников или с кадровиком-неслужакой. Поэтому солдат хорошо знает об установке, получаемой на инструктаже начальником патруля.
А установка эта такова: как можно больше записывать нарушителей воинской дисциплины из солдат и сержантов. У коменданта гарнизона, в комнатке дежурного по караулам, где начинают и где заканчивают свой путь патрули, есть книга установленного образца: "Книга задержанных за нарушение воинской дисциплины в гарнизоне Прибылово". Тоненькая такая тетрадка большого формата. Отходил свои сутки - будь добр записать в нее задержанных тобой.
Плохо, если патруль, отдежурив сутки, никого не изловил.  Изредка это проходит без последствий, но, как правило, не проходит. Вот, допустим, конец месяца, и коменданту гарнизона срочно требуются материалы по дисциплинарной практике, по несению патрульной службы. Комендант берет книгу. Глядь, а за иные числа нет задержанных. Кто был начальником патруля? Смотрит книгу нарядов - там все-е-е записано! Вызывает начальника. Почему нет задержанных? Начальник патруля, представ перед Кузнецовым, вяло или убежденно оправдывается, но позиция его проигрышная, заранее можно сказать. Напрасны ссылки на то, что полк отличный, гарнизон отличный, поэтому серьезных нарушений быть не может. А за мелкие нельзя же всех подряд записывать, ведь так всех можно записать; ну, сделал замечание и отпустил, солдат ведь  исправил  недостатки. Или в последнее время появилась мода: начальник патруля записывает в книге: "За время моего дежурства серьезных нарушений воинской дисциплины в гарнизоне не было," - и расписывается. Теперь коменданту и искать не надо.
-Как?!- гремит Кузнецов. - Патруль, мать вашу, отдежурил сутки и никого не задержал?! Патруль службу не нес!
Кузнецов с позиции старого служаки и начальника рассуждает совершенно правильно. Он рассуждает: человек службы не понял. А чтоб понял, отправляет в наряд еще раз.
Действительно, человек службы не понял. Почему? Да потому что поглотившие армию формализм и показуха диктуют свои  жесткие правила. Тебя назначают начальником патруля. Делай, что  хочешь, болтайся, где угодно, отлынивай от выполнения уставных обязанностей, как можешь, но чтобы в конце дежурства все было нормально, чтобы выход был именно таким, какой от тебя ожидается. То есть, если ты начальник патруля, будь добр записать в книгу нескольких задержанных. Для отчета. Для "галочки". Для плана. Есть зафиксированный на бумаге результат,  значит, службу ты нес. Кто докажет, что ты сидел с патрульными в их казарме и болел за "Спартак"? 3апищи нескольких человек, и тебя оставят  в покое, и все будут довольны. Коменданту есть на чем составит отчет для начальника гарнизона. Начальнику гарнизона, соответственно, достаточно материала для отчета перед штабом армии. И так далее. Не трогают начальника, он не трогает коменданта, комендант не трогает начальника патруля. Служба несется бдительно, нарушения воинской дисциплины искореняются, полки объявляются отличными.

Так что патруль снаряжается не только ради  поддержания в гарнизоне дисциплины. Патруль, к тому же, или, может быть, в первую очередь – средство из арсенала армейской педагогики. Патруль – еще один мощный пресс, давящий солдата. Зачем же его давить? Затем, чтобы превратить в безотказный винтик военной машины, машины подавления, которой является армия.
Простейшей деталью этой машины является солдат. Чтобы вся огромная машина работала безупречно, самый маленький винтик должен быть абсолютно надежен. Но солдат человек, а люди ошибаются. Следовательно, нужно довести его действия до полнейшего автоматизма, добиться от личного состава определенной и однозначной реакции на каждую команду. Однако человеческая способность к мышлению и сомнению препятствую автоматизму, тогда как идеальный солдат – это нерассуждающий солдат. Не думать, а  выполнять – вот что от него требуется. Значит, нужно отучить его от вредной привычки мыслить,  целенаправленно подавить его индивидуальность, его личность, превратить в робота. Только на такого солдата могут положиться вооруженные силы. Его необходимо взрастить, взлелеять, воспитать. Этим и  занимается армейская педагогика, опирающаяся на воинскую дисциплину.
Статья 5 Дисциплинарного устава гласит:
«Каждый начальник обязан воспитывать своих подчиненных в духе  неуклонного выполнения всех требований воинской дисциплины, развивать и поддерживать у них сознание воинской чести и воинского долга, поощрять достойных за проявленную разумную инициативу, усердие, подвиги и отличия по службе и строго взыскивать с нерадивых».
Очень знаменательно, что усердие и подвиг поставлены в ДУ рядом и по существу приравнены друг к другу.  Но разве подвиг можно понимать как нечто  требующее поощрения с  чьей-то стороны? Или в глазах начальника подвиг подчиненного есть лишь высшее  проявление служебного рвения? Наиусерднейшее усердие?..
Звучит, конечно, дико, но такова система. Она, естественно, приводит к самому непроходимому, тупому, злостному формализму на всех уровнях, на всех ступенях иерархической лестницы, во всех делах и начинаниях. Она порождает кипучих бездельников, демагогов, мастеров показухи, закоснелых чинуш, военных бюрократов – «армейских дубов». Но она такова, ибо армия, как никакая другая система, формализована в принципе. И неформальные группы, и неформальные лидеры здесь, по-видимому, невозможны. Человек - это его погоны и его должность. Субординация и дисциплина, при всей внешней их стертости, незыблемы. При любых соотношениях знаний и индивидуальных качеств майор значит больше, чем лейтенант.

Армейская система на редкость консервативна и, следовательно, стабильна. Стабильность внешняя прежде всего определяется ее статутом "государства в государстве", необходимостью постоянного поддержания вооруженных сил "на взводе". Чтобы армия оставалась армией и всегда была способна выполнить то единственное, что от нее требуется, майор должен значить в любом отношении больше лейтенанта. А это определяет уже внутреннюю стабильность армейской системы.
Естественно, что подобные системы не любят возмущений, быстро возвращаются в положение равновесия, сминая при этом возмутителей спокойствия. Инициатива - даже разумная, полезная - если она нарушает состояние покоя, рикошетом бьет по своему носителю.
Пойми   службу!  Не нужно разумной /и естественной, казалось бы/ инициативы - лозунга об отсутствии в отличном полку нарушении воинской дисциплины. Армия стоит на противоположном. Она зиждется на постоянной борьбе с нарушениями любого вида, могущими подорвать процесс превращения человека в безотказное, нерассуждающее быстродействующее орудие убийства. Приемлем только лозунг постоянной борьбы, постоянного давления, постоянного искоренения. Пойми службу! Пойми, что две-три фамилии, занесенные тобой в книгу, станут фундаментом, на котором в конце концов воздвигнется здание отличного полка. Пойми, что твоя инициатива не нужна, что, разумная в другом месте, рамках другой системы, здесь не только не разумна, а и вредна. Не нужно вообще никаких инициатив. Хорошо лишь то, что попадает в «струю».

Конечно, Кузнецову до сих тонкостей далеко. Но он чует нюхом, что нужно, а что нет, он чувствует, что следует делать, чтобы попасть "в струю". И, обладая к тому же колоссальным опытом, он разделяет и властвует в гарнизонной службе.
Летом, например, даже трех задержанных тобой было мало. 5-10 человек требовалось принести в жертву ненасытной книге. За двоих Кузнецов вторично погнал в наряд одного штурмана-трехгодичника, который именно так и рассуждал: мол, сделал замечание, недостатки были устранены, но не всех же подряд записывать... Парень полез не в свое дело, проявил инициативу.
Зимой установки становятся менее жесткими. То ли в самом деле нарушений меньше (в самоволку бегать холодно), то ли план по задержаниям уже выполнен, но  зимой двоих-троих пойманных солдат достаточно.
Так вот, солдаты, разумеется, знают об установке, получаемой патрулями, знают, что погорят патрули, если не запишут требуемого числа нарушителей. Знают, что иной раз начальник просто по необходимости хватает солдата, которого спокойно отпустил бы,  кабы выполнил план. Некоторые солдаты пытаются сыграть на этом, на план с усмешкой намекают, другие подчеркнуто-вежливо, презрительно отдают документы, а кое-кто озлобляется и прет, что называется, «в дурь».
Мне попадались всякие. Трудно быть патрулем, трудно найти верный тон. Иной раз - каюсь – «записать» нужно действительно позарез. Записываешь, а паренек симпатию в тебе вызывает, отпустил бы сразу. И получается,  что придираешься. Другой раз начинают огрызаться. Этих записываю сразу, без разговоров. Играем в одну игру, так будь любезен соблюдать правила. Что я внутри этой системы, что ты. Мое положение и так достаточно двусмысленно.
Кого я  никогда не отпускаю - это горе-бунтарей. Тех, кто демонстративно не бросает курить, не отдает честь, не застегивается. Я имею право требовать от других соблюдения правил, если уж поневоле играю сам. Иначе все превратится в пошлейший фарс, в котором я буду играть столь жалкую роль, что хоть шутовской колпак надевай!

Помню, каким ужасным был для меня первый патруль. Он же – первый наряд в моей армейской жизни. Конец декабря 72-го года,  мерзкий день: то дождь, то изморозь, слякоть,  одним словом,  отвратительный день во всех отношениях. Я ходил по второму маршруту, целый день ходил, целый вечер ходил. От КПП - до почты, от почты до КПП, от КПП... Сачкануть и в голову не приходило. Хорошо помню ломоту в пояснице и резь в плечах от тройного слоя погон: на рубашке, на кителе, на шинели. Под непривычной тяжестью пистолета неумело надетая портупея нелепо съезжала набок, перекашивалась, вобщем, сидела на мне, как на корове седло. Идиотское состояние, и  я впал в тихое отчаяние. В довершение всех бед я потерял свою красную повязку с надписью "Начальник патруля", и мы с солдатами долго бродили по шоссе, пока не нашли этот знак касты. Солдаты - может, хорошо для первого раза, а может, и плохо - тоже были новичками, только что приехавшими в часть. Они обреченно ходили вслед за мной, пока часов в десять вечера я, наконец, решился и повел их греться к себе домой.
На следующий день подморозило, и мы мерзли пуще прежнего, но бродили, бродили, бродили…От КПП - до почты, от почты до КПП, от... В половине шестого вечера эта пытка закончилась.
Дежурным по караулам был Зиборов.
-Ну, записывай, - сказал он и подсунул мне тетрадь.
Конечно же, записывать мне было некого. Я даже не знал, как к солдату подступиться, а уж изъянов в обмундировании и прочем подавно не замечал. Да и откуда было знать?
Видя, что я стою столбом, Зиборов усмехнулся:
-Что, нет никого?
-Да нет... Сегодня... сегодня же все были в гарнизоне, убирались.
-Плохо...
Но – сошло. Думаю, по двум причинам. Во первых, с Зиборовым у меня сложились интересные взаимоотношения. Он сам познакомился со мной после прошлогоднего ноябрьского вечера:
-Юра.
-Женя. Но неудобно так. Все-таки - капитан,- сказал я.
-Мы же с тобой не на службе.
Ну, Юра так Юра.
-Мне очень понравилось, как ты читал. Слушай, вот мы к 5-му декабря ставим концерт, я тоже хочу что-нибудь... изобразить...Ты мне не поможешь?
Не помню, что я тогда ему ответил, скорее всего, охотно согласился помочь, но знакомство наше осталось клубным. Командир экипажа Юра Зиборов вскоре стал командиром отряда. Меня он не узнавал, никогда со мной не здоровался, но сейчас, видимо, вспомнил, что со мной на "ты".
Во-вторых, в самом деле в гарнизоне наводили марафет. Ждали Кутахова, и солдаты целое воскресенье драили, вылизывали, скоблили... Кутахов, конечно, не приехал.
/Сколько раз он собирался приехать за мои  два года, сколько раз вылизывали - и сосчитать не могу. Можно подумать, что командование периодически встряхивает таким невинным способом успокоившиеся гарнизоны...
Однажды, впрочем, он приехал. Это было до меня. Посещение Кута-хова, надо полагать, навсегда вошло в историю полка. Еще бы! Вот что  случилось.
Главком почему-то не прилетел, как это делается обычно, а подъехал на машине со стороны Выборга. У КПП его торжественно всретил Нигматулин. Рапорт, приветствия и все такое прочее....и вдруг Кутахов замечает возле самой двери КПП кучу дерьма. Непостижимо, согласен, но факт!
-Что же ты, Нигматулин? По русскому обычаю разве этим полагается гостей встречать?
Бледный от стыда, страха и ярости полковник каким-то чудом нашелся:
-Я татарин, товарищ маршал.
- Смотри... Я юмор ценю. Но если еще раз...
Каково! /

...Впрочем, я отвлекся. Так вот и прошел мой первый наряд, мой первый патруль.
Второй патруль был уже в апреле 73-го. В воскресенье заступают два патруля, но на понедельник остается один. Инструктажа по причине отсутствия Кузнецова в пятницу не было, хотя я целый день летал на списание девиации и на инструктаж все равно бы не попал. Фомин, второй начальник, тоже не знал, остается он или нет. Проблема разрешилась стихийно: мне достались патрульные от ПАРМ, а они по заведенным порядкам наряжаются только на воскресенье. Фомину нужно было оставаться на понедельник, но сомнения, все же, были... у него, главным образом. Но в понедельник опять вмешалась стихия: я проспал. Вскочил, напялил техническое, полетел на плац, оттуда в клуб, куда все пошли, и на крыльце комендатуры увидел одетого для патруля, все еще сомневающегося Фомина. Но все уже было ясно: ходить ему.
Солдатики попались ушлые  - один "старик", другой вовсе " дед". Они спасли меня от ревностного выполнения служебного долга, затащили в казарму к телевизору, потом греться в курилку, потом... Несерьезный вышел наряд, несерьезный...
Третий патруль выпал в июне, в купальный сезон. Инструктаж я по- лучил подробнейший: ходить по пляжу в Ключевом вдоль всего берега, а в гарнизоне присутствовать только во время танцев.
Ребята хорошие попались. Весело мы ходили, приятно, только много очень - маршрут длиннющий. Из конца в конец Ключевое пройдешь -уже ноги отсыхают. День был прекрасный, места - заглядение. Ребята в первый раз за службу попали на целый день к морю. Радовались, как дети, на рыбок смотрели.
Самовольных купальщиков мы не поймали, купаться было холодновато, но интересные моменты были. Уже перед самым финалом, возвращаясь в гарнизон, увидели идущих навстречу солдата и курсанта. Они нас тоже увидели и свернули,
-Стой! - кричу.
Вздрогнули, сгорбились, идут.
-Стой!!
Остановились!!! До меня - 30-40 метров, неужели же я за ними побегу? Остановились, ослы, олухи!
/Харчевников, когда я ему рассказал назавтра, глаза вытаращил:
-Курсант? И не убежал? Ну и дурак! Я с водкой из магазина от патруля бегал!/
Подходим. Смотрят зло, затравленно. Приказываю следовать назад, в гарнизон, записываю под соусом самовольной отлучки. Поплелись понуро.
Хорошо помню первого остановленного мною солдата. Идет с девушкой. Форма повседневная, и грязная, аж жуть. /С 19.00 в субботу до отбоя в воскресенье положена парадно-выходная форма одежды./ Подзываю. Спрашиваю, почему в таком виде? Отвечает длинно и невразумительно. В таких случаях всегда отвечают длинно и невразумительно. Спрашиваю документы. Документов нет. Их тоже  никогда нет. Называет себя и клянется, что честно. Берусь за ручку,
-Может, не надо записывать, товарищ лейтенант? (И записывать тоже  никогда не надо.)
-Надо. Форма грязная, документов нет. Я же не отправляю вас в казарму, учитывая обстоятельства.,.
Понял. Откозырял. Отошел.
Это было преодоление психологического барьера! Наконец-то я вступил в игру, наконец-то я, офицер, смог придраться к солдату!
В тот день провожали на целину шоферов. Они, само собой, были хороши, их товарищи-провожающие тоже. С ними занимался батальон. Сначала на танцплощадке крутился командир автороты, потом всему батальону объявили построение. Мужики уезжали в четыре утра, им было на все начхать, потому что уехали они бы даже с губы. Ни мы, ни второй патруль их не трогали...
Тогда я записал 7 человек. Технология выполнения плана очень проста. Нужно встать возле столовой, ибо все пути солдат в гарнизоне ведут к столовой. Приближаясь к кормушке, солдат забывает уставы. Тут и бери его голыми руками...

Четвертый патруль был неинтересным. Середина недели. Почему-то наряд в обычный день и за наряд не считается. Странно, наряд в любом случае наряд: все одно - каторга. Парень попался скучный, унылый, говорить с ним особенно не о чем было. Скука была адская, жара. Записал положенное количество нижних чинов.
Помню только забавное. Валялись на пляже, я бросил фуражку рядом на травку, а когда надел, ощутил сильное жжение во лбу. Сорвал фуражку - рыжий муравей. Убил. Надел фуражку. Снова  кусаются! Муравьев оказалось очень много, штук двадцать. Я их давил, но они даром жизнь не продали: искусали мне голову.

Пятый патруль был в самом конце лета, в последних числах августа. С вечера смотрели в казарме "Поединок", днем ходили по лесу, искали грибы. Но не было грибов, не было их в этом году вообще.
Патруль этот выпал мне случайно: должен был заступать Денежников, но ему неожиданно запланировали полеты. Стали наскоро искать замену и ткнули пальцем в мою фамилию. Я пошел в наряд в третий paз за август.
Три наряда в месяц - это все-таки многовато, В столовой я хотел было пожаловаться инженеру. Смотрю - он сидит, Самоквитов. Подхожу. Такое впечатление, что оба сильно на взводе.
-Что скажешь? - спрашивает Березин, отрываясь ото щей.
-В патруль меня сегодня, - начинаю я ,но только собираюсь приступить, собственно ,к жалобе, как Березин перебивает:
-Ты на выпуске сегодня был?
-Был.  - Я недоуменно смотрю на Самоквитова. Он что, не видел меня? Мы вместе с ним были на стоянке в 7 утра, машина улетела, мы поехали на завтрак, потом по домам. Но заместитель невозмутимо хлебает щи, и морда у него красная, и глаза навыкате.
-А на выпуске 61-ой? В 10 часов?
-Мне никто ничего не сказал, - тут уж я теряюсь.
-Как не сказал? - встревает Самоквитов.
-Товарищ капитан, мы же вместе были на завтраке. Я вас спросил куда идти. Вы сказали - домой.
Самоквитов качает головой с таким видом, будто я безнадежный идиот... Березин говорит издевательски:
-Ладно, иди, патрулируй...
Выхожу сам не свой. С каким наслаждением я дал бы Березину в
морду!
Вот с таким настроением  и иду в наряд. Харчевников, выдавший мне пистолет, тоже чем-то расстроен. Мы немного плачемся друг другу в жилетки, и приходим к выводу, что все наши начальники, кроме непосредственного, дураки.
Еще один сюрприз ждет меня в комендатуре. Дежурным по караулам заступает Кярема, самый отъявленный, непроходимый тупица и службист.
Перед расставанием Кярема дает ЦУ: в 7.30   отвезти завтрак во второй караул. Немного препираемся, но я соглашаюсь, мне интересно съездить во второй караул. Непонятно, то ли он приказал, то ли я сделал одолжение.
День идет... Уже после обеда поступает новое ЦУ: задержать двоих солдат, чтобы вымыли у дежурного по караулам. Я спорю: в мои обязанности это не входит, да и обычно пол у дежурного моют солдаты из наряда на знамя. Кярема настаивает, но я все-таки никого не задерживаю, но Кярема все же, уже в шестом часу, выгоняет меня на поиски штрафников. Делать нечего, я ему по службе подчиняюсь. Стою на перекрестке у казармы батальона, там, где больше всего нарушителей. Срочно, срочно, срочно требуется солдат...Игра обострилась, правила жестки.
Есть! От солдатской столовой не спеша идет длинный нескладный парень в расстегнутой почти до пупа гимнастерке. Меня он замечает слишком поздно.
-Та, товарищ лейтенант, дрова рубал, уморился...
-Идите к дежурному по караулам. Знаете, где это?
Стоит, смотрит жалобно.
-Идемте со мной.
Привожу к Кяреме. Парень оправдывается так же медленно, простодушно. Но пол ему все равно мыть.
Стыдно, товарищ лейтенант!