23.  ДЕКАБРЬ   1973   ГОДА


Aй  да зима! Накрепко привязала к теплому боку печки. А чтобы бок не остывал, пришлось идти на воровство. Вместе с соседкой Лидой Кузнецовой воровали уголь. Привезли от гарнизонной котельной 6 ведер. Попробовал затопить углем.  Мороки, конечно, с растопкой много, но горит не в пример жарче дров, печка аж раскалилась. Есть опасность сжечь колосники; ну, да не всю же зиму простоят такие морозы.
Морозы эти, внезапные и злые, ударили с 1-го декабря, и быт в гарнизоне стал стремительно разваливаться. И раньше-то вода в дома и уличные колонки подавалась с перебоями, а теперь, в морозы, из-за необходимости усиленного отопления ее и вовсе не хватает ни для отопления, ни для водопровода. ДОС-9 почти не отапливается, он самый дальний от котельной, вода до него не доходит. Неожиданно возникла проблема газа: не предусмотрели, что в морозы люди будут вовсю жечь газ для обогрева. В довершение всего, в том же ДОС-9, далеком и новеньком, лопнула замерзшая канализационная труба, и нечистоты потекли с пятого этажа вниз. Дотекли до первого...
А на улице минус двадцать пять.
Это то, что называется "подробности гарнизонной жизни". Подробности, подробности... Золотые крупицы. Колорит. Настроение. Что проза без подробностей, деталей? Даже такая проза, как эта? Итак, подробности. Бытовые. Армейские. Прочие.
№ 1. Квас, квас, квас, огурцы, огурцы, огурцы в столовой...
№ 2. Пятница: баня с 18 до 22...
№3. Старший лейтенант Игорь Дмитриевич Тронтьев. "Троха". На днях я поймал себя на мысли: а ведь я к нему привык, я с ним дружески беседую, я его понимаю, я ему сочувствую. Боже, как он меня когда-то раздражал! Он казался мне законченным, ярко выраженным продуктом армии, воплощением опустившегося, спившегося, потерявшего всякие духовные интересы, озлобившегося сорокалетнего лейтенанта без будущего.  Может быть, объективно все так и есть, но теперь я   вижу в нем и человека, в общем-то, не скверного, не до конца себя пропившего...
№4. Подполковника Ильина, командира ОБАТО при нашем гарнизоне, нужно разжаловать в рядовые. Вспомню ли хоть через год, за что? Да вот за этот стремительно разваливающийся быт...

Армия.
На днях был парковый день, а в парковый день мы строимся на развилке, возле домика первой эскадрильи. Зимой это место плохо приспособлено для построений - света нет. Командиры, проверяя наличие людей, обходят строи своих подразделений с фонариками.
Впрочем, отсутствие надлежащих условий не помешало Александру Иосифовичу Шелегу потешить публику. Выступление Шелега было прощальным, он от нас уходит в Ленинград, в штаб армии. (Жаль, хороший был мужик, хоть и серый.) Шелег выдал на прощание две хохмы. Начал он   с приказа но гарнизону о закреплении на новый учебный год ответственных за разные помещения (штабы, классы, казармы и прочее.)
-Отвечают,- провозгласил Шелег, - за казарму... за эту казарму, - Шелег энергично мотнул головой в сторону ВПП, - майор Николаев,  а за ту, - мотнул головой в сторону СКП, -капитан Мякота.
Строй зашевелился, заколебался, загалдел слегка, а подполковник перешел к оглашению приказа Министра обороны:
-Приказ... об осуждении судом военного трибунала... министра обороны... рядового такого-то...
Полк приглушенно, но дружно и чувствительно заржал.

В нашей эскадрилье, перед выступлением Шелега, Кузнецов, ощупывая лица лучом фонарика и многих недосчитываясь, начал выяснение причин отсутствия с правого фланга, то есть с летчиков. Как раз в этот-то момент солдат из группы РЭО сказал прапорщику Хрипушину, что заболел и просит отпустить его в санчасть. Тронтьева и Малахова на построении не было, почему-то были сразу вдвоем на выпуске. Хрипушин подумал, что ничего особенного в этом нет, чтоб отпустить заболевшего солдата в санчасть, и отпустил, а на стоянке доложил об этом Тронтьеву и успокоился.
Прошел день, и вот на построении перед ужином рядового Сербина хватились, а его нет, нет ни в санчасти, ни в казарме. Как ушел он утром с построения, так больше никто его не видел. До вечерней поверки дело не раздували, но когда и в 22.30 Сербии не явился, подняли на ноги группу радистов, проверили наличие автоматов и пистолетов (которые все оказались на месте), прочесали гарнизон, как можно сделать это ночью. Сербина не нашли. Ночь Тронтьев, Хряпушин, Басараб и Кузнецов провели в штабе, но зря, солдат не явился, никаких сведений не поступило, и утром, на построении эскадрильи, о пропаже объявили. Тронтьев, как рассвело, вместе со своими солдатами вновь прочесывал гарнизон и окрестности, исследовал бомбоубежища, подвалы, берег залива, и непрерывно звонил Басарабу. Басараб докладывал командиру полка. ЧП! ЧП в квадрате!!!
Позвонив в штаб в очередной раз около полудня, взмыленный и вконец перетрусивший Тронтьев узнал, что беглец нашелся. Сам пришел  в штаб эскадрильи. Сказал, что съездил на день в Ленинград и утром вернулся обратно. Тю-тю-тю. Поверить трудно. И в Выборге, и в Питере - тем более! - на каждом шагу патрули... Ну, ладно, жив, цел, нашелся, слава аллаху, гора с плеч, сукин сын, что наделал, наказать, судить, упечь!.. А упечь-то и нельзя! Нет состава преступления, Отсутствовал-то всего сутки. Самоволка, и только. Дезертирство же начинается с трех суток. Тронтьев, еще не остывший от беготни по подвалам, взбешенный, готовый пришибить несчастного солдатика на месте, стонал от огорчения. За такие-то дела - и больше десяти суток губы не врежешь!.. Ну, ничего, Игорь Дмитриевич, вы свое возьмете, отыграетесь на нем за полтора года.

Сербии отправился под арест, но случай этот, который лучше бы поскорее зыбыть, весьма нелицеприятно выполз на свет на недавнем собрании комсомольцев эскадрильи. Собрание было как собрание, обыкновенное, гладкое, заранее подготовленное, согласованное, утвержденное, без сучка и задоринки собрание. Отчитывался Славка Бубнов, коммунист, секретарь эскадрильской комсомольской организации.
Наша эскадрилья, говорил уверенно старший лейтенант Бубнов, признана по итогам учебного года отличной. В этом есть определенный   (немалый) вклад комсомольской организации и каждого комсомольца, которые со всей ответственностью, понимая стоящие перед ними задачи, неутомимо совершенствовали свое ратное мастерство, овладевали знаниями, повышали свой идейно-политический уровень.  И Бубнов привел убедительные цифры, свидетельствующие об успехах комсомольцев в нелегком ратном труде.
Прения по докладу шли вяло, но вот попросил слова Шура Бархатов и сказал примерно так:  что же это такое, товарищи комсомольцы? В отличном подразделении убегает неизвестно куда солдат, и это отличное подразделение вместо повышения боеготовности сутки занимается тем, что разыскивает беглеца. О какой повышенной боеготовности в таком случае может идти речь? О какой отличной группе? (А группа РЭО - отличная). О каком отличном подразделении?
О впечатлении в таком случае говорят: гром с ясного неба,  эффект разорвавшейся бомбы и т.д. А Бархатов в наступившей гробовой тишине продолжил:
-Товарищи комсомольцы, у нас в эскадрилье есть безобразный факт, мимо которого почему-то проходят. А я пройти не могу. Это факт, что многие офицеры и прапорщики, среди которых наверняка есть и комсомольцы, играют на стоянке в карты. Противно видеть, что на боевых машинах военнослужащие дрожащими руками двигают друг к другу медяки, грязные деньги...
Вот это да, изумился я, и углубился в изучение реакции присутствующих. Кузнецов сделал удивленное лицо и покачал головой. Ахметов, замполит эскадрильи, смотрел на людей во все глаза, что-то отмечая и запоминая, майор Макухин, который заменит Шелега, а пока привыкает к полку и своей роли, не шелохнулся. А Бубнов, наш бодро отчитавшийся секретарь? Как он? Покраснел бы он, если бы не был от природы краснокожим, огненно-рыжим? Уж кто-кто, а Бубнов картишки обожает, и в парковые дни на своей боевой 65-ой с матом и прибауточками режется в "храп", двигает "дрожащими руками" те самые презренные медяки.  И  режется-то наш секретарь ведь не среди несоюзной молодежи, а среди тех самых офицеров и прапорщиков, комсомольцев, избравших его вожаком.
Ай да Бархатов! Прямо-таки вольнодумец. Или проще: по-настоящему принципиальный коммунист. Он ведь в свои 22 уже вступил в партию, а у нас человек новый, только что пришел борттехником из Харьковского среднего военного авиационно-технического училища (того самого, где готовят "летающих помазков"). Но, кто бы он ни был, не часто услышишь в армии, где обтекаемая демагогия, раболепие, идейная и интеллектуальная приспособляемость стали нормой, столь откровенную речь. Молодцом выступил.

Однако давайте разберемся. Сначала с картами. Игра эта, "храп",  прижилась в нашем полку давным-давно, часть нашей эскадрильской публики - большие любители "храпа". Если выдается свободное время, забираются в вертолет, который стоит в конце стоянки, и "храпят", играют не то, чтобы открыто, но полулегально. Побаиваются инженера (не потому, что он против из "идейных" соображений, а потому, что, с его точки зрения, на технике можно и нужно работать бесконечно, до одури); Самоквитова (из-за его дурацкого характера), да еще некоторых чересчур идейных и активных деятелей, вроде прапорщика Бандуры (могут "заложить"). Если серьезно, игра эта никому не мешает, ведь во время авралов, дефектов, прорывов о ней начисто забывают, а скоротать оставшееся до конца рабочего дня время, когда кругом зима и северное унынье, она помогает. Вот, например, Ложкин и Можайцев в свою бытность здесь держали на своих вертолетах шахматы. Для той же цели. Просто, каждому - свое. И, как мне кажется, об этом карточном грешке всем давно было известно, но смотрели на него как на человеческую слабость, которую, конечно, нельзя поощрять, но за которую нельзя и казнить. В отношении карт командиры придерживались тактики незначительных компромиссов, которая возможна и даже необходима, когда имеешь дело с такой железобетонной вещью, как устав. И вот грешок бесцеремонно вытащен на обозрение, и вот люди, чувствуя неловкое замешательство, осознают, что они дураки. А ведь именно на боевых машинах человеческие слабости естественны и простительны, ибо без человека (а он -  сгусток "слабостей") боевая машина становится грудой мертвых железяк. Даже армия не в силах абстрагироваться от человеческих слабостей...

Что касается случая со сбежавшим солдатом, то, вытаскивая его бесцеремонно на свет божий, Бархатов сам навряд ли понимал, сколько вопросов он затронул. Что будут перемалывать раз навсегда раскрученные жернова дисциплинарной практики, если не нужно будет бороться с нарушителями воинской дисциплины? Ведь в этой борьбе - повседневная суть армейской жизни; это "чистое искусство", на служении которому зиждятся тысячи и тысячи карьер; это краеугольный камень в древнем фундаменте армии. И, думается, как раз благодаря этой борьбе, в которую он неизбежно включится, Шура Бархатов выплывет из безвестности и начнет карабкаться по скользким ступенькам служебной лестницы. А пока с ним картина та же, та же беда, что и с правдолюбцами - начальниками патрулей. При всей своей декларируемой принципиальности, парень "службы не понял".  Неужели же командир полка понимает двусмысленность ситуации хуже Бархатова? Но командир полка - персонификация военно-бюрократических отношений, своего рода тип, символ, воплощение. Не будет побегов солдат, не будет борьбы с ними - не будет и двух больших звезд и потной лысины Шуйских, не будет и до поры не известного нам, повзрослевшего, заматеревшего и приспособившегося деятеля Бархатова.

Утром после собрания, идя со Спириным на стоянку, мы нагнали Кузнецова. Спирин, которому речь Бархатова не давала покоя и который никак не мог ее для себя однозначно оценить, осторожно заговорил с начальником штаба, что вот, мол, как-то странно Бархатов выступал... С одной стороны, вроде бы все правильно, конечно, критика, принципиальность, а с   другой стороны... Странно, одним словом (другого слова у Витьки никак не находилось).
-Да, - не очень охотно, устало, ответил Кузнецов. - Молодость Выступать нужно, никто не запрещает выступать, но... соображать надо. Где, когда. Если честно, Макухин - это ерунда. А если бы кто из армии? Обделал бы всех... Хорошего не видно, а ведь сколько хорошего. А тут   найдется вот такой "лимон", всегда один найдется. А ты сначала посмотри, посмотри!  -Кузнецов выругался. - Вот сейчас приду я начальником штаба в другую эскадрилью и начну там выкаблучивать по-своему. Старый дурак, что же ты делаешь, старый дурак, скажут мне. Ты посмотри сначала, пойми, а не лезь со своими порядками... А что, полеты сегодня будут?
Стоял густой туман, из него противно сеялась ледяная изморось. Наверно, не будет полетов, предположили мы. И точно, с рассветом туман загустел окончательно, и полеты, конечно, отбили, но до того машины все равно расчехляли, ставили на них аккумуляторы, проводили предполетную и опробование... Часов в 10 начали зачехлять, и тут с вертолета упал солдат. Он полетел с самого редуктора головой вниз и непременно воткнулся бы в бетон, но, на счастье свое, ударился о кронштейн подвесного бака, потом о сам бак, и приземлился боком. Солдата тут же увезли в санчасть, а Басараба - невезение, второе происшествие за неделю! - вызвали к Шумских. Не знаю, как выглядел Басараб, вернувшись от него, только он позвонил Березину и приказал срочно писать рапорт "об упадении Шатровского". Слушая комэска, дед приплясывал у телефона, а через три минуты не вытерпел и взвился:
-Какой рапорт я должен писать?! Лямка оторвалась вместе с кольцом! Кто старшим был? Я был старшим! Я!!! - и швырнул трубку. - Рапорт заставляет писать! - орал он в пустом коридоре. - Пойду, поругаюсь с ним, наконец! - и грохнул дверью.
Когда дверь, наконец, перестала качаться, в коридоре появился народ. Захихикал Полубояринов:
-Объяснение...Почему упал...Ну, дурак, ну, дурак...
-Земля притягивает, потому и упал, - добродушно ворчал капитан Митрясов.  Он когда-то сам упал с хвостовой балки, сломал ногу и пару ребер и знал, почему и как падают.
Березин решил  "наконец поругаться" не случайно. Последнее время между командиром и инженером эскадрильи возникли заметные трения. Технари считают: виноват Басараб. Он своевольничает, то есть планирует полеты и командировки, не считаясь с инженером, даже не ставя того в известность относительно выбранных вертолетов. А ведь Березин лучше знает состояние машин, ресурс, план регламента. Более того, он за это дело головой отвечает. Березин обижен. Озлен. Не может нормально работать. Поработай-ка тут нормально, если частенько возникают такие, например, сцены: дед в столовой хлебает щи, и тут к нему осторожненько приближается Товстанов и сообщает, что командир без предупреждения запланировал в командировку еще один вертолет.
-Да за кого ж они меня принимают! - вопит Березин на всю столовую и пуляет в тарелку кусок хлеба, а Товстанов спешит скрыться с глаз долой.
Дед даже стал покуривать, систематически стреляет у меня сигареты с неизменными словами: "Дай-ка папиросочку!"
-Что-то вы курить стали, Виктор Федорыч, - сказал я как-то.
-Да..., - протянул он и посмотрел на меня растерянно, будто сам удивился...

Вечер дома.
Пепельница "Таллин", сноп света на портрете Пушкина, стакан чаю в подстаканнике, груда папок на полке, тиканье будильника, слабый запах дыма. Сижу. Думаю. Пишу. Скоро новый год. Должно вроде бы быть соответствующее настроение, предновогоднее. Помню: год назад оно завладело мной с середины декабря. Романтика, стихи, ожидание. Чего ждал, не знаю,  но выливалось это только в доходящую  до безумия тоску. Сейчас все куда прозаичнее.  Вызвать, что ли, искусственный приступ предновогодней лирики? Но зачем? Это будет бездарно. Сейчас на столе масса книг, долго ждавших своего часа, книг, к которым нельзя подступиться без настроения. Сейчас это настроение есть. А "искусственный приступ лирики" - аборт.
Новый год, новый год... Скоро засветятся в городских окнах ДОСов елки, мужики начнут лепить на службе гирлянды и мигалки, женщины побегут в кафе за мандаринами, исчезнет во всей округе шампанское...
Новый год, новый год... Елка. Ничего нет проще, чем пойти в лес и вырубить елку. Не иду на это принципиально. Иду официальным путем - через порубочный талон, который стоит 50 коп; жду, пока эскадрилья привезет машину елок. Сколько их, свежих и пушистых, валялось у подъездов в прошлом году! Рубили и тащили домой штуки по 2-3, какая лучше подойдет. А вместе с елками валялось несколько сосен. Сосны порубил южный народ,  которого тут много. Я все-таки не мог    поверить, что нельзя отличить елку от сосны, пока Харчевников, родившийся и выросший в Алма-Ате, не попросил меня показать, что есть что. Для него эти деревья были на одно лицо - хвойные, зеленые, колючие...
Новый год, новый год...74-й должен стать для меня годом больших перемен. Конец службы, Москва, работа - новая жизнь, одним словом. И если я столько не успеваю здесь, сколько же я не буду успевать, окунувшись в московскую стремнину, закружившись в столичном круговороте.
Однако одиночество я испил полной мерой. Каждому что-то отпущено, я свою долю, свою чашу выпил...
Осталось служить два месяца.