24. ПОСЛЕДНЕЕ


Боже мой, уже 14 февраля 1974 года!
Боже мой, осталось всего-то две недели службы, потому что и приказ на нас с Ситниковым пришел, и капитан Андриевский сказал, что никаких затруднений, недоразумений (и прочего!!!) с увольнением из рядов Вооруженных сил не будет, и что обходной выдадут где-то числа 26 февраля.
И вот, наверное, в предпоследний раз, идем с Ситниковым из бани.
-Спасибо, господи, что вспомнил о нас вовремя, - говорит Валера. -Два года - и все. А ведь могло быть и три. Сидит главком, старичок маразматический, в кресле, и выдумывает черт знает что. Хочет свой след оставить...
-Да, сегодня опять говорили о кадрах: катастрофически!!! не!!! хватает!!!
-Не хватает?..
-Помнишь, когда-то мы думали, что окажемся последними? Куда там! Будут еще грести нашего брата, будут...
Идем, идем из бани в «Шанхай» по снежной кашице. Снежок мельчайший сыплет. И сыро не слишком, и ветра нет - хорошая, можно сказать, погода. Фонарь на краю нашего "Шанхая", у ручья самого, туманцем полускрыт. Уик-энд. Пива вот только в кафе не досталось, придется чай пить. Чай - так чай.
Справа от дороги, на том месте, где 21 месяц назад впервые увидели мы деревянные полусгнившие финские домики "Шанхая", сейчас котлован. Строят ДОС №10. Мы уже не увидим, какой он будет, ДОС №10.Черт возьми, и грустно, и легко, и печаль моя светла...
А стройбат - работает. Ему все равно, увидим мы или не увидим.
Ползает в котловане башенный кран, вспыхивают ослепительно звезды электросварки, гудят электромоторы.
-А ведь когда-нибудь будем вспоминать, - говорит Валера.
-Что?
-Все это. Рассказ о Прибыловстрое и людях Прибылова. Где-нибудь когда-нибудь мы будем вспоминать!!! - орет он.
Мы доходим до нашего дома, и тут у крыльца соседки Лиды, наши пути расходятся.
-Чао!
-Чего?..

...Конечно будем, Валера!
Давай вот сейчас, когда ты давно уже в Чернигове, а я в Москве, вспомним последнее в армии, в нашей службе, в нашей с тобой солдатчине - вспомним начало 74-го года, первые два месяца его, январь и февраль!

Вот мы тобой сидим в кафе - просто так, наверное... Пузырится пиво в стаканах, леденеют на столе пустые бутылки... За соседним столиком какие-то подвыпившие прапорщики, привычно и неспешно потроша прошлогоднюю плотвицу, привычно и неспешно судят да  рядят о тяготах ремесла. За стойкой скучает буфетчица - не слишком бойкий выдался день, над столами пылятся никому уже не нужные, скучные теперь новогодние  бумажные гирлянды. А за стенкой кафе, в зале нашей технической столовой, идет полным ходом ужин, и Екатерина Ивановна снует с подносом, а Лида, соседка наша, заботится о чае...
Пенится пиво, оседает и засыхает пена на тонких стенках стаканов, а мы, уже полувоенные-полугражданские, поднятые на гребень неизвестной волны, задыхающиеся от ветра вольности,  долетающего до нас через тысячи километров  и десятки дней, мудрствуем, философствуем, витийствуем...

...Так ли в остальном мире, как в армии?
Что значит - "так ли"?
Ну, понимаешь, люди, казалось бы, везде одинаковы, стремления их можно свести к нескольким главнейшим. И все же, думается, некоторые особенности армейской жизни не встречаются в остальном мире. Речь не об очевидном,  то есть о внешних атрибутах армии. Речь о моментах, о явлениях, не имеющих аналогов в других системах. Ведь армия - система уникальная. К тому же эта система замкнута сама на себя.
Скажем, человек все свои 20-25 лет службы замкнут в довольно узком кругу целей и проблем Задачи его, как винтика военной машины, в главном, в существе своем, остаются неизменными. Они чуть видоизменяются в зависимости от     должности, звания, рода войск и прочего, но только по форме, а не по существу..,
Человек в армии не стремится к реализации своих духовных устремлений -  это  мешает службе,  может принести кучу неприятностей (и, как правило, приносит). А потому его духовный потенциал, как правило, весьма низок. Потому он не развивается как личность.  Да этот потенциал и не нужен. И не удобен. Для собственного же спокойствия лучше не обладать творческими задатками,   аналитическим складом ума и способностью «подвергать все сомнению».
Мне жаль их, этих нищих духом, - они не представляют себе невообразимой сложности и изменчивости мира. Они стремятся к стабильности, которую охотно предоставляет им армия, а в рамках   этой стабильности - к простому: к скорейшему получению очередного звания, должности, спокойного, теплого места...
Или возьми этот жесткий парадокс: жизнь и служба офицера и прапорщика - всего лишь сознательная подготовка к пенсии.
...Об этом парадоксе мы говорим не впервые. В 40 - 45 лет, будучи опытным мастером военного ремесла (а иногда и просто блестящим специалистом), здоровым, полным сил и энергии мужиком, типичный кадровый военный увольняется в запас и становится пенсионером. Конечно же, как правило, он идет работать, но зарабатывать стремится только какой-то определенный, разрешенный минимум, потому что по существующему порядку  сумма пенсии и заработка не должна превысить той суммы, которую он имел в армии. И вот здоровый 45-летний мужчина пристраивается куда-нибудь администратором, кадровиком, мелким чиновником, начальником B0XP. Его специфические знания и опыт никому не нужны, и он получает какие-то гроши, зато сохраняет пенсию. Еще бы: ведь ради нее он почти тридцать лет копил выслугу и льготы, подсчитывал проценты, на которые каждый год увеличивалась содержание по старости, ходил в наряды и унижался перед начальниками...
...И все-таки, знаешь, иногда, глядя на этих людей, я испытываю странное чувство уважения к ним. Вот они сидят - здоровые, сытые, молодые мужики, смачно пьют и жуют, смачно матерятся, с удовольствием травят бесконечные армейские байки. Но, подумай, - они - пушечное мясо. Хорошо оплачиваемое, специально откармливаемое, специально обучаемое пушечное мясо. Большинство из них погибнет в первые же дни войны. Потом дойдет очередь и до нас, но они умрут первыми.
Умереть первыми, превратиться в сухие цифры потерь - их профессия. Их, если хотите, судьба.
...И все-таки, выбрать военную профессию, поступить в военное училище – значит согласиться на постепенную духовную и творческую кастрацию. С чего она начинается? С зубрежки уставов и с шагистики. С шагистики в широком смысле слова. В нее входит и заправка кроватей, и приказ чистить зубы  по вечерам и не чистить по утрам,  и разучивание «патриотических» песен. Например, вот этой:
Не плачь, девчонка!
Как будто ветры с гор
Трубят солдату сбор,
Дорога от порога далека,
И, уронив платок,
Чтоб не видал никто,
Слезу смахнула девичья рука.

Припев:
Не плачь, девчонка,
Пройдут дожди.
Солдат вернется –
Ты только жди.
Пускай далеко
Твой верный друг,
Любовь на свете –
Сильней разлук.

Не много прошагал,
Пока не генерал,
Но, может быть, я стану старшиной.
Прости, что не сумел
Сказать, что буду смел,    
И то, что будешь ты моей женой.
Припев.
Наш ротный старшина
Имеет ордена.
А у меня все это впереди.
Но ты, любовь, зачти
Отличные значки,
Которые теснятся не груди.
Припев.
Авторы шедевра В. Шаинский (музыка) и В. Харитонов (слова).

...Ну, довольно, довольно! Давай вспомним что-нибудь веселенькое. За два года всякое повидали, а веселенького - хоть отбавляй. Ну,     например, это:
"Старшине ЗВЭ
Рапорт
Довожу до вашего сведения что будучи в карауле № 1 по охране знамени части где начальником караула прапорщик Батура у рядового Шатровского украли шинель.
Разводящий №1 мл. сержант Меледин"
А ведь можно найти связь между песней и этим рапортом, правда?

Еще веселенького? Пожалуйста!
Больше года назад это было. Вот также, как сейчас, завезли в кафе свежее пиво, и трудно было не заглянуть на огонек... Вот так же, как сейчас мы сидим, сидели за столиком Боб Андреев и Ваня Соколовский, прапорщики-бортмеханики, младший лейтенант Гересимов из экстерната да я. Потрошили плотву и болтали о всякой всячине. Однако, как известно, в нашем кафе за пивом разговор почти всегда сворачивает на службу или авиацию. Так и тогда было. Заговорили про двигатели и пошли-поехали. Как оказалось, особенно разбирался в этом предмете Герасимов, будущий ас. Он знал так много, что пытался доказать прапорщикам, что "мотор" и "двигатель" (в широком смысле) - не одно и тоже. Ему чудилась какая-то тонкая разница, но объяснить вразумительно он не мог.
Устав от спора, Андреев, наконец, спросил:
-Ты сам-то откуда?
-Из-под Ярославля. Рыбинск.
-Я был в Рыбинска, - спешу сообщить я. -Там...
-А, был? - оживляется и радуется Боб. - Ты там случайно лаптя на фонаре не видел чугунного? У них на главной улице висит,
Герасимов открывает рот. Я, признаться, тоже. Откуда мне знать? Может, и есть такой лапоть на фонарном столбе, я не видел, я град сей проскочил мимоходом, от пристани до вокзала, я, может, и на главной улице-то не побывал, какой уж тут лапоть... Лапоть, лапоть... Ба! Ай да Боб! Вот тебе и разница между мотором и двигателем.

Смотрите, кто пришел! Харчевников. Присаживайся, Серега! А, он не один, вся их веселая компания заявилась: Дренин, Ковшов, Смусь. В мундирчиках с иголочки, увешанные значками молоденькие лейтенантики, холостые, веселые, довольные собой, окрестными девчонками, всем миром вообще. А то подсаживайся, Серега, о музыке, об операх потолкуем.
На днях спрашивает меня Харчевников:
-Чья опера "Севильский цирюльник"?
-Россини, - отвечаю.
-А...вот черт.
-А ты думал - чья?
-Бизе. А, главное, тот друг кричит, ну, с которым спорил: Бизе -действующее лицо! Ну, думаю, я дурак, а ты - вообще!
Уж не с Ковшовым ли они схлестнулись? Или, может, сразились с самим Смусем?

О... Сам комполка. С семьей: женой, сыном, дочкой. Берут пиво воду, конфеты. Жена разодета. Выход в свет. Куда здесь, в гарнизоне, пойдешь? В клуб, кино посмотреть, да в кафе изредка; вот и разряжаются в пух и прах офицерские жены, когда собираются в такие походы.. .
О, эти офицерские жены! О, как штурмуют они в дни завоза гарнизонный магазин, как хватают тряпки! Как горят их глаза! Как играют толстые кошельки в карманах!
Перед новым годом завезли хорошенькие детские костюмчики.
-Чьи? - волнуется очередь.
-Щac, - отвечает продавщица. - Не разберу что-то по иностранному. .
Совместными усилиями работники прилавка все-таки разбирают иностранные буквы.
-Женева! - выкрикивает продавщица. - Чьи? Написать надо на ценнике.
Очередь молчит.
-Ну, так  'чьи же? - повторяет продавщица. Очередь молчит.
-Господи, Швейцария! - говорит, смеясь, моя жена.
На ценнике пишут "Швейцария", и торговля идет на "ура".
А какая, в принципе, разница где находится эта самая Женева? Хорошая, красивая, дешевая тряпка, носи и радуйся.

Цугом входят Кабаев, Тронтьев, Давыдов. В комбинезонах и валенках. Плотненькие, пузатенькие. Волос у всех не слишком густо. Все трое - большие ценители и любители пивка и рыбки.
Боб Кабаев занимает в нашей эскадрилье должность начальника группы авиационного вооружения и десантного оборудования (АВ и ДО). Бобу сорок. Поэтому для кого-то он Борис Иванович. А для кое-кого еще -"товарищ старший лейтенант". В полку он заметен, Березину нашему лучший друг.
Колоритная фигура Боб Кабаев! Массивен он, косолап, мешковат, всегда на редкость неаккуратно одет и почти всегда  испачкан в смазке. Есть у него такое интересное свойство: если он что-то делает, то обязательно измажется, даже на лысине ухитрится пятно поставить.  Двух комбинезонов, что выдаются на два года, Бобу едва хватает на полгода, и вечно ходит он грязный, засаленный.
Где Боб колоритен на редкость, так это зимой на стоянке. О, зима   на стоянке! Сугробы вокруг вертолетов, серенькое низкое небо, елочки вдоль рулежной дорожки, по рулежке ползет снегоочиститель, пуская вверх высокий фонтан снега...  В промерзшей до последнего  винтика машине поют преобразователи, хлопают ленты перепуска,  мигают лампочки.  Идет предварительная подготовка, но  какая-то несерьезная, формальная -  поди-ка поработай по-настоящему голыми руками! Зима. Мороз. Влажность под 90 процентов.
По рулежке движется   странная фигура. Ну, конечно же, это Боб Кабаев! Более всего, пожалуй, он напоминает орангутанга; он массивен, сутул, у него  непомерно длинные руки и невероятно кривые вывернутые ноги. Нет, это не руки, это висят на веревочках под рукавами грязной порыжевшей куртки  негнущиеся, дубовые солдатские рукавицы (а руки Боба втянуты глубоко в рукава). И не ноги это, это огромные стоптанные валенки Боба загнулись подошвами вовнутрь (а Боб   ступает по земле внешними сторонами голенищ). Боб приближается. Шапка его надвинута на нос и крепко завязана под подбородком, цвет лица ядреный, а под носом, извините, висит натуральная сопля, превратившаяся в мутно-зеленую сосульку.
Как замечательно пародировал старший лейтенант Тронтьев старшего лейтенанта Кабаева! Уморительно изображал Троха Боба. Вот сидят они вместе, пьют пиво, но есть между ними, несмотря на внешний мир, что-то... взаимонеприятное, что ли. Пробежал, видно, когда-то черный котенок.
(Подводятся, например, в эскадрилье итоги за полугодие. Первое место занимает группа старшего лейтенанта Кабаева. У Кабаева три человека личного состава с ним самим и меньше всего работы. Несправедливо? Конечно. Тронтьев толкует несправедливость по-своему, вполне, впрочем, реалистично:
-Да это потому, что он инженеру лучший друг, инженер же его "Боря Иваныч, Боря Иваныч"! Заметил? А почему? Да потому что Боб деду готов червяка на крючок насаживать!)
Бог с ним, с Трохой, не о нем речь. Речь пока о Кабаеве. Но и его пора оставить, вспомнив на прощание, что он, Боб, бессменный руководитель политзанятий у сверхсрочников и прапорщиков на протяжении многих лет.
Пейте на здоровье пиво, Борис Иванович, а мы займемся третьим членом вашей компании, вашим коллегой-оружейником из 4ВЗ, старшим лейтенантом Давыдовым Иваном Яковлевичем.
Ст. л-нт Давыдов, подобно ст. л-нту Кабаеву, в поте лица своего трудится на ниве политработы.
(С чего бы это? - ломал я себе голову на первых порах службы. Почему оружейники неизменно оказываются   самыми идейно убежденными и политически грамотными? Почему они, а не кто-то  другой, воспитывают первых помощников офицеров? Должен признаться, что других объяснений, кроме очевидных - избытка у оружейников времени вследствие недостатка работы - я не нашел и по сей день.)
Так вот, про политически подкованного старшего лейтенанта Давыдова известна мне такая история.
Как-то спрашивает он Валерку Макарова:
-Валерий, вот скажи, пожалуйста, что это за такие у вас в Ленинграде есть...как их...бу...ба...букинистические магазины?
- Это...
-Погоди. Скажи...вот я слыхал, правда или нет, что в этих магазинах печатаются ...нет - издаются книги этих...ну, которые выступали против Ленина, против партии...как их...
-Иван Яковлевич!!! Это просто книжные магазины! Букинистические магазины! Старые книги продаются в  них, они в любом порядочном городе есть!
Макаров, простите, обалдевает и от вопросов, и от своих объяснений. Иван Яковлевич вроде бы слушает, но глаза у него отсутствующие, лицо напряженное. Он где-то далеко. Он что-то пытается вспомнить. В его мозгу, похоже, происходят какие-то процессы.
-Вспомнил! - радостно говорит он наконец. - Бакунин! Бакунинцы! Бакунистические магазины!

Пребывая «на уровне плинтуса», старший лейтенант Давыдов долгие   годы успешно руководит политзанятиями у сверхсрочников и прапорщиков. Безграмотность ему не мешает, думаю, наоборот, помогает. Ибо означенные политзанятия справедливо зовутся «промыванием мозгов»,  «засорением мозгов» (или даже «засеранием мозгов»). Этому делу придается огромное значение и отводится много времени. Так много, что, думаю, мне его  хватило  бы  для постижения университетского   курса  политологии.
Идеологической обработкой занимается партийно-политический аппарат, исходя из одного из  следующего положения Военной доктрины:
«Воинская дисциплина в Советских Вооруженных силах основывается не на страхе наказания и принуждении, а на высокой политической сознательности и коммунистическом воспитании военнослужащих, на глубоком понимании ими своего патриотического долга, интернациональных задач нашего народа, беззаветной преданности военнослужащих своей социалистической родине, Коммунистической партии и Советскому правительству».
Армейские   идеологи применяют  разные методы - как лобовые, примитивные,  рассчитанные на деревенских новобранцев,  так и  более изощренные, необходимые для промывания мозгов людям  относительно  образованным. Вторые используются редко, обычно хватает первых.
Еще в лагерях нам, студентам-курсантам и будущим офицерам, приказали  провести политзанятие с солдатами и сверхсрочниками по теме «Политическая карта мира». В выданной каждому методической разработке предлагался план изложения материала.
Прежде всего следовало напомнить слушателям, что до 1917 года мир был сплошь капиталистическим  и разделялся по принципу независимости – существовали страны независимые, зависимые  и колониальные.  Далее следовало объявить Октябрьскую революцию величайшим событием в истории, в результате которого возникло первое в мире социалистическое государство, под влиянием которого мир капитализма с его колониальной системой дал первые трещины, а потом и  утратил гегемонию, поскольку  образовалась мировая система социализма – самая влиятельная сила современности. Внутри этой системы  отношения между государствами основаны на новых принципах братского сотрудничества и взаимопомощи. Напротив, между капиталистическими странами нарастают неразрешимые противоречия, а сам капитализм,  находящийся на последней, империалистической  стадии своего развития, превратился в мирового жандарма…     Что до  самой карты мира, то предлагалось показать на ней страны социализма и главнейшие капиталистические страны. Но  показывать было не на чем, ибо  дать нам карту просто забыли.
Расширив каждый  тезис до   десятка  набивших оскомину фраз, с лекцией можно было бы управиться минут за пятнадцать. Но это было бы  тошнотворно скучно. Поэтому я  попытался углубить изложение: дать историю и хронологию образования социалистического лагеря и освобождения колониальных стран; рассказать о двух системах с их успехами и неудачами, особенностями социалистической и капиталистической интеграции; коснуться явления конвергенции… Попробовал – и увидел на лицах большинства солдат и сверхсрочников сонную скуку. На задних скамейках просто спали, не опасаясь попасться на глаза к сидевшему впереди сержанту… Неудивительно: когда тебе на протяжении двух лет  рассказывают биографию Ленина, посвящают в историю КПСС, бубнят о возрастании   ее роли в период строительства коммунизма, тоскливо клеймят капитализм и тупо хвалят социализм, - глаза на политзанятиях слипаются сами.
А ведь действительно,  толкователей лучше Давыдова и Кабаева для   сей науки не найдешь…

…Так что приятного вам аппетита, товарищи старшие лейтенанты! Тем более приятного, что скоро вам всем на пенсию... Опять о пенсиях? Да, опять.
Что будете делать без погон, товарищи старшие лейтенанты?

...Допиты последние глотки пива, засохла пена на тонких стенках стаканов, леденеют на столе пустые бутылки, люди приходят и уходят. Пойдем на ужин?
Мы входим в зал, садимся за столик, берем с подноса Катерины Ивановны блестящие горячие тарелочки, разрезаем мясо и огурцы, накладываем квашеной капусты с отдельно стоящей тарелки, тянемся за хлебом и горчицей. Мы ужинаем, и я вспоминаю...
...Разговор в столовой.
Валя Елецкая - Красовскому:
-Толик, помнишь, был у нас Сидоров, лейтенант?
-Сидоров... Гм... - мычит гарнизонный особист капитан Красовский, читающий, как всегда, какую-то макулатурную книжку. - Слышал где-то такую фамилию.
Я прыскаю в тарелку. Иванов, Петров, Сидоров... Слышал где-то такие фамилии...
-Рыжий такой, - гнет свое Валя.

...Я вспоминаю и улыбаюсь. Пиво возбуждает аппетит, и мы, переглянувшись, смиренно просим у Катерины Ивановны добавки. Возмутившись и прокричав на весь зал что-то о вечно голодных холостяках, она приносит еще пару блестящих тарелочек. Покончив с добавкой,  запиваем  ужин чаем. А, покинув зал, блаженно закуриваем, одеваемся  и шагаем   сквозь сырую темень  в свой  «Шанхай», домой, к печке, к книгам, к трудам праведным.
Мы привыкли к службе, мы узнали армию, для нас она стала  обязательной темой разговоров, потому что два года армия и служба были нашей жизнью, а разве когда-нибудь надоест говорить о жизни?
И вот - опять:
...Парадоксы, Валера. Смотри, вот официальные положения последнего времени: чем ближе к коммунизму, тем сильнее должна быть армия. Не отмирать она, значит, должна, а совершенствоваться технически и организационно. Совершенствование нашего общества приводит к совершенствованию военного строительства. Демократизация общества, с одной стороны, усиление принципа единоначалия - с другой. Парадоксы? Ущербная  какая-то получается диалектика...
И, конечно, разговор возвращается к скорому «дембилю».
..."Дембиль" - это рубеж. Это черта, проходя через которую, человек изменяет качество. Это дверь между двумя мирами.  Иногда она открывается, двустороннюю проницаемость, а обычно закрыта на сто замков.
"Дембиль для нас - это граница между не-жизнью и жизнью, между прозябанием и активностью.
Для нас жизнь начнется после дня демобилизации.

...Идем, идем в "Шанхай" по снежной кашице. Ветра нет, и сыро только слегка. Фонарь у ручья туманцем полускрыт.
Доходим до дома, и тут, у крыльца соседки Лиды, наши пути расходятся.
-Чао!
-Чего?..

Чем же славны были дни семьдесят четвертого года?
...Начало января.  Можно только вздохнуть - все по замкнутому кругу, все на круги своя.
Вот теоретическая лекция замполита полка, майора Молчанова, по марксистко-ленинской подготовке. Тема: мирное существование. Замполит шпарит по-писаному. Без выражений, без интонаций; впрочем, кое-что индивидуальное в его речи все же есть: Ген’уйя (итальянский город), маисты или маонисты (но только не маоисты), коммунизьм...
Для меня лекция кончилась тем, что я, такой бодренький утром, выспавшийся, освеженный морозцем, задремал и стукнулся лбом о спинку переднего кресла.
Или, в какой-то день, сразу после обеда, как в наказание за неведомые грехи, сгоняют нас в класс на техучебу. Проводит учебу некто подполковник Семенов из штаба армии. По окончанию лекции Харчевников выразился по- простому: "Вот ведь сын трудового народа! Это ж надо - битых два часа сопли жевал". Подполковник действовал на слушателей еще более усыпляюще, чем замполит на своих лекциях. Правда, иногда я взбадривался: подполковник говорил "ён" (вместо "он"), "среди йих", "сурьёзно»; "контейер"…Наиболее интересно получилось у него с идиомой "святая святых". Подполковник выразился "святых святая".
Ну, а в целом дни проходили обычно. Стоянка. Полеты. Парковые дни. Предварительная. Хоть и сырая зима стояла, никаких головоломных неисправностей не было. А работать было не в пример легче, чем в прошлую зиму. Еще бы - три офицера и целых четыре прапорщика! Сила. Громов - ас, остальные помаленьку учатся и  в любом случае - рабсила. Предварительную и предполетную они теперь делают сами, даже в журнал записи вносят, остается расписаться. А иногда и это простейшее действо не нужно производить, ибо Громов наловчился подделывать мою подпись. И брожу я лениво по стоянке от машины к машине, поднимаюсь в кабину, раскрываю журнал. А!..молодец Громов…
Открываю бортжурнал 73-го. Запись о произведении предварительной подготовки делал Капарулин. Читаю: "неработает правый ножной тример."
Стою, смотрю в журнал, а рядом стоит Хрипушин, смотрит на меня и смеется:
-Ты хочешь, чтобы он "триммер" с двумя "м" писал? Мы в "балду" играли, так он русских-то слов не знает.
Ох уж этот Ленька Капарулин! Огненно рыжий, здоровенный, быстрый, исполнительный - отличный подсобный работник, по дальше - ни-ни. Сер до дикости. Злостный прогульщик в вечерней школе, восьмиклассник Капарулин на карандаше у всех замполитов и пропагандистов.
Харчевников злится:
-Как начну что-то объяснять, у него глаза - раз! - и соловеют, соловеют.
Сашка Лушин пристает к Капарулину:
-Принеси книжку, о которой говорил. Что за книжка?
- Да не помню я.
-Как не помнишь? Читал, хвалился!
-Да не помню. Я раньше вообще книжек не читал. А сейчас жена ляжет и читает. Делать нечего, беру книжку, читаю. Держу перед глазами. Спать-то при свете не могу.
А если серьезно, то дел все-таки много, целый день крутишься. И вдруг где-то посреди стоянки неожиданно вспомнишь: боже, ведь конец скоро! И арию хочется заорать или коленце сделать. Или вдруг кто-нибудь напомнит о скором конце службы. Осипов, например:
-Я бы на твоем месте, если б полтора месяца осталось, ходил бы нос кверху, балдел!
А я вот нормально хожу. Дел, повторяю, много, и острота чувства притупляется.

Но все-таки мы очень вовремя сматываемся. Очень!
Похоже, что авиации решили несколько подпортить голубую кровь.
На последнем подведении итогов, сказав, разумеется, полагающееся количество полагающихся слов и отпустив сначала солдат, а потом и прапорщиков, комэск скучно начал:
-Чтоб ни для кого не было, - и запнулся.
-Неожиданностью,- подсказали.
-Да, от, чтоб ни для кого не было неожиданностью, - так же скучно продолжил он.- Кутахов ввел новый термин: "строевизация"...
Mы разинули рты, а командир долго и до невозможности скучно, запинаясь, повторяясь и то и дело призывая "товарищей офицеров" к порядку, рассказывал, что же такое строевизация.
Излагаю. Если коротко, то это наведение в авиации строжайшего уставного порядка и насаждение строжайших уставных взаимоотношений. А если конкретно, то:
- отныне солдаты получают посылки и переводы только с разрешения замполита полка. Если раньше солдат получал посылку через старшину и вскрывал ее в присутствии старшины, то теперь, скажем, замполит может получение не разрешить и посылка пойдет обратно. Не  знаю уж, как будет на практике. Что сия мера означает? Чего боятся? Ведь  следить за тем, чтобы в посылке не было спиртного,  может и старшина. Значит, старшинам не доверяют. Слабы они, ненадежны, не могут давить срочную службу, дают ей дышать.  Почему так? Потому что институт прапорщиков вводился  в условиях острой нехватки кадров,  в армию хлынул всякий сброд.  "Строевизация" есть попытка исправить ситуацию. Хотя бы отчасти, ибо рассчитывать на более-менее  значительное очищение   прослойки прапорщиков не приходится.
- отныне будет повышена ответственность офицеров за подчиненных. Ежедневно, на подъеме и отбое, в казарме вместе со старшиной будет присутствовать офицер. Чтобы свежий глаз лучше видел недостатки, как объяснил командир. О замеченных свежим глазом недостатках надлежит докладывать начальнику штаба эскадрильи, а тот ежедневно будет принимать меры по их устранению. (Мне очень хотелось сказать комэску: товарищ майор, остановитесь, что вы говорите? Если недостатки будут искореняться так рьяно, с чем же через некоторое время мы станем бороться? Как же будем завоевывать звания, отличных эскадрилий, отличных полков?)
- отныне срочная служба будет ходить в столовую так: старшина или ответственный по подразделению приводит солдат на плац, там дежурный по полку их строит и ведет всем полком, всем скопом в столовую.
-отныне вводится новый наряд для офицеров: ответственный за спортивные мероприятия. Их станет куда больше. В личное время срочной службе в казарме не сидеть! Все - на стадион! Все - в спортзал! Физкультура! Спорт! До одурения!..

...Когда офицеры нашей эскадрильи, ошарашенные услышанным и помрачневшие, вышли с подведения и, как по команде, закурили, мне стало вдруг очень весело. Строевизация! Это ж надо!
Некурящий Полубояринов стоял рядом и молчал. Ну, подумал я, дослужился ты, старик, до строевизации.
-Что, Николай Александрович, нововведение?
-Как?.. Строевизация?.. Дурачок, - тихо и опасливо ответил мне Полубояринов.
В это время Сербун, оседлав свой мопед, жизнерадостно завопил:
-Каждый хочет залезть в историю!
-Строевизация!.. - мне стало совсем смешно. - Стерилизация!     Полубояринов опасливо оглянулся.
А мне, в самом деле, почудилось в этом новшестве главкома ВВС нечто китайское - строевизация до полной стерилизации, до полной импотенции.

Что же означает это закручивание гаек? Чисто ли  оно авиационное, или же общеармейское, или это какая-то союзная,  тотальная компания, в армии выступающая в своей специфически уродливой форме?
Впрочем, именно в армии все благие начинания могут очень просто обернуться пустыми словесами. Пошумят с полмесяца, походят строем, потом уляжется шум, потому что жить точно по уставу нельзя, и сама действительность подскажет компромиссные формы. И останется авиация такой же, как была, как выглядит сейчас.
Ситников того же мнения:
-Сидит главком, старичок маразматический, в кресле и выдумывает черт знает что, хочет свой след оставить...
Авиация имеет специфику. Эту специфику устав не учитывает и учесть не может. Сколько раз слышал я: солдаты должны ходить только строем! На аэродром, с аэродрома, в столовую, в баню, в клуб, в... Но поголовного охвата строями добиться все же не могут. Например, на аэродром ведет лесная тропинка, по которой можно идти только по одному. И так далее.
Сколько раз начиналась компания по борьбе с "руками в карманах", со смешением технической и повседневной формы одежды? Сколько раз эта борьба сама по себе затихала, вспыхивала вновь?
А курение на ходу? За время моей службы с этим нарушением начинали бороться раз десять, и что же? Все усилия оставили только один след: торопливую запись в "Книге нарушений воинской дисциплины в гарнизоне Прибылово".
Вот она, эта запись:
"Л-нт Поташкин.
Курение на ходу.
Л-нт Дворников.
Отправлены с докладом к командиру эскадрильи».
Как наказали лейтенантов, не знаю, но курить они не бросили. Зато сколько было сказано слов! Вот перед строем эскадрильи разглагольствует Басараб:
-Чтобы ни один! Чтобы я никого на стоянке не видел так, от, руки в карманы. Хочется тебе руки в карманы - иди в лес, походи там руки в карманы десять минут, пятнадцать минут, от, но чтоб на стоянке как положено! Денежников!.. Вас что, не касается, что командир говорит? Сейчас поставлю от сюда - стыдно будет! От!   Всех касается! До единого! Командующий - был военный совет - прямо так и сказал, от, что ходят руки в карманы, а потом двигатели отказывают!
При желании, наверное, можно связать в логическую цепь "руки в карманы" и отказавший двигатель. Если здорово подумать.  Но наш командир воспринял слова генерала как истый солдат: как откровение, как программу борьбы с нарушениями воинской дисциплины.
Строевизация, строевизация... Может, и не залезть Кутахову в историю.

...Что до "голубых кровей" авиации, то не такие уж они нынче голубые.  И воспринимается это весьма болезненно. Особенно летчиками, "белой костью" даже среди «голубокровых».
Мы едем в командировку в Ростов. Пообедать в гарнизоне не успеваем, и на Выборгском вокзале налетаем на пирожки. Беру три с повидлом, дело обычное, студенческое (даром, что на плечах офицерские погоны), жую. Рядом пристраивается Шастин.
-Разве раньше офицеры жрали пирожки на вокзалах?!
Смотрю на него с удивлением. А! Командир отряда, военный летчик 1-го класса капитан Шастин, откровенная "белая кость", жует гадливо пирожок с мясом и заметно смущается. Однако голод не тетка.
-Да,- говорю,- раньше непременно туда ходили, - и показываю на дверь ресторана. Тут дверь эта открывается и показываются два веселых посетителя вполне финского вида в прекрасном настроении.

...Через неделю, на следующем подведении, разговоры о строевизации возобновились.
-Командующий сказал, от, что главком приказал, несмотря, от, на продолжающуюся большую нехватку кадров, продолжать, от, решительную борьбу с пьянством, от. Получается так, что в один год, от, из Вооруженных сил уходит столько народу, от, что будто два средних военных училища работают впустую, от.
-Как уходит, товарищ майор? - задали вопрос комэску.
-Увольняются за нарушения, от, в основном за пьянство. Попадают под суд. По здоровью, от, вследствие несчастных случаев, травм, от. Опять-таки - через пьянство. Чтоб для прапорщиков не было неожиданностью, от. Всех до единого касается.  Мальянов!.. Повторяю: всех до единого! Главком приказал. Если прапорщик хотя бы один раз напился до невменяемого состояния, от, если его в таком состоянии видели, увольнять сразу же безо всякого выходного пособия. От. Предупреждали его там, не предупреждали, от, увольнять. Сейчас на столе у командующего лежит список прапорщиков. Первое нарушение - и все. От нашей эскадрильи первый кандидат - прапорщик Скиба. Но все - учтите! От. Всех касается! До единого!
-А как это - до невменяемого состояния? Когда уже не говорит? - подал голос Цветков.
Все рассмеялись, Басараб тоже:
-Там разберемся!

...Генка Цветков - не прапорщик, а сверхсрочник, младший сержант, единственный в полку. До пенсии ему остался год, и по специальному разрешению командующего армией он остался сверхсрочником. Цветков голос подал не случайно. Он тоже в списках. Второй после Скибы кандидат. С апреля он оставлен в армии до первого нарушения, не то... Без пенсии, без выходного подобия выставят его за дверь. А кто он? Никто. Ноль. Бортмеханик, подметала, вечно в смазке и керосине, с тряпкой и контровкой.
В апреле Цветков устроил в ТЭЧ маленький дебош. Его машина стояла на регламенте, бортмеханик был в отпуске. И вот после обеда он пришел в ТЭЧ пьяный в дым, выгнал всех из машины, закрыл ее, забрал ключи и ушел домой спать. Об этом потрясающем факте немедленно сообщили в нашу эскадрилью, и домой к Цветкову отправился Самоквитов, но вернулся без ключей. Поехал Березин, просил, требовал, орал, приказывал, умолял (вертолет нужен позарез, а время идет!), но Генка, не поднимая головы от подушки, только бормотал:
-В 68-ом тоже лазили всякие... Потом троих похоронили, - и ключей не давал.
В 68-ом на стоянке нашей эскадрильи при опробовании двигателей после регламентных работ сгорел вертолет МИ-6. Пошли в разнос двигатели - и все... Через пять минут от сорокатонной машины осталась груда расплавленного металла. Металл этот просеивали сквозь сито, изучали по кусочкам, но причины катастрофы так и не нашли. Установили только, что ТЭЧ, вроде бы, не при чем.
Трое сгорели заживо, а Цветков, бывший бортмехаником, успел вытолкнуть из грузовой кабины еще троих, выпрыгнул в последнюю минуту сам и побежал по стоянке, пылая, как факел, обезумев. Его сбил с ног Бандура и каким-то чудом погасил.
Цветков восемь месяцев отлежал в госпиталях. Сейчас он здоров, на лице ожоги даже и не заметны, но вот на теле... Впрочем, к нему все привыкли, как привыкают люди ко всякому человеческому горю и уродству, и только новички таращат на него в бане глаза. У него тут же, в гарнизоне, бросившая его после катастрофы жена, живущая с другим мужем, и десятилетний сын...
Заскоки у Генки Цветкова бывают. Вот и в апреле,  в ТЭЧ, чувствовал он себя действительно невменяемым, понимал, что не в состоянии следить за работами, и лучше бы исчезнуть ему с глаз долой, но зыбыть 68-ой год тоже не мог и оставить машину без хозяина тоже не мог.
И еще: при пробе двигателей на стоянке Цветков никогда не закрывает двери грузовой кабины и не убирает трапа.

Пошла последняя десятидневка. Я закончил оформление плакатов и графиков в каптерке нашей группы (дембильская   работа!), и теперь, в оставшиеся несколько дней, буду предаваться на службе ничегонеделанию.
Строевизация, похоже, останется пустой болтовней. Пока она проявляется лишь в  бесконечных разговорах.
А я - закончу писать про армию. Надоела она мне до зеленых, до фиолетовых, до полосатых чертей.
По всему, вроде бы, выходит, что испил я прибыловскую чашу до дна, и ничего уже не прибавится и не убавится. Останутся навсегда со мной и во мне и дни, и вечера, и ночи, и мой дом, и одиночество, и письма, и многое-многое другое...
Что сделано - сделано, а что не успел, не сделал - не суждено, значит, но как мало сделано! Идут годы, и начинаешь понимать, что такое время, постигаешь на собственном опыте, единственном и неповторимом, к сожалению, его, времени, быстротечность и необратимость
Прибылово, Прибылово... Не так уж здесь было и плохо? Или неплохо было при сосредоточенности на своем деле,  позволяющей жить в своем мире, как у меня? А если жить армией всерьез и служить всерьез, то не так уж здесь и хорошо? Кто знает... Вот уеду, начнется московская жизнь, с семьей, в суете, в неустроенности, будет работа, - тогда и оценится все, что здесь было...
Но, пожалуй, еще не раз воздам я хвалу злым ночам, одиночеству, трижды проклятым и трижды благословенным стенам и всей этой жизни.