5.  ОСЕНЬ 1972   ГОДА


7 сентября.
Сентябрьское парное, чуть туманное, не холодное и не теплое утро. Вянет листва, и звезды ночью были совсем осенние. Ночью черным-черно, но это еще не тот сентябрь, когда "леденеют зубы".
Грибная лихорадка. Грибов много, много и хороших. Три дня подряд приносил по корзине. Сейчас лес прочесали, потому что в полку три дня ночных полетов.
Устал. Кроме газет, ничего не читаю.

14 сентября.
Неприятность. Украли велосипед. У Валерки Макарова тоже. Концы в воду.
Пришел с зарядки. Капитан Кярема, спортруководитель в нашей эскадрилье,- дурак. Никакого представления о физкультуре.
Долго не мог я понять: почему же так не хочется ходить на зарядку? Наконец, понял: ведь физкультура прекрасным утром должна быть удовольствием, радостью. Но приходишь на стадион, и сразу же начинаются построения, перестроения, проверки, команды, рапорта, окрики. В результате все превращается в подобие строевых упражнений. Даже бежать нужно колонной по три.
Наверно, никакой кислотой не вытравить из меня "гражданскую расхлябанность". Хотя, возможно, я утрирую, и проблема вживания не так уж и страшна.

В четверг и пятницу распилили дрова Макарову и мне. Маханули кубов тринадцать. Дух вон, как говорится.
Притащился на работу, как побитый. Нас было всего двое со Спириным. Неисправность с аккумуляторами на 55–ой машине.  Спирин ей занялся, а мне пришлось запускать пять вертолетов и бежать на старт. Сижу, как положено, в курилке, и вдруг налетает Березин. Орет, почему я не машинах, они зарулили! Зарулили? Часа не прошло, а когда это перерыв бывал раньше, чем через два часа? Переход на «сложняк», доразведка погоды! Всыпал мне дед, я резвенько побежал.

В субботу - на большой остров. Охота на белые грибы. Именно охота, охота! Коварен белый гриб, хитер. Сегодня его нет, а завтра он уже старый, червивый. Когда он успевает пробиться сквозь вереск, мох, сучья?
/Забегая вперед: Солоухин написал книжку "Третья охота". Третья охота -это грибная охота!/

Я не чувствительная барышня. Привык уж тут ко всему. Но все же душевное скотство подчас коробит, и сильно.
Вот Толя 0люшкин, хороший мужик. Лучше многих. И такт у него есть и деликатность врожденная.
Читаю о Наде Рушевой. Что читаешь, спрашивает? Отвечаю. А что с ней сейчас? Умерла. В 17 лет. Почему?
Знаешь, говорю, здоровье. Есть такие дети, гениальные, но слабые. Гениальный и чахлый ребенок. Чуть слова Менандра ему не привел...
А как, говорит Толя, этому гениальному ребенку успели задвинуть?
Что ты сказал?..
Вставить, говорит Толя, успели?
Улыбаюсь ему в лицо кривой жалкой улыбкой и утыкаюсь в журнал.

Еще же очень хороши вечерние часы. После окончания лесопильной эпопеи и исчезновения велосипеда я ходил на ужин часов в семь вечера.     Как следует одевался, не торопясь шел в столовую, спокойно ужинал и тихо брел домой. Было ясно и холодно, непередаваемо пахло осенью, красный закат стоял над морем...
Дома растапливал печку, и когда гудение в ней становилось ровным и уверенным, впереди был еще целый вечер. Скоро становилось тепло, что-то говорил или пел приемник, светила лампа, и можно было читать, писать, думать... А если забредал кто-то из своих, кто-то из Валерок – Макаров либо Ситников - можно было вскипятить чайник, достать из "тревожного чемодана" пачку печенья и устроиться у печки, смакуя чай и разговаривая о всякой всячине.
А потом, когда в полночь нужно было идти за водой, уже на пороге поражала ледяная ясность осени.

5 октября.
Я простудился и получил три дня освобождения. Но выдают зимнее техническое обмундирование, и пришлось идти на склад.
Встретил Харчевникова. Он говорит, что меня собираются послать в командировку в Чкаловскую, принимать машину. После этого я ног под собой не чуял и часа два глупо улыбался. Сидел дома за столом, а сам был уже и в Чкаловской, и в Москве, и ездил в электричках, и покупал цветы...
Господи, только бы не сорвалось!

8 октября.
Сорвалось. Я до конца все равно не верил, и правильно делал. Я же невезучий. Поедет Спирин. Приказ инженера полка: едут только начальники групп. Машина плохая, принять можно только под ответственность начальников групп.
Сегодня они выезжают, завтра в 8 утра будут в Москве. А я остаюсь ЗДЕСЬ. Пойду погуляю. Погода изумительная.
Погулял, поужинал. Проводи л глазами машину, увозящую наших к московскому поезду. Вернулся в свои стены.
"В строеньи воздуха - присутствие алмаза".Это ясно понимаешь, когда стоишь на просеке возле Ключевого. И еще понимаешь: вот и осень проносится мимо, а ты стоишь на просеке. Вечный прохожий, вечный чужой.
На фоне осени мелькают, сменяя друг друга, житейские картинки. Вот старик ,повстречавшийся на тропинке, взглянувший удивленно. Вот тихие, осенние, чуть грустные девушки. Вот шумные мальчишки. Вот двое тащат смертельно пьяного третьего. Вот...
А я прохожий. Я беру от мира только осень, без людей, только рас- тения, камни, алмазный воздух, звезды...
Свой мир я несу в себе, и, может быть, когда-нибудь он соединится с миром всех.

К вопросу о вживании.
Угораздило меня в воскресенье днем заскочить к Ситникову по какому-то пустяку. Валера принял меня в чулане. Несколько смущен, и есть отчего. По полкам млеют пироги,  отсвечивает перламутром селедочка, краснеет винегрет, матово смотрится салат, румянится жареная рыбка...У меня слюнки побежали, и я поскорее убрался восвояси. Потом Валера зашел, попросил луку, общипал то, что осталось на грядке, и ушел - мало ли зачем семейному человеку лук?
Неожиданно эта история продолжилась в следующую пятницу. По тревоге я оказался в передовой команде. Едем в Малышево. Травят мужики байки по дороге, про выпивку, конечно. Когда, чего, сколько, где, с кем... Про известных в полку любителей выпить за чужой счет вспоминают, про скупердяев. И тут по теме выдает свою историю Славка Поликарпов, сосед наш по "Шанхаю", прапорщик.
-Да вот, - рассказывает Славка, - пригласили нас с подругой тут к одному на день рождения жены, еще Моисеев был с подругой, всего, значит, три пары. Стол - во! Выпили по первой, значит, четвертинка на троих, по 83 грамма. Для начала - ничего, думаю, пора и еще. Бабы вермут дуют, а мы сидим. Тут хозяин говорит: эх, хорошо бы еще выпить! То есть как это, думаю?! А бабы вермут дуют - литр итальянского вермута на троих. Как же это, думаю?!А больше ничего и не было, четвертинка на троих! По 83 грамма!!! А бабам - литр итальянского вермута на троих. Белого, итальянского! Нужно было бабой прикинуться! Повеселились, вобщем... Телевизор посмотрели...Кофе напились,.. ... ...! Хозяин, а? Еще бы выпить !!!
Публика по достоинству оценила ситуацию и гоготала над рассказом от души.  /К сожалению, не могу привести  комментарии во всей красочности./ Да, вот так. С волками жить – по-волчьи выть. Можно, конечно, и не выть. Но тогда и жить не стоит.

Болезнь продолжается!
По сути, я здоров. Покащляю, вытру тряпкой нос, а так - здоров.
Гуляю, гуляю по осени. В глазах людей, вероятно, я кажусь чудаком. Но ведь это не я, это моя неуклюжая большая оболочка, простуженная и молчаливая, бродит среди вас. А я - далеко!

Поправляюсь. Так на же тебе! В пятницу, в половине шестого утра -тревога. Болен, не болен, бежать надо. /Только совсем уж больным полагается по тревоге ковылять в санчасть и готовиться к эвакуации./ Когда тревога, всегда подспудно сидит в тебе страх: вдруг это всерьез? Умом-то знаешь - понарошку, но...
Бегу по лесу, спотыкаюсь о корни,  задыхаюсь. Темнотища, холод, звезды с блюдце.
Прибежал - молодец, грят. Полезай в машину с передовой командой. Сунул пистолет в задний карман брюк /как красиво, как по-мужски!/, патроны, правда, забыл, бегу к машине,  галифе мои необъятные под тяжестью пистолета сваливаются совсем. Повезли нас в Малышево, полтора часа обозом тянулись. Приехали, надели   противогазы, залезли в щели, подышали, посидели. Отбой. Сняли противогазы, вылезли, поехали. В дороге поломались наши боевые машины, загорали полчаса, пока починили их. Околели. Починились, поехали.
В гарнизоне давно все позавтракали  и разошлись, а мы, передовые, все тревожимся. Еще напасть: забыл в машине противогаз, искал шофера, потом никак не мог сдать пистолет. Домой пришел в 12 дня. И это человек, освобожденный от выполнения служебных обязанностей!

На службе все нормально. Стараюсь избегать умственных усилий, приберегая энергию для другого, а поэтому выполняю труд обезьяний. Что делать, приходится выбирать. За   "своего" меня по-прежнему никто не считает, так и живу несколько на отшибе, но это, по-видимому, неизбежно. Колька Дмитриев тоже так жил. И Ситников у себя в ТЭЧ почти белая ворона. И на Макарова в его четвертой эскадрилье с недоумением смотрят – не всегда, но достаточно часто.
В последнее время не могу найти верного тона с инженером. Он меня раздражает своей суетливостью и бабьими причитаниями, я перед ним даже немножко теряюсь. Он их тех людей, реакцию которых предугадать невозможно. На один и тот же сигнал он может обложить матом или улыбнуться. Впрочем, здесь чаще матом изъясняются - по-хорошему и по-плохому, по делу и без дела. Ну, никак не могу приспособиться к этому казарменному средневековью.
Наконец-то проводили комполка Нигматулина. Долго наш татарин собирался, но вот и кончилось иго. В среду нас два часа держали на плацу в строю. Передача должности, речи, подарки. Он простился с полком холодно, как и полк с ним. Зато новый командир, Шумских, всем симпатичен; хотя нас дела наверху и мало касаются, общий тонус все же значительно поднялся.

Неделя была неудачной, суетливой, нервозной. Планы менялись по сто раз на дню, совершенно невозможно было спланировать свое личное время. То приезд польской делегации, то смена командира, то назначают полеты, то их отбивают - бардак, который может быть только в армии. Несчастное комсомольское собрание переносили со дня на день, но так
и не провели за неделю. В довершение всего начались репетиции праздничной самодеятельности, четыре раза в неделю, в  восемь вечера. Пришла тетя с аккордеоном, жена нашего комэска, и сказала, что она "самодеятельность наладит»,  "устроит", "организует», «заставит" и т.д.». Наша эскадрилья уже когда-то пела под ее руководством, и вот они затянули старую, юбилейную. Одеревеневшие люди старательно вытягивали какие-то революционные слова, ничего не понимая, не вникая в смысл. Я досидел до перерыва и ушел. Теперь надо дожидаться сценария праздничного фейерверка, ибо читать все равно придется. А уж петь  - увольте.