8.  НАЧАЛО    ЗИМЫ


24 октября.
23часа 59 минут. Через минуту пойдет 25 октября. Крупными спокойными хлопьями валит мокрый снег. Он не тает сразу и уже чуть-чуть припорошил землю. Первый снег был в пятницу, 20 октября, около полуночи. Он сыпал совсем бесформенный, мокрый, больше похожий на дождь, на крупный сгустившийся дождь. Лес почти облетел, и сквозь этот первый грустный снегопад идти было тоже грустно, грустно и светло.
На следующий день и следа от снега не осталось. Стоял ледяной туман.

16 ноября во время дневных полетов отказал двигатель на МИ-10.  Чуть не погибли Кярема, Николаев, Товстанов и Андреев.
Двигатель выключился на высоте двести метров. Кярема растерялся. Несколько секунд, пока они быстро теряли высоту, он сидел в состоянии оцепенения. Рассказывал потом, что знал, как действовать, но не мог пошевельнуться, двинуть рукой и ногой. Выйдя из ступора, он стал делать, как объясняли летчики, не то: увеличил до предела шаг несущего винта, чтобы поднять вертикальную составляющую подъемной силы, но это привело к перегрузке оставшегося двигателя, обороты возросли почти до предельных.
Они потеряли сто пятьдесят метров, снизились за границу облачно- сти, увидели под собой  верхушки деревьев. Тут Кяреме все же удалось остановить падение, они связались е руководителем, и пошли на посадку напрямик, не делая коробочки. Через пять минут отказал еще один двигатель, тоже правый, на МИ-6. Полеты тут же прекратили.
МИ-10 зарулил. Экипаж вышел. Кярема не мог сказать ни слова. То-встанов был пятнистый, красно-белый. Боб Андреев сел на снег. Один Николаев не потерял способности говорить, но ничего толкового не сказал, сказал только, что все они до того растерялись, что начисто позабыли о возможности сброса платформы. Если бы они сбросили платформу,то облегчили бы вертолет на четверть!
В эту ночь они до четырех утра пили у Кяремы.
Через неделю Кярему и Николаева отправили отдыхать в санаторий.     В полку неделю не летали,    вертолеты опечатали до прибытия комиссии. Комиссия пришла к выводу, что причина отказа в следующем. Во входном тоннеле правого двигателя установлен штырь датчика радиоактивного сигнализатора обледенения РИ0-3. Полеты проходили в условиях сильнейшего снегопада /снег валил, что называется, стеной/. На штыре образовался ком слипшегося и заледеневшего снега, так как обогрев не справлялся с такой массой снега и он не успевал растаять. Потом этот ком сорвался со штыря и попал в турбину компрессора. Компрессор заклинило, двигатель остановился.
На МИ-6 отказ прошел легче благодаря счастливому стечению обстоятельств. Капитан Дьяков и 4-й эскадрильи готовился выполнять упражнение как раз на выключение двигателя!  Психологически и профессионально он был готов, и пережил, может быть, только недоумение, потому что выключение произошло раньше времени.
Двигатели на вертолетах поменяли. При облете "Аполлона" – так в полку называли МИ-10- параметры левого, спасшего вертолет двигателя, вышли за пределы нормальных. Двигатель не выдержал перегрузки, "запоролся", но все же в воздухе не подвел. Облет срочно прекратили. Пришлось менять и этот двигатель.
/Забегая вперед.
Кярема больше никогда к МИ-10 не подошел. Потрясение оказалось слишком сильным. Он написал рапорт, и его сняли с должности командира экипажа МИ-10.Николаев   отнесся к происшествию спокойно и долгое время был правым летчиком "Аполлона". Товстанов изыскивал любую возможность, чтобы на нем не летать: придумывал неисправности, бегал в санчасть накануне полетов, если был запланирован, и т.д. В конце концов он списался на землю, передав "Аполлон " Шмулю.  Боб Андреев поступил честно: открыто заявил, что летать на этом вертолете он боится. Около года его мурыжили, а потом приказом перевели бортмехаником на МИ-6. На "Аполлон" загнали Соколовского, попавшего к тому времени в немилость к инженеру.
Вообще, в полку к МИ-10 вложилось отношение опасливое и отчасти презрительное. Хлопот он доставлял много, летал редко, летчики его побаивались. Не зря же окрестили его "Аполлоном"! Например, Шмуль, узнав, что переводят его борттехником на МИ-10,целый день ходил по стоянке, сообщал всем новость и смеялся при этом нехорошим смехом.
Печальна участь машины, которую не любят, которой опасаются, на которой боятся летать. В конце концов насчет "Аполлона" выработалось
негласное решение: отогнать в 76-ом, когда по плану положено, его на рембазу в Конотоп, а оттуда не забирать, сославшись на то, что некому летать./

Приказано ходить в шапках.
Вчера достал я из чемодана свою новенькую шапку, из кучи бижутерии, разных аксельбантов и побрякушек вытащил "краба", который показался мне именно тем, нужным, положенным к шапке, вымерил логарифмической линейкой расстояние, нашел середину, проделал ножницами дырку и водрузил "краба" на место.
Иду сегодня утром в столовую, сияю. Здороваюсь на крыльце столовой с Федоровым. Он вдруг замолкает на полуслове и смотрит на мою шапку. Вид у него забавный: обескураженный и даже обиженный.
-Что это ты прицепил?
-Как что?
-Это же от парадной фуражки, «капуста»!
Я потрясен. Что же делать? Времени, чтобы сбегать домой и сменить железяку, нет. Может, не так и заметно? Нужно на построение, и я иду на плац, чувствуя себя так, будто бы иду без штанов. И все, черт возьми, замечают, смотрят на мою шапку... Или преувеличиваю?..
Подхожу к своим. Вернее сказать, опасливо приближаюсь. Стоят Спирин, Ложкин, Громов, Троха... Приближаюсь...
Меня замечает Спирин, открывает рот и почему-то начинает делать суетливые движения руками. Все оборачиваются и смотрят на меня. И я вдруг с изумлением заме чаю, что   они не удивлены, что им даже не смешно! ОНИ  ШОКИРОВАНЫ. Я совершил святотатство.
-А что? - начинаю оправдываться помимо своей воли. - Видел, что какая-то железка на шапке, но не приглядывался. Взял похожую...
В мое положение все-таки входят. Собирается консилиум, словно у постели тяжелобольного.  Решают:  «капусту» снять и спрятать, сказать, что «краб» только что сломался, отвалился, потерялся.
В строю прячусь, качаюсь, пригибаю голову. Пронесло. После построения несусь домой на велосипеде, меняю «капусту» на «краба».
«Инцедент исперчен». А ведь  вышел не просто забавный эпизод. "Краб" на шапке - вещь серьезная. Очень серьезная.
Я случайно нарушил устав, и весь монастырь всколыхнулся, и послушники растоптали бы меня.