ПЕНА   АФРОДИТЫ


За окном автобуса – Олимп. Не отдельная гора,  а целый горный массив из 52  вершин. Правда, поясняет гид Мария, Олимпом называют не только весь массив, но и группу из четырех самых высоких гор. Самая высоченная, Митикос,  вздымается на 2917 метров.   А еще  Олимп – это самая  мощная двуглавая вершина массива… Странно. Странно, что   сия путаница тянется с незапамятных времен. Но сегодня нам ее не распутать.  Сегодня  горы в дымке – и все вместе, и каждая в отдельности…
- Значит, Зевс отлучился. Он, когда ходит «на сторону», всегда напускает туману, чтобы Гера его не нашла. Ведь Гера ужасно ревнива…
Так говорит наш гид Мария.
Восемь утра. Мы едем по Северной Греции, которая для греков есть Македония (балканскую страну с таким именем они называют исключительно «Скопье», по названию ее столицы). Чем же иным кроме Македонии может быть эта земля, если отсюда родом Александр Македонский, если здесь правил его отец, царь Македонии Филипп Второй? Действительно, ничем иным эта земля быть не может. Это земля  героев. Исторических и мифологических. И, разумеется земля богов. Боги и герои    во множестве наполняют рассказ Марии. «Вы уж, пожалуйста, сами решайте, что тут правда, а что – нет», -  оговаривается она по ходу своего повествования, в котором поистине «смешались в кучу, кони, люди» - кентавры, обитавшие недалеко от Олимпа, на Фессалийской равнине, табуны обыкновенных лошадей, которых на сей равнине   было не перечесть, и существовавшие в добром соседстве с теми и другими доисторические племена, предки дорийцев.

Метеоры. Немного ближе к Богу


Конечно, как современный человек с подключенным к Интернету мобильным телефоном  в сумочке Мария упомянет о проделках Зевса, так сказать, для эпатажа, для колорита,  чтобы расшевелить вставших ни свет, ни заря туристов,  конечно, в ее словах  проскользнет улыбка, но  при все том во  влиянии богов-олимпийцев   на погоду  в Македонии она не видит ничего невозможного. Для Марии, как это ни удивительно,   оно не фантастично, а вполне обыденно.  Как и для других наших гидов – Спартака, Демиса, как и для водителей – Яниса и Димы.  Ладно, четверо этих  мужиков хотя бы  греки (пусть и понтийские), впитавшие уверенность в реальности мифа с молоком матери (пусть и вдали от исторической родины). Но  Мария-то  – русская из Петербурга!.. Видимо, она  так долго  училась языку, истории, обычаям чужой страны,  что эта страна не стала для нее своей. «Греция – моя специальность», -  сказала, представляясь, Мария, но «просто специалисту»  не обязательно выходить замуж за грека и  переселяться в Македонию, где  мифологическое поле  столь же естественно,  сколь гравитационное и где   у грека устанавливается  постоянная и  органичная связь с той реальностью, в которой Зевс то и дело  изменяет Гере.  Когда эта связь установлена, грек  становится греком-эллином. Так что Мария больше не русская. И даже не гречанка.  Она эллинка.
Греки-эллины имеют о самих себе ясное и полное представление. Иначе и быть не может.  Еще более ясное и полное оно у придирчиво изучавших и изучающих  их иностранцев. Описаний греческо-эллинского национального характера составлено множество. Из них следует, что греки – отъявленные материалисты, что они практичны, меркантильны, что для них на первом месте – благополучие семьи, поэтому в поисках хорошего заработка  ее глава готов ехать на другой край света.  Ценя обеспеченную жизнь, греки якобы не любят работать и никогда бы не работали, если бы это было возможно. Работать они просто вынуждены, уверяя самих себя, что зарабатывают на заслуженный отдых. Отдыхать они предпочитают  в Греции, и поскольку в последнее время из-за кризиса в материковой части страны стало дороговато, то плывут на острова, где дешевле. В этом проявляется горячий патриотизм греков, в котором никто не сомневается. Так легко покидающие родину греки остаются  великими  патриотами. Себе они позволяют ругать правительство последними словами, убийственно критикуют экономические и политические порядки,  но тут же заткнут  рот вздумавшему критиковать их страну чужеземцу  - не ваше дело, господа. Политика занимает в жизни греков очень видное место, в политическом  отношении они настоящие «пикейные жилеты» из «Золотого теленка» Ильфа и Петрова, дни напролет проводящие в горячих спорах о судьбах страны.
В этом мы могли убедиться воочию:  именно на дни нашего путешествия   пришлись досрочные майские парламентские выборы. Они оказались  бесплодными – по их итогам не удалось сформировать дееспособное правительство (так что грекам пришлось голосовать еще раз).  Мало того, их результаты повергли страну в шок: в парламент избрали фашистов, их партия получила 20 мест. При общем числе  300 депутатов эти 20 человек никакой опасности не несли, но сам факт, что в Греции, испытавшей фашистскую оккупацию, нашлись те, кто  выбрал фашистов, привел людей  в негодование. Что это, кипели демократы, социалисты, патриоты, экологи, приверженцы прочих партий, как не свидетельство  глубочайшего кризиса, и отнюдь не только экономического?! Всем им – правым, левым, центристам, прочим было далеко не безразлично, кто и куда поведет страну,  пойдет ли она тем путем, которым, все больше хромая и отставая, шла в составе Европейского Союза или начнет вырываться из медвежьих объятий  лидеров ЕС, Германии и Франции, вспомнит о милой сердцу  многих собственной валюте, драхме, упраздненной нуворишем-евро. Равнодушных не было, не понимающих  сути проблем – тоже. «Евросоюз заставил греков прыгать выше головы, а они этого не хотели и не могли. И сейчас греки уже почти озверели!» Чьи это слова? Лидера новых социалистов, фактически коммунистов Ципраса? Нет. Врача отеля «Ситония Порто Каррас» Ирины. Накануне выборов.
Накануне них метались  громы и молнии (пусть  и в насиженных тавернах за чашечкой кофе и стаканом воды),  шла нормальная, очень от   мира сего  предвыборная борьба. И все же в ней   присутствовало нечто от театра античной драмы. Золоченые маски, аффектация, герои и злодеи, неумолимость рока… Живущие в греках эллины   воспринимали политические схватки  как ристалище бога войны Ареса под  покровительством Зевса-громовержца. Здесь так (и к этому привыкаешь довольно быстро): из греков ХХI  века то и дело  выглядывают эллины античности, сквозь реальность современной Греции проступает древняя Эллада, сквозь Бытие просвечивает Инобытие, и какое из них подлинное, не всегда понятно. Возможно, они равноправны… На ковре майских маков Фессалийской равнины  еще не простыл след кентавров. Они спускались (или -  в Инобытии -  до сих пор спускаются?)  сюда  со своей родовой горы Пелеон. Где-то не склоне Пелеона – пещера мудрого кентавра Хирона, воспитателя Геракла. И здесь же, в Фессалии, лечил эллинов великий врач Асклепий, здесь была  его клиника, его медицинская академия – Асклепион.

В Греции все есть


Кентавр Хирон, вроде бы, персонаж мифологический. А целитель Асклепий – историческая фигура.  Но в Фессалии трудно отделаться от вопроса -  «где кончается  миф и начинается история?» Границы между ними  подвижны, размыты. Миф оказывается  неотъемлемой частью истории, писаная история  отчасти мифологична… Эти загадочные белые греческие городки на побережье – спускаются    они   с прибрежных гор к самой кромке воды, чтобы войти по пояс в море, или, наоборот встают из моря и поднимаются  вверх по склонам?  А если так, не сотканы ли они из той  же оплодотворенной светом звезд  морской пены, что и богиня Афродита?..
Греция-Эллада –  смешение и смещение времен и  реальностей. Они не исключают, наоборот, дополняют друг друга – Бытие каким-то таинственным образом уживается  с Инобытием и переходит в него. Античность оборачивается  современностью, язычество – православием.  На Фессалийской равнине – самой тучной, самой урожайной  земле Эллады, где, приглядевшись, различишь тени только что проскакавших кентавров, располагается один из могучих  оплотов православия  - монастырский комплекс Метеоры.
Туда-то мы и едем.

Метеоры – это скальный город, примерно 60 миллионов лет тому назад  выросший  в долине реки Пиней.  Его происхождение не понятно до сих пор. Мне кажется,  устав от бесплодных попыток объяснить необъясняемое, сами геологи готовы согласиться,  что просто какой-то великан, развлекаясь, забросил на совершенно плоское место тысячу скал и отвесных утесов   высотой до 400 метров. Метеоры – единственное в своем роде геологическое образование, уникальное в масштабах планеты природное явление. А  имя ему  дал в ХIV веке православный монах  Афанасиос, пришедший из Афона и поставивший  свой монастырь на высоте 619 метров над уровнем моря (или 419 метров над уровнем реки Пиней).  Основатель нарек  его «Метеоро» - «парящий в воздухе», «висящий между небом и землей». Со временем так стали называть весь горный ансамбль, а Афанасиос стал Святым Афанасием Метеоритом.
Его монастырь еще нельзя назвать  полноценным монастырем: церквушка, несколько келий, 14 монахов, подтянувшихся из пещер окружающих скал – вот и вся обитель, все братство, выбравшее и утвердившее для себя общежительные правила.   Это, скорее, прообраз, зерно, из которого  в последующие века  родилось   православное монастырское сообщество из 24 обителей, существовавшее в контакте с православной республикой Святой Горы и даже в чем-то соперничавшее с ней.
Однако первым создал  обитель на скалах вовсе не Афанасий, а аскет-отшельник  Варнавас. В середине Х века он устроил на одном из утесов скит Святого Духа. В 1020 году поднялся на утес Преображения и учредил там Преображенский скит Андроник с Крита. А первые подвижники, имена которых не сохранила история,  пришли на скалы  в IX веке, когда до их подножий почти не докатывались  мирские волны. Это-то и прельщало отшельников: малолюдье, тишина, высота. Уже век спустя скиты на скалах становятся  видным центром монашеской жизни. А когда к ним потянулись афонские монахи, новый центр православия   стал обустраиваться удивительно быстро.
Что за ветры гнали афонцев в каменную страну? Самый простой и поверхностный ответ: Афон стал не совсем спокойным и даже опасным местом. К берегам полуострова мог легко подойти  любой корабль, включая пиратский или разбойничий, монастыри постоянно подвергались  нападениям, монахов убивали, брали в плен, продавали в рабство… И поскольку на Средиземном море хватало бандитов, эту, житейскую, причину надо признать реальной. Но есть и другие. Духовные. Которые, если уж  речь о монашестве, куда более  весомы.
Одна из них: монахи взбирались на скалы, чтобы быть поближе к небу, к Богу -  физически, пространственно, в самом прямом смысле. А в переносном – ближе к самим себе. На Афоне им не хватало высоты, уединения,  места для отшельничества, к которому рвалась душа. Таких мест   там сколько угодно,  но душа просила полноты растворения и  приобщения.   Метеоры  словно именно для этого созданы природой.  Афонские пейзажи, за исключением вида на монастыри с моря, обыкновенны. Пейзаж Метеор – неповторим. Он изумителен по красоте, величественности, мощи.  На этих устремленных  за облака скалах естественным образом приходит мысль о Боге, молитвенное созерцание становится естественным состоянием души, молитва – единственно достойным и естественным занятием…
Метеоры – замечательная страница византийско-греческого монашества Оно на виду: его хронология точна, хроники  подробны,  аккуратны, полны. И одновременно - непостижимо.  Ибо хроники сообщают нам, что спустя исторически ничтожное для подобных деяний время – два-три века – монастыри на скалах, казалось бы,  связанные с миром лишь тонкими нитями примитивных подъемников и лестниц, ежесекундно грозящими оборваться и, главное, стремящиеся к отрезанности от мира, неизменно становились  культурными и духовными центрами отнюдь не только местного значения. Стоило учредить монастырь, как откуда ни возьмись  появлялись зодчие и строители, наделенные мастерством, терпением и отвагой – ведь строить приходилось на вершине отвесной скалы над пропастью, и работавшие невероятно быстро (само возведение храма, келий, больницы занимало несколько месяцев, зато на подготовку – подъем материалов, устройство площадки и прочее – уходило не менее двух веков). А вслед за строителями приходили художники, покрывавшие стены великолепными фресками, иконописцы,  создававшие чудотворные   образы, резчики по дереву.  Складывались ценнейшие библиотеки.
Появление монахов на Метеорах сообщило истории Фессалии  еще один великий смысл. Эта древнейшая земля  эллинов всегда была  нагружена ими – ее в  связи с Троянской войной   упоминает Гомер, о разыгрывавшихся  здесь исторических  драмах  сообщают Геродот,Тит Ливий, Страбон. Для православных монахов, вообще для православия  в целом Метеоры обрели значение «Врат в небо»… И в самом деле,  когда вдали  открываются скалы, начинаешь все яснее ощущать, что приближаешься к другому, Богосозданному миру, который только сам Творец и мог одарить  таким неземным великолепием. А когда проезжаешь  окрашенное в греческие цвета селение Кастраки  – белые стены, красные черепичные крыши, с упрямо карабкающимися  вверх по скалам домами, то видишь черту,  до которой дано подняться  мирскому.  Вот последний дом, дальше -  предел.  Врата заперты.      Открыть их можно  лишь взойдя по пробитым монахами тропам. Они тянутся  до границ земной тверди. Храмы на утесах, словно рожденные из пены облаков,  – шлюзы в другой мир, туда, где восторг преобразуется  в преклонение и молитву.
Монашеский город  начал клониться к упадку с XVII века. Сегодня жизнь  теплится лишь в пяти монастырях, братия малочисленна. В  обители Святого Николая осталось два брата,  в Святом Варламе -  восемь, в Святой Варваре – 15 сестер, и это  несмотря на  несравненно более легкую жизнь, чем даже век назад. Русский  художник и путешественник Василий Барский в 1745 году  очень точно и подробно изобразил  на своих рисунках  сложную систему подъемников и лестниц, с помощью которых монахи, постоянно рискуя жизнью, взбирались на 400-метровые утесы. Сейчас в их распоряжении  электромоторы, вырубленные в камне ступени, перекинутые над пропастями мосты. Ими, в основном,  пользуются бесчисленные туристы. Когда-то  мирские волны едва докатывали до подножий монастырей. Сегодня обители захлестнула туристическая пена, они захлебываются в людском приливе. К ночи и в дни отдыха, которые своей волей установили себе монахи,  прилив, слава Богу, сменяется отливом. Иной раз, правда,   он уносит с собой  кого-то из насельников. Уходят искать более  тихие и уединенные края, как когда-то афонские братья. Теперь ветер странствий несет монахов  в обратном направлении – к Святой Горе.

Где рады  людскому нашествию, так это в ближайшем к Метеорам городке Калимбаке, куда туристов неизменно привозят обедать. Благодаря им  городок живет вполне сносно, стараясь держать  репутацию, которую уже давно заработал   умением  здешних поваров. На всю Фессалию, может, и на всю Македонию славятся здешние блюда из баранины… Так что подсевший к нам за столик водитель Дима без колебаний заказал подскочившему официанту – скорее русскопонимающему, чем русскоговорящему – эту самую баранину. Мужчины-греки, объяснил, не мыслят свою жизнь без мяса, а Дима, хотя и понтиец,  все-таки тоже грек…
…Кто такие понтийские греки, наперебой, даже со спорами, растолковывали наши гиды – Демис, сам из понтийцев, и Мария – русская из Питера. Это далекие потомки византийцев-ромеев. Они бежали под натиском  турок, взявших Константинополь в 1453 году, и расселились  по берегам Эвскинского Понта, осели в странах Черноморья, на Кавказе, в Крыму, на Юге России, на Украине. Греческий след отчетлив в  черноморской топонимике. «Ставрополь» – значит «город креста».  Предки контрабандистов Багрицкого –Янаки, Ставраки и  папы Сотыроса поселились в Одессе еще во времена Екатерины Великой. Понтийцы хранили греческий язык, но говорили, в основном, по-русски. В начале 90-х годов ХХ века огни получили возможность вернуться на историческую родину. Кто захотел – вернулся. И испытал шок: оказалось, что тот греческий, что свято  берегли в семьях, устарел. Пришлось учить ушедший вперед язык… Теперь они бережно хранят русский,  и у большинства он прекрасный. Он их кормит – главное занятие понтийцев  - работа в туристических агентствах с русскоговорящими туристами.

В Греции все есть


Врастание в историческую родину для большинства оказалось трудным. Не из-за каких-то принципиальных противоречий, а прежде всего из-за мелочей. Ну, скажем,  некоторые переселенцы месяцами не  высыпались из за немолчного ночного шума. А шумят ночами греки потому, что окончание рабочего дня из-за четырехчасовой дневной сиесты отодвинуто у них на  10 вечера, следовательно, разгар ночных увеселений приходится на полночь и  длятся они до  четырех-пяти утра…  Весьма болезненной оказалась проблема человеческих контактов.  Привыкшим к  русским стереотипам понтийцам  никак не удавалось наладить  неформальное общение с  новыми знакомыми и коллегами – те не поддавались призывам съездить «на шашлыки», а вместо этого  тащили неофитов  в кафе для длительных политических  дискуссий. Но неофиты на первых порах мало интересовались политикой, хотя, конечно, постепенно вошли во вкус…Очень странным казалось  правило «каждый платит за себя», когда приглашенной в ресторан девушке приносили отдельный счет и она ни за что не позволяла оплатить его мужчине… Еще более странными выглядели в глазах понтийцев так называемые «пробные браки»,  в которых молодые иногда жили по пять лет, а потом, напробовавшись семейной жизни вдоволь, спокойно разбегались…
Конечно, через полгода-год понтийцы привыкали к  вкусу новой жизни. Вот и  наш шофер Дима привык. Он родился, вырос, учился, работал на Урале. В Греции уже много лет за рулем. В туристический сезон приходится проезжать в день по 500-600 километров.  К октябрю, говорит, не может видеть  машину, его тошнит  при одной мысли, что надо куда-то ехать… В межсезонье, на отдыхе Дима читает, собирает книги об Аристотеле и Платоне, выискивает малоизвестные факты их биографий и  встречается с друзьями, обычно -  за чашечкой кофе и стаканом воды, попытки соблазнить их шашлыками на природе пришлось забыть. Извоз для него – работа, интерес – античные философы, а страстью, никуда не денешься, стала политика. Как и многие греки, Дима  не любит Евросоюз, персонально – канцлера Германии Ангелу Меркель.  Греции необходимо наращивать экономику, говорит Дима, трех отраслей - туризма, сельского хозяйства и морского флота для современно развитой  страны явно недостаточно. Но этому мешает …Евросоюз! Вот в Греции открыли нефтяные и газовые месторождения. Это же реальный шанс! Но ЕС наложил вето на разработку, что привело греков в неистовство. Как это?!  По какому такому праву?!
Нам не разрешают  развивать экономику собственной страны! – кипятился над бараниной Дима, не забывая, однако, про баранину.   Почему?! Да потому, что экономическая стратегия ЕС  не предусматривает разработку этих месторождений. Что же делать? Покорно следовать  немецкой программе «экономия, порядок, дисциплина»? Или же послать Евросоюз подальше и взяться за развитие промыслов?..  И еще. На Афоне вроде бы нашли золото. Но тут уже население против добычи – по экологическим соображениям. В более мягком варианте, по мнению некоторых специалистов,  можно было бы добывать там руду и увозить  на обогащение  туда, где уже есть промышленность. Лучше поступить именно так,  считает Дима. Он против глупостей,  экономических и экологических, против неравенства и несправедливости, против заискивания перед сильными европейскими «партнерами». Ему «за страну обидно».
За этими взволнованными речами Дима управился с  фирменной бараниной. И вся наша группа тоже управилась. Что ж, пора ехать.
- Одного не пойму, - сказал, вставая из-за стола, Дима. – Откуда взялся миллион греков-понтийцев, выехавших из России и стран бывшего СССР? Их, по статистике, было всего-то 300 тысяч человек! Наверно, под видом греков в Элладу перебрались грузины, азербайджанцы, молдаване, украинцы. Или дело в чем-то другом?..

Путь из Фессалии на полуостров Халхидики, точнее, на его «средний палец», Ситонию, место нашей дислокации, лежит через Салоники – столицу Северной Греции.
Что сказали бы вы о городе, главная улица которого названа именем православного святого, университет – именем античного философа и где станции метро совмещены с археологическими музеями? Что это, по меньшей мере,  достойный внимания и уважения город. И Салоники их достойны.
Главная улица здесь носит имя Дмитрия Салунского («Салунью»  называли город  славяне), университет – Аристотеля.  Прокладывая тоннели строящегося метро,  здесь привязывают станции к местам    археологических раскопок, что вполне возможно ввиду толщины  культурного слоя, насчитывающего ни много, ни мало 2500 лет. Культурный пласт здесь  - не метафора,  не только историческое измерение, а зримая материальность. Раскопки  вывели на свет дневной древние фундаменты. Теперь они  украшают центр города. Эллада, проступающая сквозь Грецию,  отвоевала нишу в современном мире, более того, прямо в сегодняшнем дне, она готовится  взирать на нас  со стен будущих подземных станций.    
В поле эллинической радиации  живут 60 тысяч студентов университета имени Аристотеля. Молодые лица – повсюду. В магазинах молодежной одежды не протолкнуться, так как пришло время  позаботиться о летнем «прикиде». Кризис еврозоны   жизнерадостную полуголую  массу не волнует.  Наверно, потому, что расписные майки, пестрые шорты и  подошвы на веревочках – а ничего другого молодым, кажется, и не нужно – им по карману. По карману, видимо, и кафе прибрежного квартала. Они чуть ли не до краев  залиты веселой толпой,  этакой юной разноцветной пеной Афродиты…
На набережной возле Византийской     башни бродят чернокожие коробейники с нехитрыми подделками под настоящую Африку – ритуальными масками и прочим, продающимся за полновесные евро. Точно таких продавцов     вы можете видеть в Париже и Праге, Будапеште и Берлине.  Это пена глобализации. Ее злые ветры носят  «граждан мира» по всей Европе. С их появлением в Грецию  вернулся криминал. Хотя греки с этим, конечно, не согласны:  «Криминал – это принадлежность Евросоюза, а не наша. У нас забытый кошелек будет лежать там, где его оставили, и лежать до тех пор, пока его не возьмет хозяин. Его не тронут, разве что прикроют от дождя пакетом».
Но в современном мире,  в котором  по каким-то непознанным еще   законам  мигрируют целые народы, скажем, понтийские греки, уже не совсем понятно, «что есть чье». В этом мире не по своей воле бессмысленно путешествую даже… лимоны. В Грецию – вот ведь парадоксы глобальной экономики – доставляют лимоны из Аргентины, а свои, греческие, уродившиеся во множестве, фермеры изводят на водку, скармливают свиньям или просто   везут на свалку.
«Зачем нужна такая интеграция, кому от нее лучше,  если в Спарте сделанную из лишних греческих лимонов  водку выливают в канавы, чтобы освободить емкости для новой водки, которую тоже придется вылить в канаву?»
Услышав эту тираду от сидевшего за рулем Димы, я на миг ощутил пустоту под ногами. Спарта, как  учили в школе, - населенный суровыми воинами эллинский город-государство. Спарта – это триста спартанцев, спартанец Леонид,  спартанец Спартак – вождь восставших римских рабов…И Спарта,  где без остановки гонят ненужную  лимонную водку, кормят лимонами свиней… Да, их две: первая давно канула в Лету, вторая – просто регион современной Греции. Или Спарта все-таки одна? Потому что Греция – это все-таки Эллада? Греки – это эллины,  или, скажем, их прямые потомки или все-таки  иной народ?
Сами они, безусловно, считают себя потомками эллинов,  сказала наш русский гид Мария, опираясь, главным образом, на лингвистику. Новогреческий язык  происходит  от древнегреческого.  Корни те же. Многие слова – тоже. А вот произношение и грамматика, начиная со времени Александра Македонского,   значительно упростились. То есть, современный язык – язык редуцированный, демотический. Мы, конечно, не знаем, как звучал первоначальный  говор, может быть, та трескотня, что слышится   сейчас в языке греков и делает его похожим на южные кавказские языки,  слышалась и тогда… А как же язык философских школ? Драматургов? Историков? Аристотель, Платон, Сократ – одно, полагает Мария. А Ксантиппа – совсем другое. И она, почему бы нет,  болтала с соседками на языке простонародья…
Мы обсуждаем языковый вопрос на набережной, возле Византийской башни, вблизи перегруженного перекрестка. Кризис, по словам Марии, уменьшил число  автомобилей на улицах Салоник, ибо цена  литра бензина поднялась до двух евро. Вот как!.. Если  сейчас железный поток через перекресток  поредел,  то что же было до кризиса? Тем более при здешней манере езды, когда  ломятся на красный, пересекают  двойную,  паркуются в третьем ряду? Особенно лихо выглядят мотоциклисты, особенно те, что без шлемов, а это каждый второй. Они наперегонки рвут от светофора, закладывая сумасшедшие виражи – лишь бы вырваться вперед. Их спасает от падения только скорость.

Ну, какой же грек не любит быстрой езды?.. Янис сменил Диму за рулем и домчал нас  в отель точно к ужину.
В дверях ресторана гостей  встречает светловолоса девушка явно не здешнего происхождения, высокая и тоненькая. Это Оля из Киева. Иногда она просто стоит, стараясь приветливо улыбаться входящим и выходящим, иногда, во время  одновременного наплыва едоков, помогает упарившимся официанткам.  В день заезда я пытался добиться от нее, где не успевший к обеду турист категории «все включено»  может  перехватить бутерброд. Но безуспешно. Она только смотрела виновато да хлопала ресницами.
- Сколько вы тут работаете, милое дитя? – спросил я, бросив попытки добиться толку.
- Неделю, - робко ответила она.
- И на сколько же у вас контракт?
- На пять месяцев.
- И что же, вам ничего не объяснили,  чтобы вы затем объясняли туристам?
- Нет… Просто поставили здесь.  Четыре дня стою на дежурстве. Отлучаться нельзя. Пятый – выходной.  Но я даже не знаю, куда пойти и как отдохнуть. Сижу и плачу…
- Ну что вы?! Зачем же плакать?!
- Меня поселили в  маленькой комнатке, двери не запираются, ужасно неудобно и одиноко. Я хотела  тут с каким-нибудь молодым человеком познакомиться…
-А греческий-то вы знаете?
- Нет, только русский и английский.
- Ну, не вешайте носа. Все утрясется. Не сбежите же вы домой, верно?  Это было бы совсем глупо. Ничего, и денежек  заработаете, и молодого человека, даст Бог, встретите. И не плачьте!
-Да, да, я постараюсь. Спасибо вам, спасибо!..
Такие вот, вроде Оленьки, гастарбайтеры из Восточной Европы и Прибалтики соглашаются работать за 300 евро в месяц, что для греков, вынужденных жить по ценам Евросоюза, невозможно. Нижний предел зарплаты для местных посудомоек да уборщиц из таверн и пиццерий  – 750 евро, иначе не проживешь («50 евро отнесла в магазин, а холодильник пустой»). Там, где платят меньше, ищите иностранцев. Туристическая отрасль Греции  способна втянуть  огромное число рабочих рук. В отелях,  усеявших все побережье материковой части страны и островов,  нужны горничные, официантки, бармены, водители, садовники, сантехники, врачи, массажисты и прочая. Трудоспособное население белых приморских городков почти поголовно занято в обслуживании туристов – в отелях, в городской торговле,  на транспорте… Но в пять месяцев высокого сезона – с мая по сентябрь - местных человеческих ресурсов  явно недостаточно. Ведь туризм – индустрия.  Разветвленная     обширная отрасль.
Но… не могучая. Не мощная. И, по-видимому, не  такая уж богатая -  длинным евро здесь, кажется, и не пахнет. Она не  очень отлажена, старательна и умела. На каждом шагу видишь приметы небрежения, недоделки, огрехи. Не пляжах пятизвездных отелей найдется много такого, чего  не должны быть на пляжах отелей такого ранга: покосившиеся, прохудившиеся зонты, проржавевшие душевые кабины с неработающими кранами, сломанные лежаки. Да и иной туалет – просто ад кромешный.
Москвичка средних лет, объехавшая, по ее словам,  Европу, но впервые попавшая в Грецию,  в явной растерянности от увиденного:
- Я даже не знаю, что сказать. Не понимаю… Наверно, я в шоке. Это даже не Испания, это…
- Вас беспокоят не слишком усердные горничные, выбоины в асфальте?  Но с точки зрения греков это ерунда,   никому не нужные мелочи. А греки не интересуются мелочами и никогда не станут   делать то, что не считают нужным.
Смотрит недоверчиво. Хочет понять, но пока не понимает.
- Скажите, вам здесь комфортно? – спрашиваю.
- Комфортно! – с облегчением говорит она.    Внутренний конфликт разрешен. Ведь если «комфортно», то многое действительно не имеет значения, бросающиеся в глазе несуразицы не раздражают.
Комфортно! В этом – главное. И не только для нас, россиян. Хотя для нас – особенно. В Греции нам не надо лезть из кожи, чтобы «соответствовать Европе». Не нужно  подстраиваться, перестраиваться, вскарабкиваться на какую-то   заоблачную «европейскую ступень цивилизованности». Уровень Греции сопоставим с уровнем России. У нас туалеты такого же класса. Можно не менять привычных манер, привычного стиля. Поэтому наш турист ведет себя  естественно, словно на городской улице дома, но  совсем не  так нагло. Конечно, от себя не убежишь и  порой из него  вылезает хам, а тут еще дорвавшийся до «все включено», до неограниченного пользования барами, бассейнами, тренажерами,  рестораном, однако по сравнению  с московским обликом он бел и пушист.
Отчасти благодаря этому и поддерживается  атмосфера общего спокойствия.  Нет ни заметных конфликтов, ни, тем более, скандалов. Комфортно тогда,  когда конфликты и скандалы гаснут, не разгораясь, в самом начале,  торжествуют терпимость вежливость, любезность.  И они торжествуют. Церемонно раскланиваются даже на дороге,  вьющейся вдоль моря в сосновых рощах и ведущей к  бухтам и бухточкам с маленькими «семейными» пляжами. Виды здесь столь   добры и умиротворяющи, что поневоле обращаешься мыслями к Творцу, создавшему эти кущи над Эгейским морем.
Обычно дорога почти пуста, однако в иные дни  встречаешь больше человека в полчаса. Кто бежит трусцой, кто   идет спортивным шагом, тепло укутанный даже в 30-градусную жару – худеет. Кто-то просто бредет  с фотоаппаратом на груди, устремив вдаль  затуманенный взор.  Он приехал из какого-нибудь Марьина или Зюзина, к созданию которых Всевышний не имеет отношения, и оказался  в раю, где   легко любить весь мир и радостно  здороваться с встречными. А мокрый от пота бегун сорвет с головы  бейсболку и  отсалютует ей в воздухе.

Базарный день в Нео-Мармарасе. На  далеко вдающемся в море мысу сгрудились шатры и навесы ярмарки.  Пробираешься мимо хозяек с тележками – точно такими, как на наших рынках. Для них, собственно, и торгуют – чужестранцу здесь не интересно, товар тот же самый, что на любой воскресной распродаже в Европе, а может, не только в Европе. И физиономии продавцов знакомы. Эти гермесы глобализации все на одно лицо.
Ну что ж, понятно: эта ярмарка не для гостей, она для самих горожан. Поэтому, бесцельно побродив среди прилавков с джинсами, кроссовками и сувенирными амфорами, направляемся в магазины. Уж если пришли в белый город с утра пораньше, отдадим дань шопингу. Но…вот так сюрприз! Магазины открываются только с одиннадцати.     И работают всего до двух. С двух начинается четырехчасовая сиеста. И это в туристический сезон!..
Изъяны туристического бизнеса – самой, повторю, успешной отрасли  греческой экономики – появились не вчера. Они у всех на виду. Годами. В любой другой стране они пагубно сказались бы на имидже, репутации, доходах, перспективах. Но не в Греции. Нам здесь комфортно. Мы сюда едем. И во второй, и в третий, и в четвертый раз… Хотя можно поехать  в более фешенебельные страны. В чем секрет? В самой Греции. И в вечно просвечивающей сквозь нее Элладе с «божественной пеной на головах царей» - пеной Афродиты. В    зазвучавшем в душе зове, заставляющем предпочесть  прохудившийся зонт на  берегу Эгейского моря безукоризненному зонту на Лазурном берегу.  Скажите, что значит этот несчастный зонт в сравнении с тысячелетиями истории?
Капитал греческой туристической отрасли – сама страна,  многоликая Греция, сама земля Эллады. С годами он лишь растет в цене. Проценты с него достаются всем (хотя, конечно, в очень разных долях). Не будь у нынешних греков Эллады, их не спасло бы ни сельское хозяйство, ни морской флот и никакого членства в Евросоюзе, наверно, никогда не было бы. Сей капитал, понятно,   от Бога (или от олимпийского сонма),  это национальное достояние, но распоряжаются им все-таки люди. И греки, кажется,  распоряжаться умеют,  возможно, интуитивно. Похоже, они ведут себя  по отношению к стране, к себе, к священным руинам именно так, как надо себя вести. Именно поэтому, несмотря на все и всяческие кризисы, удается  разрешать неизбежные конфликты  между  потребностями экономики и устоями национального самосознания.
Не от одного только водителя Димы слышал я  в Ситонии о деловом предложении прежнему греческому правительству канцлера ФРГ Ангелы Меркель, предложении, достойном героев нобелевского лауреата Габриэля Гарсиа Маркеса. В романе «Осень патриарха»  он рассказывает историю одной  банановой  республики.   Сначала та взяла за¬ем, чтобы расплатиться с долгами времен войны за независи¬мость, затем пошли другие займы, чтобы уплатить проценты за просроченные платежи, потом срочно потребовалось уплатить проценты за проценты... В конце концов одно демократическое правительство, объявив себя гарантом обязательств бананового режима, получило взамен право на бессрочную эксплуатацию его недр. С тех пор страна стала нищей, стала вечной побиру¬шкой. "Мы должны даже за те подштаники, что на вас, мой ге-нерал!" - в отчаянии докладывали президенту сменявшие друг друга министры финансов, но что  мог поделать президент, если долгов накопилось столько, что их было не погасить и ста по¬колениям?
И тогда могучая демократическая страна, та самая, что взяла на себя гарантии по обязательствам, заявила, что готова принять к уплате за долги... море. Да-да, море. Инженеры разобрали море на части, пронумеровали, чтобы правильно со¬брать под небом Аризоны и увезли - со всеми его водорослями и осьминогами, с отражениями городов, с утопленниками, с ветра¬ми над ним... Море вычерпали гигантскими насосами, и обнажилось дно с потухшими вулканами, и осталась пустыня с лунным пей¬зажем...
Ну, а госпожа Меркель, точнее, Германия, как  говорят,готова была купить два греческих острова, заплатив за них хорошие деньги, что  могло бы отвести от Греции угрозу дефолта и вылета из еврозоны… Торговать географией -  по-житейски очень здравая мысль. Когда денег нет, а в долг больше не дают, надо что-нибудь продать. Лучше то, чего у самих много. Чего у Греции много? Островов. Продайте  два -  никто и не заметит.  Но правительство, как ни странно, ответило отказом – земля, мол, на этих островах в частной собственности, а хозяева не  собираются ее продавать… Что означало: во-первых, Греция – не банановая республика, во-вторых, Эллада – константа.  Представьте на секунду, что острова проданы. И что  с ними сталось   бы?  Новые хозяева навели  бы на приобретенных землях идеальный порядок, надраили  бы памятники до блеска…  и уничтожили бы драгоценную  патину времени. Проще говоря, они перегнули бы палку там, где греки обычно останавливаются или вообще не трогают следы тысячелетий.  Сотри их, вымети древнюю пыль Эллады, и… ничего не останется от современной Греции! Поэтому-то греки, вернее, притаившиеся в них эллины и культивируют  в себе ту необходимую степень пофигизма и лени, которая  позволяет не слишком усердно заботиться о доставшемся им наследии.
Иногда это оборачивается мерзостью запустения. Но самое  неотложное  все-таки делается. А если где-то в душевой кабине на пляже  проржавел кран, так и Бог с ним. Для зрелого народа, язык которого, согласно последним исследованиям, насчитывает 43 тысячи (!) лет, народа с синкретическим сознанием, равно приемлющего Бытие и Инобытие, любой бизнес – дело третьестепенное.

Бытие и Инобытие греков-эллинов разворачивается по трем направлениям. Во-первых, гражданскому со всем присущем ему набором политических, идеологических,  экономических, экологических и прочих страстей. Во-вторых, грек живет жизнью православного человека, воцерковленного в той или иной степени, но обычно   чуждого кликушеству и фанатизму.  В-третьих, грек-эллин является наследником Эллады и таковым  себя ощущает,  подсознательно или явно. При этом эллинизм и христианство, язычество и православие   мирно уживаются друг с другом: стихийным, генетическим эллином  является каждый грек,  православие исповедует 95 процентов населения, то есть фактически все эллинисты.
Православие – официальная религия страны, где церковь не отделена от государства. Оно содержит церковь на бюджетные средства, платит зарплату духовным лицам, но, тем не менее,   полагает себя светским. Как ни странно, парадокс сей воспринимается спокойно, оттого, наверно, что церковь не агрессивна, занимает свою исконную нишу  и не вмешивается  в государственные дела, а вера ее прихожан органична, естественна  и нерушима. А органична и нерушима она оттого, что в ведении церкви находятся вещи сакральные, сопряженные с  вечностью, до которых государству, по большому счету,  нет дела, которыми оно занимается вынужденно, бездушно и формально: рождение и смерть -  явление в наш мир и уход из него в мир иной, важнейшие вехи  бытия – крещение и брак. Записи актов гражданского состояния, метрические записи, оформление и выдача различных свидетельств – всем этим занимается церковь. Родители  выбирают ребенку имя, но  официально дает его церковь. Дитя  остается безымянным, пока не пройдет через обряд крещения, а до того в графе «имя»  так и пишут - «некрещеный». Поэтому день крещения, в мире духа означающий  ввод человека в православный эгрегор, считается  настоящим днем рождения (физический день рождения отмечается  только в детстве, с 13 лет празднуются именины).
На церемонию бракосочетания приглашают не в ЗАГС, а в храм, где происходит венчание и где сразу же вручают  необходимое свидетельство. А вот свадьба уже играется в ресторане, где  накрывают торжественные столы и  звучит оркестр.     А так как Греция- Эллада велика (не по территории, а по разнообразию, насыщенности и глубине Бытия), то знаменитая «большая греческая свадьба»  в разных землях, на разных островах играется по-своему. На самой южной земле, на родине Зевса - острове Крит  это, как рассказывают,  происходит так.
…Накануне свадьбы  жених провожает  в кругу друзей холостую жизнь, а  невеста собирает подруг на обряд застилания постели. На брачном белье должен быть вышит определенный узор.  Желательно, руками невесты, но  не строго обязательно, можно не трудиться самой, а  купить вышивку ручной работы. 
И вот – день свадьбы. Церковь. Сотни гостей… Счастливая невеста, без пяти минут жена,  во время венчания,  когда священник произносит «жена да убоится мужа»,  старается наступить на ногу  жениху. Так полагается – чтобы  стать главой семьи. Счастливы    й жених, без пяти минут муж и не думает убирать ногу. Зачем, если быть главой ему предписано обычаем? Основная задача и забота мужа – обеспечить доход семьи. Кормилец и есть глава, разве не так?..
После венчания  полагается салют. Из принесенных гостями ружей – на Крите  они есть у многих, ибо оружие есть доблесть мужчины.. Сначала канонада гремит возле церкви, потом гости  прыгают в машины и носятся по шоссе, паля в дорожные знаки. Назавтра придется латать их, красить, а то и менять. Полиция пыталась бороться с этим своеобразным вандализмом, устанавливая знаки, запрещающие стрелять в знаки. Именно  они в первую очередь и превращались в решето…
Настрелявшись, гости направляются к пиршественным столам. Их на Крите  накрывают обычно в специальных   свадебных залах. Свадьбы очень многолюдны, иной раз собирается до 7 тысяч человек. Средняя свадьба з-4 тысячи гостей.    Жених и невеста извещают о бракосочетании в газете, приглашают родных, друзей и знакомых. Друзья и знакомые прихватывают своих друзей и знакомых. Никто не приходит с пустыми руками. Подарки, тем более дорогие, преподносят только  очень близкие родственники и друзья. Все остальные гости вручают конверты с деньгами. Минимальный «взнос» - 30 евро, обычный – 50. Можно, конечно, раскошелиться и на большую сумму, но это как-то не принято.
На пиршественных столах – непременный греческий салат и нечто вроде плова: баранина с рисом, овощами, специями. Чтобы накормить тысячи гостей, покупается стадо баранов. Водка – раки и узо – своя, это хороший виноградный самогон, почитаемый на Крите как лекарство от всех хворей. Вино – свое. Оно льется рекой, но греки знают меру. Пьют не больше трех бокалов,  как велит  традиция… Утолив голод, народ  выходит из-за столов. Пора танцевать.   Первыми выходят в круг молодожены со  сложным танцем жениха и невесты,  которому особо бестолковые могут учиться два года, пока не перестанут ошибаться…
Первую  брачную  ночь они проводят не на убранном руками невесты ложе, а  за столом,  перед грудой конвертов с деньгами, на которых значатся имена дарителей.  Муж и жена тщательно  составляют    список гостей и  полученных  от них сумм – с тем, чтобы, будучи приглашенным на свадьбу к этим людям, их родным, друзьям или знакомым,   вручить им ровно столько, сколько получили от них. Община дала им кредит. Теперь они будут долго, возможно, всю жизнь   возвращать его по частям, кредитуя других членов общины… Как вам этот порядок? По-моему, он хорош. Да и кредит куда как хорош: если 3000 человек, то есть, допустим, 1500 пар гостей   принесут  по 50 евро каждая, у вас окажется  75 тысяч евро. Ну, может быть, 50 тысяч. А может,   и сто.  Всем бы молодым семьям начинать жизнь с такого   старта…

Вы думаете, критские священники  поощряют канонаду, начинающуюся сразу после венчания сразу за порогом храма? Вряд ли. Но, наверно, и не осуждают. Потому что это не их дело. В осуждении для церкви нет никакой необходимости. Ведь православие мирно уживается с язычеством, с народными традициями и обычаями.  Церковь  ни перед кем не заискивает, не старается никому угодить, не стремится никому нравиться. Церковь богата. Она владеет   подаренными государством землями, ей щедро жертвуют прихожане… И вроде бы этим довольствуется.
И все же,  полагаю, государственный институт, пусть и своеобразный, которым является церковь, не может  равнодушно взирать на многолетнюю драму, разыгрывающуюся между Грецией и Европейским Союзом.  Не может, но нарушать гармонию трех сфер греческого Бытия-Инобытия прямым вмешательством в события   тоже не может, не имеет ни нравственного, ни юридического права. Я бы сказал: тем более не имеет права. Как институт сакральный. Активное участие в драме - прерогатива  гражданского комплекса. Эллинизм и православие влияют на процессы опосредованно, по своим неявным каналам. Таким каналом для церкви служит, например, гуманитарное образование. Оно – и это замечательно – тоже относится к ведомству православия.
А самый  активный, по крайней мере,  самый шумный участник  драматического спектакля  «Греческий дефолт», видимо, все-таки приближающегося к развязке, - народ, причем не разобщенный, а, как мне показалось, достаточно тесно сплоченный в общество. Увы,   от него,  по обыкновению, мало что зависит.   Люди – «простые греки» - резки в своих суждениях и радикальны в предложениях. Подлинная, со всеми закулисными моментами и подводными камнями история  вхождения Греции в Евросоюз гражданскому обществу недоступна, но выплывшие  наружу скандальные факты (вроде подтасовок экономической отчетности правительством) заставляют греков считать вступление в ЕС  большой аферой, сопряженной с насилием над народным духом. Их, словно слепых щенят, подтащили к кормушке, ткнули в нее носом – лакайте! К чему это, в конце концов, приведет, им не сказали, а сами они не подумали. Не подумали,  что для того, чтобы вывести страну в успешные члены Евросоюза,  они должны  превратиться в немцев,  хотя не  желают и не могут быть немцами!
Это - почти единодушное -  мнение «простых людей»  до нас в первый же день путешествия, по дороге из аэропорта в отель  довел очередной запавший на политику понтиец из Тбилиси  – водитель Ариса.
- Мы никогда не будем как немцы, - убежденно и страстно говорил он. – Немец уже сейчас знает, какая сделка должна быть оформлена через год,    в третий четверг мая. А мы, греки, не знаем. И не понимаем, зачем это надо знать. Нам это неинтересно. В наш способ жизни планирование бизнеса на год вперед не входит …
Что ж, только и остается повторить, что для  носителей генов Эллады бизнес – дело третьестепенное, даже пятистепенное. Но ведь определенные надежды в связи с вступлением в ЕС у греков были? Да,   и большие. Житейские  - на более обеспеченную жизнь, а если начистоту, то на экономическое чудо, которое почему-то должно произойти со страной.  Надежды эти, как сейчас очевидно, не могли оправдаться.  Им не дал осуществиться древний цивилизационный генотип. Греки, войдя в  функционирующий по жестким правилам союз, не мобилизовались,  не подтянулись, наоборот,   расслабились, впали в эйфорию и стали жить в долг, проедая кредиты Евробанка. Вдвое-втрое подскочили зарплаты – и не в драхмах, а в евро, хотя в экономике, в хозяйстве страны, по сути, ничего  не изменилось, управленческие и прочие чиновничьи кадры сохранили привычку работать  полдня, причем,  совершенно официально. Лишь на полдня открывались банки, только полдня утруждали себя приемом  пациентов врачи. Какое тут чудо!.. При такой  продолжительности, интенсивности и производительности труда нечего было мечтать угнаться хотя бы за  крепкими середняками Евросоюза.
И все-таки: могла ли обладающая уникальным, иногда так и тянет сказать – «райским» потенциалом  страна, подтянувшись к уровню Евросоюза, действительно зажить как в раю? Нет. В нынешнем рыночном «раю» - никогда. Невозможно вообразить, что грек плечом к плечу с немцем  дисциплинированно кует благосостояние объединенной Европы. По своему первородному статусу Эллада не предназначена для лидерства в глобализованном рыночном мире.  Это для страны противоестественно в той же степени,   в какой естественно для Германии, методично, упорно, трудолюбиво  тянущей Старый Свет   к твердому конструктивному порядку.
Вот и в Греции немцы действуют упорно и планомерно, экономически захватывая  городок за городком, подчиняя, перехватывая, поглощая местную торговлю с ее четырехчасовыми сиестами, местный средний и мелкий бизнес. Продукцией  греческих   аграриев и греческих кустарей-ремесленников  - виноградными  водками, вином, оливковым маслом, оливковым мыло, керамикой, кожаными сумками и кошельками, деревянными поделками, расписанными античными  орнаментами туниками  и прочем – все больше торгуют немцы. И не только где–то в «колониальных лавках»  Баварии, Тюрингии или Рейн-Вестфалии, а в самой Греции! И для Крита, например, это типично.
На Крите тенденция проявлена особенно зримо. Здесь немецкому экономическому засилью уже лет тридцать. За прилавками ювелирных магазинов вы видите почтенных фрау, объясняющихся чуть ли не на всех языках Европы, а в  подсобке горбятся  одинокие греческие кустари, прямо на месте  производящие «колониальный товар». Прогулочные автопоезда, которые здесь называют «чух-чух трейны» - тоже немецкий бизнес. Каждый хозяин обязательно имеет страховку в виде  партнеров в Фатерланде. Что же до самих критян, они, очевидно уступая немцам в деловой активности и  деловой хватке,  уже давно проиграли конкуренцию и теперь специализируются  на обслуживании  «понаехавших» из Германии. Учат немецкий – он  на Крите употребительней английского,   ибо  в сотнях отелей на северном берегу острова восемь из каждых  десяти  постояльцев -   немцы.
Называть подобную экспансию «туризмом» как-то легкомысленно, и критяне, как говорят они сами, не питают  к немцам теплых чувств, хотя исторической обиды нет, во время оккупации 1941-1944 годов   немцы вели себя прилично.  В особенности, надо полагать, косятся на  «экономических оккупантов» сфакинцы.  Это древнее критское племя, название которого происходит от «сфакос» - «ущелье». Сфакинцы, как шутят на Крите, - именно те, кто безоговорочно верит в порчу и сглаз, лечится ото всех недугов ракией  и пьет только кофе, полагая любителей чая больными.  А если без шуток, то сфакинцы суровы, не одобряют новые веяния, придерживаются вековых обычаев и чем-то напоминают древних спартанцев – хотя бы обычаем  оценивать кондиции новорожденного и решать его участь.
Происходит это будто бы так. При виде хилого тельца младенца старейшины долго вздыхают, цокают языками, пока, наконец, самый мудрый старец не хлопнет себя по коленке: «Да, слаб, воина не получится, значит…» Что? В пропасть, как в Спарте?! Нет, нет: «…отдадим учиться на учителя!»
На Крите рассказывают, что сфакинцы до ХХI  века сохранили обычай вендетты. Причем особой доблестью считается   изощренное убийство  кровника выстрелом или ударом в спину. Это отнюдь не позор, напротив, высший пилотаж. Потому что тот, за кем охотятся, всегда настороже, подкрасться к нему со спины крайне трудно. И если это удалось, честь и хвала мстителю! Но удается редко, так что охота может продолжаться десятилетиями, И ответная охота – тоже… Полиция после ее финала убийства  якобы  начинает искать убийцу. Неделю летает над горами и ущельями вертолет,  перекрывают дороги, выставляют посты, хотя полиции отлично известно, кто убийца, где он отсиживается и кто носит ему сухари… Его, понятно, не находят, дело закрывают. И все возвращается на круги своя – начинается ответная охота. 
Сфакинский обычай кровной мести распространяется только на своих; чувства, добрые или злые,  сфакинцы испытывают к равным. А немцы на Крите все-таки чужие.  Критяне  на  них, наверно, косятся но в целом равнодушны. Греков, в их эллинской ипостаси, конечно, немецкое вторжение не волнует. Схлынет, как  схлынуло во Вторую мировую.  Как турецкое нашествие. Как военная хунта.   «Черные полковники» тоже растворились в кислоте времени, оставив после себя, спасибо им,  дороги, электрифицировав страну, модернизировав образование – в 1970 году, до начала их правления, ничего этого  в Греции не было. Так и Евросоюз – рано или поздно он реформируется, изменит принципы и форму и  в конце концов канет в Лету, а Эллада, стряхнув навязанное, чуждое Инобытие, пребудет вечно, как   вечна пена Афродиты,   которую каждую ночь, вновь и вновь, оплодотворяет свет звезд.
Однако в их современной, гражданской ипостаси греков обуревают нешуточные страсти. Им ясно, что страна «наелась» Евросоюза с его франко-германской валютой, что «правая» идеология – идеология ЕС ей уже «поперек горла»… Вопрос стоит ребром: либо Греция остается в Евросоюзе и зоне евро, для чего   ей придется вложить  в программу «совместимости» все свои ресурсы,  либо покидает ЕС, выходит из зоны евро, возвращается к драхме – фактически, на свой особый путь.
Первый вариант чем дальше, тем больше выглядит  нереальным, даже безнадежным.   Второй становится все более реальным, даже неизбежным.  Допустим. Но во сколько обойдется он стране? Кто знает, но, похоже, очень недешево, ибо  странствующий по Океану Времени древний корабль «Эллада» сбился с курса.  Мир вообще сбился с курса и, может быть, Греция,  его первоэлемент,   ощущая  это острее всех, наглядно показывает абсурдность  нынешний модели цивилизации.
И правый, и левый пути развития страной опробованы. Правый, которым идет объединенная Европа, привел страну в тупик. Левый, коммунистический, завел туда же.
Где же третий -  истинный путь? Может быть, его укажут Элладе олимпийские боги?..