Ветры странствий



БЕЛЫЙ  АИСТ  ЛЕТИТ…

 

ДВЕ  ТЫСЯЧИ  ТРИНАДЦАТЫЙ

Там остановилось время – вот, наверное, самый философичный отзыв о Беларуси, который пришлось услышать в Москве. И, к тому же, единственный в своем роде. Он не входит в устоявшийся «джентльменский набор»   характерных черт белорусского житья-бытья, бросающихся в глаза россиянам,  -  хороших ли дорог, качества ли продуктов, дешевизны ли товаров и услуг (в пересчете на российские деньги, конечно), порядка ли и спокойствия, доброжелательности людей… Действительно, дороги, даже третьестепенные, удивительны, сметана с кефиром свежи и вкусны, сеанс массажа у первоклассного мастера в  санатории стоит  200-250 российских рублей против примерно тысячи в Москве,  автомобиль можно оставить на ночь прямо на обочине шоссе и никто его не тронет, люди не успокоятся, пока не объяснят, не  помогут…
Нет, время в  Беларуси не остановилось,  это впечатление внешнего наблюдателя, существующего в бешеном ритме, в каком существуют   москвичи. Оно, разумеется, течет,  пусть и медленно – динамизмом  тамошнее  бытие и в самом деле не отличается. Время тут другое, не такое, как  у нас, - заторможенное. Поэтому москвич, садящийся в поезд до Бреста, Минска или Витебска, фактически садится  в этакую машину времени, которая за ночь  переносит его в края  с патриархально-советским ритмом жизни и со знаковыми приметами былого. Взять хотя бы цены на чай и кофе у  неправдоподобно вежливых проводниц, в милом облике которых  угадываются черты белорусского тотема, аиста. Как говорится в агрессивной рекламе (хотя, конечно, по другому поводу), цены «приятно удивляют»,  заставляя ностальгически улыбаться.  В вагоне, как ни странно, уютно. Где на наших просторах вы видели уютные железнодорожные составы с умиротворяющей     атмосферой? А эти белорусские «машины времени» именно таковы…

Сосновая страна


Ранним утром наша  «темпоральная колесница»  осторожно подкатывает к Витебскому вокзалу, ступая на перрон которого, испытываешь временной сдвиг,  окунаешься в реку иного времени, не испытывая, однако, при этом  никаких неудобств.  Обыкновенная привокзальная площадь, заставленная припаркованными иномарками. И мы садимся не в «Жигули»,  а в «Мерседес», приехавший  за нами из санатория, на вид совсем новый…что странно, ибо в Москве доводилось слышать, что все иномарки в Белоруссии старше 20 лет.  Но эта явно моложе. А вот этой трудяге по соседству,  похоже,  все тридцать. А той, поодаль, все сорок… Но – в путь!
Путь не близок. Лес, поля,  снова лес, снова поля… А что это там? Точнее – кто?! Ужели аист?! Он. Белый белорусский аист. Красноногий. С черными резными крыльями… Полностью уверенный в  своей безопасности, хозяином вышагивает по полю, не обращая на «Мерседес» не малейшего внимания. Значит, недалеко жилье, где  у  него гнездо… И точно – въезжаем в очередную деревеньку. Во всех – одинаковые палисаднички при избах, с крашеным в два линялых цвета,  тускло-желтый и тускло-зеленый, низким штакетником.  Только в два этих? Только, подтверждает  наш спутник. Почему? Потому что в любой момент тут может  появиться «батька» Лукашенко. Прилететь на вертолете. Есть у белорусского президента  такая манера -  внезапно нагрянуть в любое место страны, где  его сегодня  никак не ждут. Вот и получается, что «батьку» каждый день   ждут везде,  от областных городов до самых глухих уголков. Ждут и – бдят. Ну, например, красят единообразно штакетины палисадников. За колером местные начальники следят строго, потому что президентский глаз еще строже, сразу подметит цветовой разнобой.
Странно, что на избы  единообразие не распространяется. Но они и так  на одно лицо. «Архитектура» одинакова, разве что отделка разная, какие-то дома покрашены, какие-то стоят серые, гармонируя с прочими деревянными дворовыми строениями – сараем, хлевом, банькой, смотрят на дорогу маленькими окошками. Чем не живая картина прошлого?.. А вот дорога, пронзающая деревеньки, иные в пять, не больше домов, - из настоящего. Гладкая, чистая, только что не вымытая с шампунем, со свеженькой разметкой… Думаю, со временем я разгадал тайну белорусских дорог. Они ведь достались стране  от СССР,  где были сделаны на совесть, ведь это стратегические дороги на запад, в Европу, должные, в случае необходимости, обеспечить продвижение войск и техники. И такое продвижение они вполне обеспечили бы. Их  поддерживали в отличном состоянии. И теперь поддерживают – у союзного государства тоже есть оборонные потребности и задачи. Чему  российские туристы, устремляющиеся на запад отнюдь не на танках, очень рады.

Корпуса санатория, куда мы стремились,   вольно раскинулись посреди светлого и сухого соснового леса. Изначально  здесь был  профилакторий известного на весь Советский Союз  комбината, а в летние месяцы еще и пионерский лагерь для детей работников. Лагерь, пусть и не под именем пионерского, остался, а профилакторий трансформировался  в санаторий, для своих, комбинатских, относительно дешевый благодаря разным скидкам и доплатам, а для приезжих  из России  и самой Белоруссии – относительно недорогой. Брать с отдыхающих больше комбинатскому начальству  было бы, наверно, совестно (для белорусов это слово все еще имеет смысл), потому что профилакторий,  оборудованный когда-то в соответствии с последними рекомендациями рекреационной науки, обветшал, медицинское оборудование поизносилось и стало часто ломаться,  мебель расшаталась, дорожки покрылись ямами, меню оскудело… Нет, до мерзости запустения еще не дошло, с подступающим  обмороком боролись как могли. Маленькая бригада работяг, густо, невзирая на пионеров и пенсионеров,  матерясь, с удовольствием перекуривая,  в фирменном социалистическом темпе перекладывала  тротуарную плитку.  Подвозили новые одеяла.  Где-то что-то подмазывали, подкрашивали…

Для пионеров и пенсионеров

Главное же, медицинские  процедуры назначались и проводились, бассейн с минеральной водой работал по графику, хотя  среди отдыхающих и ходили слухи, что у персонала перебои с зарплатой, которая и так – кот наплакал, поэтому основная забота санаторских - сады-огороды, смородина, кабачки  да огурцы.   У санаторских, как у крестьян, сейчас день год кормит, им не до старичков из Москвы или Питера. Пулей  летят после смены в свои деревни. Поэтому-то по воскресеньям и нет процедур – и это в санатории!.. А тут еще праздники. За что платим?!
Большой праздник – День независимости Республики Беларусь, совпадающий с Днем освобождения столицы Советской Белоруссии Минска от  немецко-фашистских оккупантов,   выпал назавтра после  приезда. Не знаю, успели ли стать для белорусов своими, народными, искренними  торжества по поводу первого события, но вот в святости второго  просто  грешно сомневаться. Оккупация – это два с лишним года смертельно опасной,  самоотверженной партизанской жизни в лесах, куда уходили целыми деревнями, это каждодневная кровавая,  тяжкая работа войны, это армии погибших и угнанных в рабство, это сожженные села, разграбленная и загаженная безжалостными чужаками земля… Память  о тех годах священна, но она не на поверхности, она в глубине, в сердце,  потому что народ белорусский глубок, затаен,   чужд публичных демонстраций, позы, экзальтации, и если говорит о страшном  и героическом времени «до сих пор не остывшего грома», то – песней.

Белый аист летит, над белесым Полесьем летит.
Белорусский мотив в песне вереска, в песне ракит.
Все земля приняла - и заботу, и ласку, и пламя.
Полыхал над землей небосвод, как багровое знамя.

Молодость моя,
Белоруссия,
Песня партизан,
Сосны да туман,
Песня партизан,
Алая заря,
Молодость моя
Белоруссия…

Впрочем, как  бы там ни было, в Минске двойной праздник 3 июля  был отмечен  с размахом, обставлен в советским стиле и  организован по советским шаблонам, дополненным  некоторыми новейшими элементами, до которых в СССР не додумались.  Вполне гражданский     человек Александр Григорьевич Лукашенко облачился  то ли в маршальский, то ли в генеральский мундир - абсолютно чужую для него одежду. Фуражка, которая, кажется, была президенту велика,  съехала на одно ухо. Чувствовалось, что Лукашенко на взводе – в его речи проскальзывали  надрывные милитаристские нотки. Выглядело это  так,  будто  президент связывает белорусскую независимость с военной силой, с готовностью белорусской армии  дать отпор врагам, и поэтому выглядело  весьма странно для главы маленькой  миролюбивой страны со спокойным  мирным населением,  на которую никто не собирался нападать.   Он словно что-то кому-то упорно доказывал, поставив перед собой цель любой ценой победить в вечном и бесконечном споре. В довершение всего президент опустился на колени  и пополз к белорусскому знамени…
Успев отвыкнуть в России от подобных зрелищ, мы просидели перед  экраном до полудня. Можно было просидеть и дольше – праздник  перетекал  из одной фазы в другую, от одного действа к другому, ветеранов сменяла молодежь, ученых – животноводы, рабочих – офицеры.  В праздничный день в машину времени, подобно вчерашним поезду и «мерседесу» превратился телевизор, переносивший нас то в советское прошлое, которое в  парадной белорусской реконструкции отнюдь не выглядело ностальгически прекрасным, то в неведомое будущее, тревожащее военной формой президента.


Чуден Днепр...


Автобус, неспешно перемещавший нас в отстоящий на десяток километров город, к машинам времени не относился. Он, со всеми своими немногочисленными пассажирами и заботливой кондукторшей, принадлежал настоящему – яркому июльскому дню, выгнавшему народонаселение  в окрестные деревни, где созревали огурцы и кабачки, а черная смородина уже созрела. На маленьком рынке  посреди жилого квартала типичной для шестой части суши архитектуры    сухонькая старушка продавала спелые ягоды по 40 российских рублей за килограмм – совсем недорого по меркам Подмосковья.
Нагрузившись смородиной, а также всяческой мелочью (вешалками, крючками и прочим), драматически отсутствующей  в санаторном «полулюксе», мы поспешили на автобус… и узнали, что в праздник  дневные рейсы отменяются, ближайший  только вечером. Ну, что ж, я сделал то, что сделал бы в России: поднял руку и вышел на обочину. И простоял в такой позе  минут десять. Машин с шашечками не было, все прочие  и не думали останавливаться.
- Вряд ли кто поедет, - раздался сзади сочувственный голос.
Я оглянулся и увидел мужичка неприметной внешности.
-Но почему?!
-Боятся… Вам куда?.. До   санатория?..  Садитесь на маршрутку, она за город выезжает, а там  километров десять останется, невелико расстояние, парень подбросит.
Так и поступили. За десять лишних километров туда и за десять пустых обратно «парень»  взял с нас порядочно -  по своим представлениям, конечно.
Эта  сумма была ничем иным, как платой за страх. Видимо,  страх    - неотъемлемый  фон здешней жизни. В санатории горничные боятся даже прикасаться  к чемоданам отдыхающих. Просят: «Вы, пожалуйста, переставьте вещи, а то мне надо пол помыть». «Да сами и подвиньте, как удобно», -  говоришь и слышишь в ответ: «Нет-нет, нам не разрешают».
- Вы ведь недалеко от санатория   живете? – спросишь у  официантки.
-Да, наша деревня в трех километрах.
- И сад у вас есть?
- А как же!
- Ну, так, может, принесите смородины, малины огурцов? Чтоб нам в город не мотаться.
- Нет,  нет, нам не разрешают.
- Да чего  вы боитесь? Никто и не узнает.
- Нет, нет…
Что тут скажешь? Наверно, так боялись   только тогда, когда «полыхал над землей небосвод, как багровое знамя».  И чего, собственно, боятся? Ослушаться начальства и потерять место? Наверно.  А  еще пуще  страшатся обвинения в незаконном, без патента, предпринимательстве,  внимания налоговиков, которые присосутся – не отдерешь. А пуще всего пригибает обыкновенного человека  столкновение с бездушной и безликой корпорацией под названием «государство», устанавливающей  свои железные правила, решающей, быть человеку свободным или подневольным, богатым или бедным. Вот, например, продукция белорусских предприятий  продается в России вдвое-втрое дешевле, чем внутри страны. И понятно, почему: в России, ввиду большой конкуренции российских и мировых товаров, приходится, как ни обидно, снижать цену, демпинговать, чтобы получить хотя бы  немного валюты, без которой  Республика Беларусь задыхается. Однако такая экономическая политика власти безнадежно отчужденному от нее человеку  часто не понятна, он не может взять в толк, почему белорусские женщины из приграничных областей  вынуждены ехать  за известным белорусским бельем «Милавица» в Смоленск и, вообще,   почему  независимость  должна сопровождаться бедностью. Он видит, как в иные периоды   за  три-четыре недели белорусский рубль  опускается на 20-25 пунктов относительно  российского,  который и сам чувствует себя  не блестяще по отношению  к доллару и евро. Значит, впереди  очередная неизбежная девальвация или, по крайней мере,  деноминация. И то -  нули с  купюр  действительно надо убирать,  иначе скоро  придется  держать наличность не в кошельке, а  мешке…
Видя все это, человек не понимает того, что он видит. Разобраться в истинных и декларируемых сюжетах белорусской экономики  он не в силах. Вот, скажем,  физиотерапевты санатория, Бог знает какими усилиями поддерживающие изношенное оборудование в  надлежащем состоянии, не всегда  вовремя получает скромную зарплату, а те  бесконечно перекуривающие мужички, что в двух шагах от них неспешно чинят тротуары,  получают ее регулярно. И те, и другие  работают в одной и той же общественно-экономической системе: одни – не покладая рук, другие – спустя рукава.  Что это за система? Капитализм, социализм? Социализм, замаскированный под капитализм? Или же наоборот – капитализм, притворяющийся социализмом? Или же – не первое, ни второе?   Может, перед нами некоторая эклектичная экономическая реальность, не построенная по  определенному плану, а сложившаяся стихийно, в бесконечной,  судорожной и жестокой, практике латания дыр подвернувшимся материалом?
Эклектика тоже заметный признак белорусской жизни. Забавные соединения  разнородного, порой откровенно противоречивого и даже чуждого, обнаруживаешь в самых неожиданных местах. Например, в устройстве лагерного быта детей. Во-первых, уже само по себе сочетание санатория и детского лагеря,  сосуществование не просто на одной территории, а в одном корпусе, разве что на разных этажах пенсионеров и «пионеров» выглядит по-новаторски смело. Или и вправду забавно.  А, по мнению приехавших лечиться  пожилых людей, является  форменным издевательством. Во-вторых, если повнимательнее присмотреться к  лагерю как таковому, то увидишь, что он сохранил в себе многие черты пионерского прошлого – линейку, костры, деление на отряды, между которыми идет настоящее нешуточное соревнование, и приобрел  многие черты, немыслимые в пионерские времена – дискотеки, своеобразные коллективные медитации под именем «вечерняя свеча», разнообразие «прикидов», заменившее скромное единообразие  формы под красный галстук… При этом когда-то идеологически нагруженный костер, на котором теперь могут сжечь какое-нибудь (и даже чье-нибудь) чучело,   предшествует дискотеке, где отряды перетанцовывают друг друга… Но противоречия никого не интересуют и уж, тем более, не заботят. Дисциплина соблюдается? Происшествий нет? И – прекрасно. Остальное – от лукавого.
Параллельно с дискотеками и линейками протекает производственная и профсоюзная жизнь санатория. О последней информируют сохранившиеся с советских времен стенды c порядком выцветшими агитационными листовками типа «Останови беду!», «Не будь равнодушным!»,  «Пьяному за рулем не место!» На вахте  главного корпуса   нельзя не отметить уважительное отношение к «Журналу прибытия и убытия сотрудников». Он лежит на отдельном столике возле кабинета с табличкой «Маркетолог». Ничего не попишешь – в  санаторное дело бесцеремонно вломилась коммерция. Все еще прочные советские устои причудливо дополняются рыночными веяниями. Путевка гарантирует два посещения бассейна в неделю, а хочешь плавать чаще – плати. Нормировано  число сеансов массажа, число инъекций и анализов…  Сверхнормативную  плату берут, но берут  как-то стеснительно, словно извиняясь, что иначе не могут. Врачи, процедурные сестры (и даже братья!) доброжелательны и  улыбчивы.  Они очень боятся чем-нибудь тебя обидеть. Страх – это ведь и страх ошибиться, «сделать не то», переступить черту, за которой ты уже не человек, давший клятву Гиппократа, а рвач, алчный «бизнесмен», бессовестный обирала. Этот страх – почти страх Божий.


Целебный источник


- Это вы  про смородину спрашивали? – тихо сказала мне за завтраком официантка. – Идите в нашу деревню к Валентине…
И объяснила, как пройти: до шоссе, потом лесом, полем, дом из белого кирпича на окраине, второй справа…
До шоссе надо идти  по дороге, рассекающей луг, на котором всегда кормятся аисты. Вон он вышагивает!  Вот – взлетел, машет неторопливо резными крыльями… За шоссе начинается глухой и темный лес. Ну, хорош! Огромные ели, высоченные сосны, густой подлесок… Заходятся в песнях птахи… День -  как по заказу: ясно, не слишком жарко, не душно даже в чаще, так что идти легко и приятно, хотя тропинка поднимается в гору. Поле   занято подрастающей крепенькой, ладной кукурузой. Вдали виднеются какие-то кущи. Аа-а, да это ведь моя деревня… Десять минут  пути, и вот я у задних дворов, к которым примыкают земельные наделы. Делянки буйно цветут  картофельным цветом. По краям изобильно поспевают кабачки. Ближе к домам  стоят обсыпные  кусты смородины.  Вот он, второй дом из белого кирпича.  Калитка открыта, дверь сарая настежь, а людей не видно.  Колочу в ворота, кричу – «хозяева-а-а!!!». Никакого толку. Кто меня слышит, так это собака в соседнем дворе.  Поднимает лай на полдеревни. Открывается калитка, ко мне направляется  пожилой круглоголовый мужик, похожий на зубра  из Беловежской пущи. Он бос,  одет в сивую майку и  порты на подтяжках, имеет бурое лицо, желтые настороженные глаза…

- Валентина здесь живет? – спрашиваю, поздоровавшись.
- Какая Валентина? Нет здесь никакой Валентины.
- Сказали – второй дом справа.
-Не, тут Валя живет.
-  Ну, Валя так Валя. А где она, не знаете?
- За черникой в лес они поехали. Завели мотоблок и поехали.
- Она смородины  хотела продать. А у вас нет смородины?
- Не, я не знаю. Этим дочка заведует.
- А у кого спросить?
- Не, не знаю… Разве что у Нинки? Пойду зайду.
Идет к дому напротив, через улицу, долго пропадает, наконец, выходит  не один, с другим мужиком лет под семьдесят, похожим на аиста – худым, узкоголовым, длинноносым. И этот второй, изучающее разглядывая меня, говорит:
- Нина тоже в лес за черникой ушла… А кто может смородины продать, не знаю, искать надо по деревне, а деревня-то пустая…
Конец деревенской улицы  теряется вдали. И если все в воскресный день и впрямь ушли в лес, то это прямо-таки партизанский исход.
- А ты сюда  пешком шел? – спрашивает желтоглазый круглоголовый зубр.
- Пешком. Из санатория. Через лес и поле.  А вы так здесь и ходите – и летом, и зимой? Зимой-то тропинку чистят?
- Не. А кто будет чистить? Идешь по первому снегу – вешки ставишь. Все полтора километра.  Потом следишь, чтобы их не заносило, проверяешь, заменяешь, если надо.
- А вы чего, неужели без дачи? – встревает аистоголовый – Свою-то ягоду негде вырастить?.. А вон и сестра вернулась.
И точно, из огорода, сразу за которым начинается лес, выходит  тетка Нина. Длинноносый оказался ее родным братом. А сам по себе он был редким для  лишенной морей Белоруссии человеком морской профессии – бывшим капитаном торгового флота, списанным на берег по причине распространенного нашего недуга  и бросившим вечный якорь в родной деревне. Так и доживали  они свой век в старом родительском доме. Сестрин муж умер,  дети давно отделились, свили свои гнезда кто в городе, кто в другой деревне, а у капитана ни семьи, ни детей никогда не было.
Нина появляется  не одна, а в обществе бодрой бабки и кудлатого барбоса. Тот делает попытку меня облаять, но,  осаженный непечатными словами бабули,   принимает  самый добродушный вид и виляет хвостом. 
- Вот человек из санатория за смородиной к Вальке пришел, - представляет  меня сестре  аистоголовый брат, - а ее, видишь, нету.
-А у меня не возьмете?
- С удовольствием.
- Они что, смородину  просто так едят? – изумляется бабка.
- Ну, люди же больные, им поправляться надо, - заступается за меня Нина.
Размявшись с утра на лесной чернике,  она споро набирает мне пакет смородины килограмма на три и срывает прямо с грядки два десятка огурцов. На вопрос «Сколько?» пожимает  плечами: я за прилавком сроду не стояла,  так что -  сколько дашь, а то и подарить могу,  вам же лечиться надо. Я  даю по цене городского рынка. «Много», - возражает  она. «Нормально».
…Я приходил в деревню еще дважды. Постепенно тетка Нина разговорилась и, обирая ягоды, рассказывала о здешнем житье-бытье. Когда-то она работала в городе на заводе, а выйдя на пенсию,  перебралась сюда. Дом, сад, огород были, в основном, на ней. Сноха водила свой маленький огород  внутри ее большого, наведываясь на три свои грядки. Брат-капитан в хозяйственных делах участвовал мало, его заботы были, как говорят в Одессе, «об выпить и закусить».  Да и другие деревенские   мужики, по словам Нины, крепко пили. Как можно было понять, отчасти потому, что пили всегда, питие давно вошло в привычку, в образ жизни, в сам способ существования. А кроме общей модели поведения у каждого были и свои  личные причины. Например, сын Нины никак не мог встроиться  в постсоветскую жизнь – в городе  задыхался в тесноте и духоте, в деревне  же у него не  получалось развернуться, найти дело, в которое  вложишь все силы… Нина печалилась, но не списывала  неприкаянность сына на политику  власти,  не винила начальство, хоть местное, хоть центральное. От политики она была  очень далека, независимость ее страны  была ей безразлична, не вызывала ни радости, ни огорчения, перспектива жить в союзном с Россией государстве либо в будущем Евразийском союзе с Россией и Казахстаном  нисколько не волновала и ничуть не отталкивала. Нина плавно, без всяких раздумий, сомнений, потрясений переместилась из СССР в Республику Беларусь. Вернее, ее переместили, не спросив, «а разве плохо при Союзе-то было?» При этом  ни против Горбачева, ни против Шушкевича,  ни против  Лукашенко она ничего не имела.  Смиренно тянула лямку и, что редкость,  совершенно не боялась государства  в лице мелких местных чиновников, налоговиков и вообще кого бы то ни было, хоть самого президента.


Мне нравилось ходить в теткину деревню, привольно стоявшую на возвышенности. С трех сторон  подступали к ней  обработанные, ухоженные кукурузные поля. Неторопливо пробираясь по едва намеченной тропинке между здоровенькими веселыми  стеблями, я чувствовал: эта белорусская земля – живая. Ее любят. Или, по крайней мере, уважают и ценят.  Она – богатство, которым дорожат, и  потому на этих полях не будут строить коттеджи,  этим полям не дадут зарасти сорняками,  как дали в Центральной России, где бывшие угодья при равнодушии и попустительстве вчерашних колхозников заполонил цепкий борщевник. Нет,  белорусскую землю, принявшую  «и заботу, и ласку, и пламя», будут возделывать и удобрять, орошать и осушать, на ней будут пасти стада, ей будут гордиться, о ней будут сочинять стихи и песни, с нее, наконец, будут жить.
Ухожены не только поля, ухожены леса, луга. Между оградой нашего санатория и Днепром лежит луг двухсотметровой ширины.  К июлю он уже один раз скошен,   на носу второй покос. Молоденький сосновый  лесок на краю луга  выглядит так, будто лесники, управляя ростом кудрявых красавиц, подрезали деревцам  верхушки. Это, конечно, не так, никакой армии лесников не хватит,  чтобы  вытачивать фигуры белорусским соснам, но – удивительное дело! -  сил не такого уж многочисленного народа хватает, чтобы не допустить на своей земле  мерзости запустения. Земля просторна, «велика и обильна», как сказано в «Повести временных лет», и на ней, вопреки летописи, есть порядок.
На другом берегу Днепра  выделялось четким пятном  желтое поле. Не знаю, что там колосилось, наливалось золотом, но явно что-то заботливо взращенное и ожидаемое. За золотым полем  виднелся элеватор,  справа от него – одинаковые дома, по-видимому, агрогородка или  иного человеческого обиталища. На живой  земле  надо  непременно обитать, жить,   как надо жить в   доме,  который без человека ветшает и, в конце концов, рассыпается.   Ее плоды надо принимать с благодарностью, ее нельзя  бросать, обрекать на превращение в пустошь…
А немного наискось от   санаторных корпусов за Днепром стояла большая молочная ферма, буренок, наверно, на триста. Когда после дойки стадо выгоняли на заречный луг, пыль поднималась  до полнеба. А мы останавливались и, невольно улыбаясь, смотрели не коров.     Никогда не думал, что от зрелища пятнистого стада   может теплеть в груди. «Вот они, девки! – взволнованно приговаривала наша спутница по вечерним прогулкам, телережиссер из Останкина, современная горожанка со смартфоном и банковскими картами в сумочке. – Пошли, пошли!.. Ах, красавицы, ах, умницы!..»

Этнографическое

 

«А вы чего, неужели без дачи?» - спросил меня аистоголовый брат, и в его вопросе прозвучало недоверие. Человек, не имеющий участка земли и дома на нем, в глазах жителя Белоруссии действительно может показаться  подозрительным. Ведь имеющий прочно стоит на ногах, он застрахован от… не скажу, от голода, но от скудного стола, от, упаси Бог, недоедания - точно. Дача – не подстриженный газон, не цветочные клумбы, не банька с выпивкой (хотя все это, понятно,  не исключается), это, главным образом, картошка, овощи, яблоки, варенья да соленья, это какой-никакой, а доход от продажи плодов земли (пусть зачастую нелегальный), это возможность выкормить бычка или поросенка, держать кур и гусей. Корм для живности, какую-нибудь не съеденную вермишель, берут в летних детских лагерях, в санаториях. Вечерами от столовых отъезжают старенькие легковушки, нагруженные баками и молочными флягами. Поросята, говорят, весьма довольны.
В почти поголовном  обзаведении граждан личными подсобными хозяйствами можно видеть не только   незамысловатый житейский, но и высокий социальный смысл.  Он в том, что дачи вернули людям интерес к сельскому труду. Когда   отвыкшие от земли горожане получили  по шесть соток на неудобицах, то обнаружили, что им нравится ее   обустраивать. А ведь, по существу, их бросили на «болотные амбразуры». Многим этот бросок  вышел боком – они принялись за дело так рьяно, что подорвали здоровье, но благодаря этим политым потом «соточкам» вспомнили, откуда они родом. В годы независимости доля дачных урожаев  в продовольственном обеспечении семей существенно выросла, благодаря им люди не волнуются о пропитании семьи. Во многом благодаря всем этим разностильным  «фазендам и плантациям» белорусская деревня не заброшена, это равноправный сектор народного хозяйства, а так как нормальным работящим людям  свойственно улучшать среду своего обитания, обзаводиться удобствами, то деревня постепенно обустраивается, хорошеет, крепнет  при любой официальной  сельской  политике власти и при том,  какова бы она, эта политика, ни была на деле.
Так говорил мне  врач, с которым во время сеансов физиотерапии мы успевали  побеседовать о том, о сем. Что ж, в знакомой мне деревне  рядом с домом родителей тетки Нины  стояли два относительно новых дома белого кирпича, нечто похожее виднелось и в дальнем конце улицы. И все же старое деревянное жилье  преобладало.  Каменные хоромы выглядели как позолота, но поскреби ее -  и увидишь бедность. Здесь, в провинции, она, казалось,   существовала за стеной. Если в Минске рабочие крупных предприятий получали в месяц по 8-10 миллионов белорусских рублей (грубо, от 32 до 39 тысяч российских), то доярки на селе – по 1,5 – 2 миллиона  (то есть не больше 8 тысяч российских) рублей. Столько же имели  в провинции трудяги вроде тех, что ремонтировали санаторские дорожки. А вот зарплаты чиновников  поднимались выше  25-30 миллионов (100 -120 тысяч российских) рублей.
Вот эти цифры,  полагал мой собеседник, и нужно  считать достойным уровнем, на них и нужно ориентироваться, от них и нужно плясать. Между тем, его родная дочь, тоже врач, начинающий стоматолог в частной клинике зарабатывала  в 10 раз  меньше  желанного уровня, а в государственной получала бы еще меньше. И ради этого стило упорно учиться целых 5 лет? И жить под постоянным страхом увольнения?!
Бедность таилась там, где приезжие ее не ждали.   Так, на завтраке и на ужине в кружки заранее клали   пакетик чая самого низкого сорта и еще, зачем-то, сахарный песок, хотя обычно на стол просто ставят сахарницу. Как выяснилось, ради экономии. Чтобы, не дай Бог, никто не сыпанул лишнего сахару и не случился конфуз – вдруг не хватит на завтра? Такой конфуз действительно случился буквально накануне нашего приезда. На счетах санатория кончились деньги, и   отдыхающих два дня кормили гречкой-размазней, абсолютно пустой вермишелью и прочими похожими яствами.  А ведь путевка на 12 дней обошлась едокам вермишели от 3,2 до 3,5 миллиона (по-российски, в пределах 14 тысяч) рублей. И для обыкновенного российского пенсионера, и для обыкновенного белорусского гражданина  это недешево, и он рассчитывал на что-то повкуснее.
Конечно, через два дня деньги на счетах появились, питание вернулось к  стандарту, скандалу не дали разгореться…но бедность никуда не отступила. Она, как и затаившийся в подсознании страх,  уже  стала неизменным и постоянным фоном повседневной жизни. Она, например, диктовала состав артистов, приезжавших  на редкие концерты в санаторий – их лучшие годы и пристойные гонорары остались  далеко позади, а другие бы за предложенные деньги не поехали…
Обратные билеты в Москву нам заказывал старый знакомый, тот, что встречал нас  на вокзале в Витебске. «Скажите спасибо, - отрапортовал он, - удалось забронировать плацкартный!» Он чувствовал себя героем дня, но мы его подвиг не оценили, наоборот, расстроились: почему плацкартный?! Нужно было купе! Но вы же не сказали, что купе, огорчился благодетель, а у нас все ездят в плацкартном, это общепринятый способ передвижения -  экономичный. Считается, что необходимо экономить, на чем только можно. Впрочем, ничего страшного: если хотите купе, то возьмете билеты легко и спокойно, купе -  сколько хочешь, нет плацкартных…
Купейные билеты я действительно взял легко и свободно. Хотя без маленького недоразумения  не обошлось и здесь.
- Пожалуйста, купейный, два нижних места, - сказал я в окошко кассы.
-Два нижних, два нижних, - забормотала любезная кассирша, ожидая ответа на запрос. – Вы знаете, остались только возле туалета или боковые.
- Какие «боковые»? – удивился  я. – В купейном вагоне?!
-Ах, в купейном! – воскликнула, словно проснувшись, кассирша. – Простите, я искала в плацкартном… Вам какой вагон – шесть или восемь?
- Все равно.
Заглаживая свою вину, она выбрала для нас места в самой середине вагона.


…Троллейбус, идущий от вокзала в центр, был переполнен несмотря на субботу – народ спешил на главный городской рынок, кто покупать, кто продавать. Моложавая крепкая тетушка везла в прикрытой тряпкой корзинке клушу с цыплятами. Птенцам предстояло обрести новых хозяев, и курица давала им последние материнские наставления. Она кудахтала настолько осмысленно, разнообразно и мелодично, что люди невольно заслушались… Урок прервала кондукторша, пробившаяся к нам из  хвоста троллейбуса. Протянув ей две цветные бумажки, я услышал:
- Надо правильно обращаться с деньгами! Раскладывайте их по достоинству: сотенные - к сотенным, тысячные – к тысячным, десятитысячные – к десятитысячным, стотысячные – к стотысячным… С вас три четыреста! А вы что даете?
- Виноват. Перепутал. Но у вас столько денег… в смысле, купюр.  Куры не клюют.
В этот момент курочка в корзине громко подала голос.  Окружающие покатились со смеху, а хозяйка умной птицы сказала со вздохом:
- Да, бумажек-то у нас много, а вот денег…
А сидевшая рядом с ней пожилая дама грустно-саркастически улыбнулась.

Этнографическое

 


Не зарплатой единой – к этому за годы нашего «капитализма» мы в России привыкли.  Привыкли, что не стоит ждать милостей от государства или хозяина, в фирме которого служишь, что вместо того,  чтобы торчать на диване перед «ящиком»,  надо искать подработку. А уж когда она сама идет в руки… В Белоруссии, где перемешаны родовые черты разных экономических укладов, это правило, по-видимому, не действует  или действует как-то не так.
…Еще одна июльская суббота.  Не позавтракав, едем на раннем автобусе в  скорбное место по скорбному делу - в город, в зубоврачебную клинику,  приклеивать отвалившийся протез. Клиника еще закрыта, но маленькая очередь уже обреченно тусуется в коридоре. Старушка в темных одеждах и двое выглядящих совершенно по-пляжному молодых людей. О, Ее Величество мода! Еще недавно весь мир облачался в джинсы, сегодня он сплошь ходит в длинных пестрых трусах – хоть в Хургаде, хоть в белорусской глубинке.  И почему-то по утрам в субботу устремляется к стоматологам: к двум означенным полуголым парням  присоединился третий, будто только что вставший с постели -  сунул ноги в шлепки и побежал, в чем был, лечиться. Старушка в темном, пришедшая, естественно, первой в этом цветущем обществе  казалась суровой инопланетянкой.
Наконец, появился доктор, и очередь оживилась, поползла… Дошло и до нас. «Что ж, помогу», - сказал стоматолог. И приклеил протез. И…не взял ни копейки. Категорически!  Он изо всех сил отбивался от гонорара: и касса-то в субботу  закрыта, и расценок-то на такую работу нет, и в прайс-листе-то они не значится, а сам он не знает, сколько может стоить  подобная услуга… Но касса-то открылась! Но…но…но… Нет,   врач отметал любые доводы. Оставалось лишь руками развести. Мы и развели. Двадцать раз сказали спасибо и ушли, сбитые с толку.  В Москве за эти  15 минут  взяли бы никак не меньше тысячи. В Белоруссии  от  такой, весьма неплохой суммы  добровольно и без сожаления отказались, да еще сражались за отказ. Почему? Отчего человек отверг честный и легальный  заработок, который шел к нему в руки? И почему все местные, отдыхавшие в нашем санатории, кому мы в течение дня рассказывали об этом странном эпизоде, не нашли в нем ничего удивительного, ничего необычного?
С их слов выходило, что  поведение доктора чуть ли не типично, естественно для белорусов. Большинству из них подработка, конечно, не помешает, они не прочь, так сказать,  подмолотить деньжат… в мыслях, в принципе. До реальных шагов доходит редко. Но, опять-таки, почему?  Потому что  «не подрабатывать» - общественно приемлемая (хотя и не официальная) норма, «подрабатывать» - нет.  Много и неустанно работать, чтобы увеличить свой достаток и бюджет семьи, тоже не считается нормой. Дело не в лени, дело в преобладании в народном сознании ценностей иного ряда – первого, а деньги в нем не значатся.
Татьяна, инженер комбината, приехавшая отдохнуть на 12 дней с сыном,   возможно,  и не за 7 миллионов, но  точно за чувствительную плату, рассказала про знакомых молодых ребят, отправившихся в Россию на заработки. Две недели они отпахали  в Москве таксистами как последние гастарбайтеры, привезли деньги, отметили удачу с друзьями и… И остановились  в растерянности. Что делать дальше?  Их окружала точно такая же жизнь, как до броска в Москву. Они ходили по тем же улицам, смотрели по телевизору те же новости, в которых менялись не события и лица, а только даты, слышали те же речи с теми же обещаниями.  Нет денег, есть деньги – все едино. Разница в одном: когда они есть, можно залить тоску… Короче, за две недели они пропили заработок и снова рванули в  Россию. Они еще не вернулись, еще не вошли во вторую фазу запоя, а у Татьяны уже ныло сердце, она предчувствовала недоброе. Молодежь начинает пить, говорила она. Положим, белорусы никогда не были трезвенниками, но сейчас пьют «опасно» -  хмуро, скучно,   безрадостно, беспросветно.  
Разве не то же самое, только другими словами говорила мне, собирая ягоды,  тетка Нина? О чем она печалилась? О том, что мужиков по деревням  сильно поубавилось. Что деревенские   все заметнее теряют интерес к серьезной работе на земле, что в иных деревнях в личных хозяйствах не осталось ни одной коровы…  Разве не о том же предупреждали демографы,   принужденные заявить, что каждый год население Беларуси сокращается    на число жителей среднего райцентра - он будто исчезает с карты страны. И дело не только в цифрах, в фактах, в данных разнообразных исследований.  И без науки видно, сказал мой санаторский собеседник-физиотерапевт,   что народ впадает в депрессию, погружается в нее все глубже и глубже. И это погружение не  остановить никакими деньгами, духовная жажда ими не лечится.  Не в них, деньгах, счастье. Не думайте, что это просто  прекраснодушная интеллигентская  болтовня. Вы можете не поверить, но для белорусов это не абстрактная сентенция,  а конкретное знание. Оно – внутри. Оно передается от поколения к поколению. С  ним рождаются, с ним живут и с ним умирают…
Если же деньги для человека  переходят  в число ценностей первого ряда, то… то он становится не самим собой, не своим для других, существом иной природы. Татьяна – смущаясь, с трудом подбирая слова, рискнула проиллюстрировать эту мысль примером своей семьи, а это и вправду нелегко… Ее отец, никогда не отличавшийся повышенным интересом к материальной стороне жизни, выйдя на пенсию, стал истово копить. Причем его не столько обуяла страсть к деньгам, сколько захватил азарт накопительства как такового.  Наверно, именно он позволил за не столь уж  долгий срок собрать 100 миллионов белорусских (примерно 400 тысяч российских) рублей. По здешним понятиям старик превратился в креза! А также в гобсека, в плюшкина, в скупого рыцаря… Он, сказала, страдая, Татьяна, не соглашается  потратить хоть копейку. Ни на что. Даже на лечение матери. Ей нужно всего  полтора миллиона, гроши по сравнению со  ста  миллионами, но отец не дает!..

"Коробейник" со своим товаром


Позвольте, позвольте! Если всего за 6 тысяч российских рублей – можно  получить исцеление, то о чем разговор? Выходит, социальная и экономическая системы Белоруссии  вполне эффективны? Значит, «принципиальное» нежелание  подрабатывать – не более, чем элементарная лень?  Потому что людям хватает денег, вообще  всего хватает! Посмотрите на новые дома в деревнях, на иномарки у ворот, пусть старые, но крепкие! Посмотрите, наконец, на  самих сябров - по ним никак не скажешь, что народ голодает!..
Так наверняка отреагировали бы на рассказы Татьяны многие из отдыхающих в санатории россиян, по приезде настроенных пожалеть  «бедных белорусов». И возразить им трудно. Ну да: до нищеты и голода куда как далеко, дешевенькие, но крепенькие иномарки по желанию поставляются через Польшу, редко кто не имеет  деревенского дома или дачи, а значит, и домашней еды от зелени до свинины. Две милые соседки за нашим санаторным столом явно не прочь похудеть, однако для этого подвига у них нет ни сил, ни воли,  кушают все и с неизменным аппетитом. Смеясь над собой, рассказывают о национальном обычае встречать гостей:  нельзя, например, пожарить столько порций мяса, сколько будет человек за столом, нет, нужно выставить сковороду с верхом, а гости должны  ее очистить!..
Так, может быть, все дело просто в национальных обычаях и привычках? В жизненном укладе народа? В  его психологии и менталитете? В национальном характере?.. Интересно, что  скажет  мой  вдумчивый собеседник, называющий себя «участником жизненного белорусского процесса, беспристрастным наблюдателем, внимательным читателем газет и телезрителем»?
- У вас, белорусов, есть такое слово – «померечный», - завожу разговор на очередном сеансе физиотерапии. – Точного перевода нет, а приблизительно  это «тихий, добрый, безответный, не высовывающийся из-под лавки». То есть тот, на ком «воду возят», а он не дает отпора, не способен за себя постоять. Так?
- Верно, к волнениям и бунтам мы не склонны.
- Вы действительно, покорны, терпеливы?
- Да, очень. Молча тянем лямку, да. Но до поры, до времени. Долго запрягаем…
-Ну, мы, русские, тоже долго…
- Нас надо расшевелить, а иногда и подстегнуть. Немцы вон расшевелили – и получили…
Врач был худ, высок, имел небольшую голову с длинным носом, маленькими, близко посаженными глазами, редкие светлые волосы, ходил неторопливо, плавно передвигая длинные ноги, говорил  медленно. В нем очевидно угадывались черты, движения, повадки белого аиста – голенастого, клювастого, несуетного. Доктор  вышагивал по своему  кабинету в точности как аист по своему полю. А его медсестра, хрупкая, тихая, кроткая Варенька выражением лица, прозрачностью глаз казалась вылитым аистенком.
Оба они, и доктор, и Варенька были скроены по образцу тотема белорусов – белого аиста. Вернее, одного из двух тотемов, поскольку у народа, рассредоточенного на столь обширной  территории, может быть несколько тотемов. Второй тотем белорусов – зубр. Его облик и повадки  обнаруживаются в здоровенных, набыченных, сутулящихся мужиках с опущенными головами, развернутыми плечами, бугристыми шеями и руками.
Тотем – это серьезно. Это зверь или птица,  вообще, какое-то живое, природное существо,  принадлежащее ландшафту, в котором проходит жизнь этноса, к которому  этнос приспособлен, который им давным-давно обжит, который его, по выражению  Льва Николаевича Гумилева, «вмещает».  То, что аист и зубр  исконные соседи и спутники жизни белорусов, никаких сомнений. И, возможно,  не только соседи и спутники, но самые настоящие родственники, потому что,  по Гумилеву, этнос оставляет неразрывное единство с кормящим его ландшафтом и возникает в пространстве-времени одновременно с ландшафтом вследствие некоторого  творческого космического импульса. В системе «Этнос-ландшафт» обязательно  существует энергетическая и информационная матрица, модель, по которой строятся человеческие  типажи. Эта матрица и есть тотем. Записанная в ней информация накладывает неизгладимый отпечаток не только на внешний облик людей, но и на их внутренний, душевный строй, глубинный национальный характер, трудовое и бытовое поведение, стереотипы общения…
Не менее важно, что тотемная модель    определяет границы возможностей, диапазон и пределы свершений этноса. Они объективны и вполне конкретны, поскольку тотем – это данность.  Мы видим, что иная страна, иной народ живет куда хуже, чем мог бы жить, чем позволяют данные судьбой природные и человеческие ресурсы. Или наоборот – кому-то выпадает счастье не по талантам. Есть и те страны, что живут по средствам и силам, организованно и разумно, не замахиваясь на невозможное… Задумывая  какие-то большие проекты,   народ должен давать себе отчет, хватит ли у него на их осуществление сил, упорства, таланта и жертвенности. Если  скрупулезный, придирчивый анализ или обостренное чутье,  которым должны обладать  лидеры нации покажет, что нет, не хватит, лучше отказаться от грандиозных аланов и наметить программу попроще. Или же просто вовремя переключить регистр.
Так, может, эта самая белорусская «померечность» - просто перебор «аистиного» в общественной ауре, в поведении социума?  Вклад тотемической энергетики в личный  план дает углубленность, даже потаенность, неагрессивность, кротость; на общественном плане она отзывается покорностью, отсутствием здорового напора, неумением постоять за себя. Возможно, пришло время  «переключить регистр», что, видимо, и произошло в военные годы,  задействовать энергетику зубра – мощного зверя, горы мускулов, которая, рассвирепев,  сметет любого, кто встанет у нее на пути?..  
Интересно, что думает об этом наш кабинетный аист, наш беспристрастный аналитик?

- Итак, -  сказал доктор, - вы спрашиваете, не стоит ли перейти к энергичным, жестким стереотипам общественного поведения?.. Отвечу вопросом на вопрос:  а зачем? Чтобы достичь заявленных целей?  Но дело в том, что у народа нет  осознанных и четко сформулированных целей. Он сейчас выживает, как умеет. Он в депрессии. Поэтому у него вместо целей – чаяния. Он мечтает, чтобы государственная система в «синеокой» или «голубоглазой» Беларуси, как кому нравится, была с красивым, даже прекрасным лицом. Чтобы  будущее детей и внуков было  счастливым. Чтобы наши трудолюбивые люди, наследственные, я бы сказал, трудяги, дожили до того времени, когда можно будет надеяться  не только на себя. Когда всем нам «будет счастье»  под отеческим крылом государства. Вобщем, народ хочет лучшей доли, полагая, что ее заслуживает. А обеспечить ее должны чиновники, которые, наконец, станут его слугами… Чего  вы хотите? Народ прост, его жизнь конкретна. Вопросы о будущем,  о предназначении, о цели – удел интеллигенции. Вот она и зудит: не то, не так, не туда… И ее гонят прочь. Правда, потом оказывается, что интеллигенция права, но премий за правоту ей не дают даже посмертно…
- И о чем же сейчас зудит интеллигенция? По-блоковски зовет «переделать все,  устроить так, чтобы все стало новым, что¬бы лживая, грязная, скучная, безобразная наша жизнь стала спра¬ведливой, чистой, веселой и прекрасной жизнью»?
- Да нет, элементарно призывает встряхнуться. Потому что, хотя угрозы жизни, угрозы голода и нет, депрессия как кислота разъедает общество и страну. Депрессия скоро перейдет в полную апатию, когда невозможно и пальцем шевельнуть. Нам действительно нужно срочно переходить от выживания к  созидательной активности. Как вы говорите, «к ипостаси зубра». У нас есть для этого хорошие предпосылки…
… Тот вечер мы посвятили поиску и систематизации предпосылок. Это действительно оказалось не очень трудным делом.
Прежде всего, конечно, отметили сохраненную и продолжающую работать промышленность. Советскую Белоруссию, имевшую высокоразвитую индустрию, называли «сборочным цехом СССР». Грамотное население, первоклассные, ответственные рабочие и инженерные кадры, занятые в финишных операциях. В республике выпускали ЭВМ, телевизоры, другую радиоаппаратуру. Холодильники. Самосвалы «МАЗ». Комбайны.  Трактора – известные в мире «Беларуси». Они   по-прежнему считаются гордостью страны, спрос на них устойчив. В Венесуэле открыт сборочный филиал МТЗ. Комбайны «Гомсельмаша» пока не могут соперничать с техникой западных фирм, но для своей собственной страны они вполне годятся, так что у  предприятия есть перспективы… А легкая, а пищевая промышленность? И сейчас в  магазинах – огромный выбор кремов, шампуней, парфюмерии, косметики,  белья… Весь этот ассортимент без труда проглотит российский потребитель.  Хлеба столько сортов, что   глаза разбегаются, слюнки текут. Колбасы – на любой вкус. Молочные продукты – высшего класса!.. В московских магазинах они не залеживаются. Вывод:  Белоруссии не нужна реиндустриализация в том смысле, в каком она нужна России.  Нужна модернизация, технологическое обновление. А это совсем другое дело! Когда есть скелет, надо лишь нарастить мясо, что  не в пример легче.
Базой для роста сельского хозяйства могут послужить свободные земли, которых в районах много. Есть и пустующие. Уже сейчас на них селятся выходцы из Средней Азии, из Азербайджана, из Армении… Живите по-божески, говорят им сябры, и будет вам уважение и благодарность соседей. Белорусам не привыкать принимать  переселенцев, они доброжелательны ко всем, кто приезжает с добрыми намерениями. Рядом с ними мирно уживаются представители 17 конфессий. Как гражданам, им нечего делить, а стать гражданами республики Беларусь несложно.
Сельское хозяйство, похоже, может стать законной нишей Белоруссии в Таможенной союзе, в будущем Евразийском союзе да и вообще на всем пространстве СНГ. Тут у страны  масса возможностей.  Создаются крупные агропромышленные  комплексы со своими брендами – «Савушкин продукт». «Бабушкина кринка». Пока дивиденды акционеров «Кринки» - 8-10 тысяч белорусских рублей в год, но это только начало. Мелкие предприятия объединяются  в устойчивые и технологичные большие фирмы. Они уже выходят не только на российский рынок, но и на латвийский, литовский. Их конкурентоспособность по критериям Евросоюза медленно, но верно повышается.
Далее. Так как белорусские недра пусты, то нет необходимости дырявить землю, уродовать леса, луга, поля добычей полезных ископаемых. Значит, страна  может стать крупнейшей  здравницей, рекреационной  территорией европейского значения. И сейчас здесь полно санаториев, которые расположены в замечательных местах и не жалуются на отсутствие отдыхающих. Воздух, минеральная водичка, может быть, и не боржоми с нарзаном, но, все-таки, целебная, великолепные сосновые леса, озера… Здесь хватит места еще для десятков подобных здравниц.
Теперь о других факторах. Во-первых, сохранены некоторые  привлекательные элементы  советской инфраструктуры. Например, пионерские лагеря  под вывеской летних детских или детских спортивных лагерей.
Во-вторых,  преобладающая часть общества не отказалась от нравственных устоев, скажем,  завета «не укради». Тут,  по всей вероятности, сыграло роль  то обстоятельство, что деньги не являются для белорусов наивысшей ценностью, даже ценностью первого ряда.  При этом они сами, как и любой другой народ, не отдают себя ясного отчета в том, что для них наивысшая ценность. Но это не так уж и важно. Люди  обычно подсознательно ощущают существование «чего-то такого», ради  которого не жалко умереть.
В-третьих, люди сохранили сострадательность, добродушие, они приветливы, незлобивы, готовы придти на помощь. Здесь поведенческие стереотипы «ипостаси аиста» совершенно на месте, а  в обществе, где господствуют подобные нормы, возможно построение эффективных систем  самоуправления.
В-четвертых, проявления порока, наблюдаемые у отдельных индивидов, блокируются правоохранительной  системой – при полном одобрении народа. Суровые расправы над ворами и мошенниками отвечают здоровому нравственному чувству людей. В июле получили большие сроки молдаване из банды,  воровавшие деньги с банковских карт граждан.   Есть и «фирменная»  история, которую вам расскажут не раз, и каждый раз с вариациями. Так что изложу суть. Несколько лет назад двое молодых бизнесменов из Москвы объявились в Минске с проектом строительства элитного жилого комплекса, собрали деньги с состоятельных граждан и… растворились на российских просторах. Украденные деньги позволили им раскрутиться, накопить жирок и превратиться в респектабельных господ, владельцев известной строительной компании. В этом качестве их и пригласили на представительный профессиональный конгресс в Минске. И встретили прямо у трапа самолета. И повезли куда надо. Говорят, суд был скорым и праведным и отрядил каждому по 15 лет.

Все смешалось


Увлекшись выявлением белорусских достоинств, мы с доктором засиделись допоздна. Составленный нами перечень оказался вполне репрезентативным. Не хватало в нем только одного, но очень важного: плана будущего, как сказал  когда-то Чехов, «общей идеи, или Бога живого человека», большой цели, которая объединила и усилила бы все найденные «плюсы», уменьшила бы  влияние «минусов» и придала бы жизни страны новое качество.  Но такой «общей идеи» не было. А коли ее нет, писал Чехов, то и ничего нет. «Свято место» пустовало. В зияющей пустоте, словно в черной дыре, исчезали пассионарные силы народа, энтузиазм оборачивался разочарованием, духовная жажда порождала депрессию, люди теряли ориентацию, не понимали, куда движется страна, что им предлагается строить и что от них требуется.
Не удивительно, что никто из белорусов так и не может  внятно сказать, к чему они пришли за 20 лет независимости. Вот Минский тракторный завод стал акционерным обществом. И что с того? Что изменилось после акционирования для простого гражданина? Для него – ничего, хотя  отдельная часть граждан сделала себе  состояния.  Разве  это не более, чем профанация капитализма, какая-то непонятная народу игра, оставляющая его – на его же беду – абсолютно равнодушным?   Тогда, может быть, в стране все еще социализм советского образца?  Или какая-то его разновидность, «социализм с человеческим лицом», при котором граждане, по их собственному аккуратному выражению, «недополучают зарплату»,  зато имеют возможность гордиться  «цементирующими нацию» разорительными военными парадами?..
С чем  сочетается сей «социализм» – с демократией, с авторитаризмом?.. Можно ли назвать сложившееся в Белоруссии за 20 лет государство  социальным? Но  в социальном государстве, при всей расплывчатости этого термина, граждане не боятся государственных чиновников, силовиков  и налоговиков больше, чем   воров, бандитов и рэкитиров.  В социальном государстве гражданам не туманят головы речами об «очень тяжелом наследстве», доставшемся стране, о необходимости преодолеть «последствия  коммунистической тирании», то есть откровенными зловредными мифами.  Их ведь совсем нетрудно развеять.  Самый  элементарный анализ белорусских активов – мы с помощью доктора  провели его чуть раньше -   показал, что это «неподъемное» наследство включает очень приличное сельскохозяйственное машиностроение, автомобилестроение, информатику, вычислительную технику, электротехнику, приборостроение, деревообработку, продуктивное сельское хозяйство, легкую и пищевую промышленность. А «преодоление последствий  тирании», видимо, должно заключаться в разрушении налаженной системы  образования, большей частью остающегося бесплатным, системы подготовки квалифицированных кадров, системы здравоохранения, науки высокого уровня, способной, например, вместе с российской работать над «вторым атомным проектом» - новой «электроядерной» энергетикой.
Даже при экономической и финансовой безграмотности большинства, неизбежной при советской родословной, людям, к огромному их разочарованию,   понятно, что  проводимая сегодня политика, какие бы обоснования под нее ни подводились,  какие бы цели ни декларировались и какие бы заклинания ни произносились,  не позволит выбраться из тупика.  В том числе потому, что независимость – очень дорогое удовольствие.  Без демографических и энергетических ресурсов она делается весьма и весьма  проблематичной, если не невозможной.  Уделом страны становится  выживание в постоянно ужесточающихся условиях. Когда в перенапряженном бюджете нет ни одной свободной копейки,  уже не до развития, не до благополучия народа.
Важно и то, что у Республики Беларусь нет опыта самостоятельной государственности, опыта ведения внешней и внутренней политики. Нет собственной  истории,   нет традиций. Пример Украины наглядно показывает, насколько трудно  состояться полноценному государству -  Украина провалила  четыре  предыдущие попытки (1613, 1709, 1918, 1941 годы) и на наших глазах успешно проваливает пятую. Но Украина, худо-бедно, все-таки имеет какой-то опыт «незалежности», пусть и негативный. Беларусь – не имеет. На глобусе такой страны никогда не было.
На нынешней территории  Белоруссии с 1236 по 1795 годы  существовало Великое  княжество Литовское, частично захватывавшее земли современной Литвы, Украины, России, Эстонии, Молдавии. К 1815 году вся белорусская территория вошла в состав Российской империи. Название «Белая Русь» известно с ХIV века, но белорусов как таковых в те времена еще не было.    Формирование белорусской народности  из населения, жившего по берегам Западной Двины, Западного Буга, Сожа и Припяти началось позже, как и формирование белорусского языка из восточнославянских диалектов…  Есть, разумеется, и  другая точка зрения, типичная для постсоветских республик.  Ее обычно  придерживаются так называемые «национально ориентированные историки». По их утверждениям, Великое княжество Литовское и есть Белоруссия. Но даже если  так,  сие средневековое государство прекратило свое существование в 1815 году,  а белорусский этнос  принял сегодняшний облик за последние два века. До середины XVIII века этноним «белорусы» как самоназвание выходцев с современной этнической  территории Белоруссии  был не в ходу, употреблялись этнонимы «русские» или «литовцы», а идея самостоятельности белорусского народа была впервые выдвинута народнической группой «Гомон», действовавшей среди студентов в Петербурге в 1880 году под влиянием подобных украинских групп.
Теперь Республика Беларусь есть на карте мира. Но назвать ее самостоятельным игроком, субъектом международной политики трудно. Чтобы занять достойное  место, стране нужно использовать  свои объективные достоинства, а этому мешает отсутствие инноваций  для рывка, проще говоря, банальное и хроническое безденежье. Где же взять деньги? Ответ один: занять.  Первым делом, понятно, у России.  Потом у того, кто даст. Но  дают далеко не все,  даже пускают к себе белорусских ходоков далеко не все. Причина: Беларусь – «упрямая страна». Наряду с Венесуэлой, Эквадором и Ираном. Что их роднит? Стремление выстоять под мощным давлением хозяев мира – и явных, и  тайных. Доказать, что можно противостоять натиску мирового либерализма и глобализма. Но если цель Венесуэлы и Эквадора  - просто выбраться из нищеты, болезней, безграмотности, а цель исламского Ирана – стать региональной империей, выиграть борьбу за лидерство с  Турцией  и нефтяными шейхами, то у Белоруссии  - своя глубинная цель, вытекающая из национальных ценностей первого ряда.
И в самом деле, зачем президенту Лукашенко  противопоставлять себя и страну  Европе, дразнить ее  гонениями на оппозицию; зачем раздражать  Россию «калийной» историей, реэкспортом российской нефти, зачем задирать российских олигархов? Затем, что он, лидер, действительно выдвинутый народом, поднявшийся из его недр,  чутко улавливает настроения и предпочтения народа.  Затем, что, не умея облечь  их в слова, он нутром  чувствует тектонические процессы, происходящие в  толще этноса.   Выдвинувший его этнос органически не принимает  западную либеральную модель, хотя частично вынужден ей следовать, - и не только модель экономики, но и всей жизни, исчерпанную парадигму существования под лозунгом «рынок как всегда». Его народ – из другого теста. Его страна, в большинстве своем не  подозревая об этом, является  одним из последних бастионов сопротивления  либерализму… скорее всего, обреченных пасть. Сегодня миром все-таки правят деньги. Волей-неволей приходится встраиваться в рынок, в международное разделение труда.  Что означает – приходится занимать деньги. У того, кто дает.
Китай - дает. Во время июльского визита  в Поднебесную  президент Лукашенко  договорился с коммунистическими толстосумами об инвестициях в несколько важных для Белоруссии совместных проектов. Но всем в мире известно, что китайцы не занимаются благотворительностью, что их кредиты в конце концов оборачиваются зависимостью. Впрочем, это справедливо по отношению ко всем прочим кредитам всех прочих заимодавцев. Так что все кредиторы – и в том числе Россия -  потихоньку  прибирают к рукам лакомый кусок под названием «Беларусь». Чем это может кончиться?..  Чем,  смоделировал колумбийский политолог и экономист, нобелевский лауреат  Габриэль Гарсиа Маркес. Будучи по совместительству еще  и  знаменитым писателем, он изложил свой   прогноз в рома¬не "Осень патриарха".
Суть такова. Одна банановая республика сначала взяла за¬ем, чтобы расплатиться с долгами времен войны за независи¬мость, затем пошли другие займы, чтобы уплатить проценты за просроченные платежи, потом срочно потребовалось уплатить проценты за проценты... В конце концов одно демократическое правительство, объявив себя гарантом обязательств бананового режима, получило взамен право на бессрочную эксплуатацию его недр. С тех пор страна стала нищей, стала вечной побиру¬шкой. "Мы должны даже за те подштаники, что на вас, мой ге¬нерал!" - в отчаянии докладывали президенту сменявшие друг друга министры финансов, но что  мог поделать президент, если долгов накопилось столько, что их было не погасить и ста по¬колениям?
И тогда могучая демократическая страна, та самая, что взяла на себя гарантии по обязательствам, заявила, что готова принять к уплате за долги... море. Да-да, море. Инженеры разобрали море на части, пронумеровали, чтобы правильно со¬брать под небом Аризоны и увезли - со всеми его водорослями и осьминогами, с отражениями городов, с утопленниками, с ветра¬ми над ним... Море вычерпали гигантскими насосами, и обнажилось дно с потухшими вулканами, и осталась пустыня с лунным пей¬зажем...
Торговать географией - достаточно оригинальный экономический подход   и   по-житейски  вполне здравая мысль. Когда денег нет, а в долг больше не дают, надо что-нибудь продать. Лучше то, чего у самих много. Чего много у Белоруссии? Территории. Географии. Лесов с зубрами, полей с аистами…

Давайте поставим вопрос прямо. Является ли независимость для страны и для большинства народа ценностью первого ряда? Ведь за нее не сражались, ее не завоевывали, ради нее ничем не жертвовали и уж, тем более, не отдавали жизни. Она по воле исторических судеб словно упала с неба. Легли спать в СССР, проснулись в независимой Республике Беларусь. Как сказала тетка Нина, ее насильно, не спросив, переместили из одного государства в другое.
Ну, что случилось, то случилось. Но что теперь? Теперь, двадцать лет спустя,   стало окончательно ясно, что независимость, как уже сказано, отнюдь не бесконечный праздник, это тяжелый крест и огромная ответственность. А тут еще геополитический фактор. Трудности становления полноценной государственности в Белоруссии усугубляются промежуточным положением страны. С одной стороны – Европа, с другой – Россия. Быть пограничной территорией между двумя мирами очень непросто. Хотя и кажется, что географическую данность можно использовать к собственной выгоде, скажем, для посредничества,  коммуникационных услуг и прочего в том же духе. Но практика Украины и самой Белоруссии показывает, что выгода тут иллюзорна. А ведь эти бывшие советские республики вели и ведут  себя совершенно по-разному: Украина выбрала роль «флюгера», Белоруссия твердо придерживается  выбранных принципов  в отношениях с Западом и Востоком.
Не скрою, мне очень хотелось бы, чтобы Белоруссия выстояла, не рухнула под давлением Европы и России. Но оснований для оптимизма мало. Потому что чем дальше, тем отчетливее   выходит здесь на первый план идеология выживания. Напряжение не спадает, наоборот. Преобладают сиюминутные задачи: перезимовать еще одну зиму, еще день простоять да  ночь продержаться… На качественный перелом нет и намека, перспективы туманны, а иногда просто пугающи. Экономическое партнерство с Китаем – жест отчаяния. Союз гулливера с лилипутами  никогда не будет ни равноправным, ни взаимовыгодным. Когда в контакт вступают богатство и бедность, поляризация только увеличивается,  богатые и дальше богатеют, бедные еще больше беднеют - подобное притягивается к подобному.  Если Китай пожелает, он быстро скупит в загипнотизированной открывающимися горизонтами роста Белоруссии все стоящее.
Именно от этого – буйство малочисленной оппозиции и тоска большинства лояльных власти граждан. Впереди – тупик, но ведь и сзади – тупик. Бесконечный тупик. Духовная жажда становится нестерпимой. Общество  напряглось  в ожидании  конструктивных подходов и программ, новых целей, согласованных с ценностями первого ряда. Оно не хочет жить по принципу «рынок как всегда».
Кто может  обозначить эти подходы, наметить программы, сформулировать цели? Они могут исходить только от Александра Григорьевича Лукашенко. Никому другому белорусы просто не поверят. Только президент может представить стране и народу  какие-то новые идеи. Что это будут за идеи, мы, конечно, не знаем. Сегодня кажется, что коридор возможностей  чрезвычайно узок. Что на смену губительной для страны независимости в ее нынешнем виде может  придти либо развитие союзного государства, углубление интеграции с Россией, либо скорейшее становление Евразийского союза в составе России, Белоруссии и Казахстана.

Сосновый край


Союзное государство России и Белоруссии сейчас существует - и  не существует, оно есть -  и его нет. Стороны не форсируют сближения. Для этого нужно перейти  на качественно новый уровень  интеграции, в чем, кажется, ни та, ни другая  страна не  заинтересована. Но если равнодушие России  к белорусским активам отчасти понятно и оправдано  ввиду несопоставимости экономических потенциалов, то пассивность Белоруссии выглядит странно. Разве спасение не в России? Да. Однако в ней же и угроза. Углубление  интеграции заставит белорусскую экономику открыться российскому  капиталу, и российский бизнес неотвратимо принесет  в нее дикий российский капитализм с его дикими порядками.  На иные варианты наши олигархи,  по-видимому, не согласны, они хотят  всего и сразу. Здешних предпринимателей попросят на выход.  Защититься они не смогут, им не устоять под натиском бандитского рынка. И тогда «померечному» народу придется туго.
Сейчас он, как показал мой личный опрос  не менее полусотни человек, в отличие от белорусских бизнесменов, не против совместной жизни с Россией. Это означает, что люди недооценивает опасность, а зря. Бандитскому   капитализму наплевать на все белорусские ценности, особенно ценности первого ряда, он перекроит и испортит  всю здешнюю жизнь, изведет бесплатное образование, бесплатную медицину… Если полноценное союзное государство  все-таки состоится, то это вызовет в его белорусской части  серьезный социальный стресс, ибо разница между доходами здесь и в России окажется катастрофической (примерно 6 тысяч и примерно 20 тысяч российских рублей). А так как по одному из универсальных мировых законов, наглядно  проявляющемуся в рыночной экономике,   «подобное притягивается к подобному», а «деньги к деньгам», то белорусскому населению  попросту грозит разорение.
О Евразийском же союзе нам пока не известно ничего конкретного. Кроме, пожалуй одного: он является естественным развитием, по-видимому,  оправдавшей себя идеи Таможенного союза и интересен  его участникам -Белоруссии,  Казахстану и России. Создание Евразийского союза будет для наших стран актом самоспасения. Если мы не объединимся, чтобы противостоять  наступающему глобализму, он  сожрет наши страны поодиночке. Если мы не сомкнем ряды для противодействия  сумасшедшей экспансии китайских    товаров,  не поднимемся на недоступный китайцам уровень уникальных технологий и  уникальной продукции,  то потеряем собственную промышленность, она исчезнет за ненадобностью.  И здесь опыт Белоруссии, бывшего «сборочного цеха» СССР, не развращенной сырьевыми деньгами,  может оказаться очень востребованным, а инвестиции могут взять на себя Казахстан и Россия.
Однако, несмотря на привлекательность глубокой  интеграции, сначала  экономической, а потом и политической, для всех трех стран, построить Евразийский союз будет непросто. В том числе, из-за  амбиций  национальных лидеров и порожденных ими проблем в личных взаимоотношениях. Это, что ни говори, очень серьезно:  не сложились отношения Путина и Медведева с Саакашвили, и вот вам настоящая война с разрушениями и жертвами…

Через час придет машина. Через два будем на вокзале. Завтра утром – в Москве. Проводницы,  ведущие свой род прямо от полесских аистов, бережно доставят нас в своей машине времени в другой мир, в другую эпоху.
Сейчас мы еще здесь  и уже не здесь. Мы эмоционально уже выключились из белорусской действительности. Выскользнули из-под руки Старшего Брата. Он больше не смотрит на нас. Он потерял к нам интерес. И все-таки его слабеющее присутствие ощущается. Я представляю, что остаюсь на его земле надолго…навсегда…что буду жить в стране, где только у него годного – одного из десяти миллионов человек! -  есть монополия на истину. Нет, это невозможно. Наверное, никто в России  уже не смог бы существовать в  атмосфере абсолютизма. С таким же успехом  можно предложить  нам прижиться в Петербурге времен императора Павла Первого,  приказавшего горожанам засыпать в 10 вечера и просыпаться в 6 утра, запретившего   отпускать бакенбарды, носить круглые шляпы, украшать женскую одежду разноцветными лентами, поскольку они походили на орденские, произносить слово «гражданин», а также ввозить в Россию иностранные книги и ноты… При всех непростительных пороках нашей российской власти  мы уже не способны смириться с такой степенью централизации. Мы не испытываем потребности в оруэлловском Старшем Брате, не боимся совершать мыслепреступления. В чем у нас  не просто потребность, а отчаянная духовная жажда – так это  в  прорывных идеях, в большой цели, в великом деле.  Выживание, с которым никак не покончим мы и в которое глубоко погружены дети аиста и зубра, наши собратья по союзному государству -  не только безнадежное, но еще и смертельно скучное занятие, недостойное наших «упрямых» народов. Россия ведь, с точки зрения «золотого миллиарда», тоже  стоит  в ряду «упрямых» стран.
Будущий Евразийский союз  необходим нам не столько как инструмент глобальной конкурентной борьбы,  сколько как то самое большое дело континентального масштаба, по которому истосковались и мы, и белорусы, и казахи. И в самом деле, построить нечто небывалое для цивилизации на огромном пространстве от Прибалтики до Алтая, от Новой  земли до Тянь-Шаня!.. Можно назвать этот замысел утопическим,  но  нельзя не видеть, что в нем нет ни капли скуки, что он есть не что иное, как захватывающая дух гигантская перспектива.
Об экономических и политических сторонах евразийского проекта  пусть расскажут специалисты.   Моя же забота о том,  чтобы в этом Союзе  нашлось место  мудрой и простой  жизни в родительском доме смиренной тетки Нины с ее  аистоголовым братом, жизни,  в которой сажают огород, варят на зиму варенье, солят огурцы и сушат грибы. Пусть в этом Союзе  сохранится  простор, тишина и чистота живой земли. Пусть тянется в ней до ближайшего леса веселый картофельный клин, пусть никогда не приберет его к рукам какой--нибудь нувориш, на которого, впав в отчаянье, в конце концов пойдет с вилами смирный мужик.
…Через минуту поезд дернется и, плавно набирая ход, покатит в Москву. А пока из коридора доносится шум – видно, кто-то, опаздывая,  успел вскочить на подножку, а теперь волочет по узкому проходу свои чемоданы. Но мне почему-то представилась Варенька, ассистентка моего доброго собеседника-доктора. Вчера я попытался вручить ей на прощанье шоколадку. «Не надо!» - завопила она, даже не разглядев, что ей дают. «Варенька! - взмолился я. – Это всего лишь большая конфета! Может же дед вроде меня угостить ей ребенка вроде вас!» Смилостивилась. Взяла… Но вдруг все-таки передумала и  примчалась на вокзал, чтобы вернуть гостинец?!


ДВЕ  ТЫСЯЧИ  ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ



Нет, далеко не во всех белорусских деревнях аккуратно и единообразно, в два цвета выкрашены палисадники смотрящих  на дорогу изб. В некоторых просто нет заборов. И асфальтовых дорог, по которым обычно ездят отвечающие за единообразие строгие начальники, тоже нет. Есть грунтовки. Хорошие нетряские проселки, но все-таки не безупречный асфальт…  И это противоречит укоренившемуся в России мифу о  сплошном великолепии белорусских дорог. Некоторые, видимо, живы вниманием не республиканских, а местных властей. Или даже скромных  деревенских жителей… Вобщем, Беларусь – нормальная постсоветская страна, а не какая-то мифическая вотчина  «последнего диктатора Европы».  
Деревеньки (или, может быть, хуторки) в несколько домов вдоль проселков бедны: кособокие, уже порядком вросшие в землю, стоящие вкривь и вкось домишки, старые серые сараи с провалившимися крышами, заросшие травой  огороды. Пусто. Есть ли тут вообще люди? Судя по поленницам дров под навесами, все-таки есть. Тогда где они? Может, ушли в лес за ягодами? Может,  на уборке урожая в полях? Нет, поля безлюдны, хотя ухожены.   Налицо пустота, но никак не мерзость запустения. Бедность очевидна, ее не спрячешь. Правда, это какая-то странноватая для русского глаза бедность – чистая, опрятная. Трава по обочинам грунтовых дорог скошена, едешь километр за километром – ни бумажки, ни бутылки…
В такие вот глуховатые места  попадаешь, свернув с достаточно оживленной трассы Полоцк-Вильнюс, серьезной белорусской артерии. До Вильнюса отсюда около сотни километров, до  Минска – около полутора сотен. Здесь столичная область своей северо-западной  окраиной соприкасается  с окраинами гродненских и витебских земель, сходятся  три дальних территориальных угла, образуя… этакий медвежий угол?  Ничего подобного. Это отнюдь   не европейское захолустье. Просто тихая европейская провинция, давным-давно обжитая. Совсем давно – племенами балтов. Позднее – литвинами, населявшими Великое княжество Литовское. Потом земли отошли к Речи Посполитой, потом – к Российской империи, потом – снова к Польше, затем – вновь к России, снова к Польше… В 1939 году они были присоединены к СССР  и территориально оказались в составе Белорусской ССР. А в 1991 году, после распада Советского Союза  по инерции последних 60 лет  достались Республике Беларусь.
Кому бы ни принадлежали эти земли, они никогда не пустовали, их с благодарностью возделывали, с них кормились, ими дорожили. На них сложилась интернациональная цивилизация со своеобразной  культурой, вобравшей черты культуры балтов, литвинов, поляков, белорусов и русских.  Следует учесть и заметное еврейское влияние. Евреи, густо заселявшие здешние «местечки» (именно по этим  краям проходила установленная в Российско    й империи «черта оседлдости») занимались, как им и было предписано,  торговлей и ремеслами. В   толерантном культурном пространстве  мирно соседствовали православный храм, католический костел и иудаистская синагога, оно  вмещало много языков и их смесь, язык межнационального общения  – так называемую «тросянку».
Ни войны, ни нашествия, ни  сопутствующие им вспышки  варварства, которым грешили  то те, то другие, то  третьи,  не разрушили  многовековой уклад жизни этой тихой, но  крепкой провинции и не поколебали  устоев   сложившейся культуры. О толщине здешнего исторического пласта  свидетельствуют, например,  католические храмы, построенные с XVII по XX столетия. Это живые – потому что действующие – памятники разных  периодов и разных  стилей,   обладающие замечательной долговечностью и устойчивостью прежде всего благодаря строительному материалу, камню. Сегодня мы  можем в полной мере оценить великолепные традиции каменного зодчества, которые, что интересно, порождены войнами – ведь костелы  возводились не только как культовые, но и как оборонные сооружения, в отличие от православных церквей, строившихся из дерева и, увы, обреченных на исчезновение в огне пожаров…
Традиции чистоты, рачительного отношения к природе - традиции не войны, но мира и сотрудничества, - тоже живы.  Они активны, они  бросаются в глаза… хотя  в природоохранном ведомстве, не исключено, с грустью скажут, что в роскошных здешних лесах совсем не стало бурого медведя, рыси, что осталось мало беркутов. Но те же экологи с воодушевлением  отметят, что в 2014-м увеличилось поголовье аистов.  Это и вправду заметно. Аисты охотно обживают бензоколонки, где специально для них водрузили колеса на столбах. Аисты  бродят между пасущихся на лугах коров. Что их туда привлекает?  Может быть, тяжелые коровы взрыхляют, перепахивают  луг копытами и на поверхности оказывается аистиный корм – лягушки, змеи, ящерицы и прочие земноводные и пресмыкающиеся?.. Когда  стадо буренок перемещается к полевому доильному пункту, аисты тоже собираются в стаю.  Стоят поодаль на своих красных ходулях, наблюдая за коровами, и как только те начинают вновь разбредаться по лугу, устремляются вослед…

Созревают хлеба


… Удивительно, но аист – бесспорный, наглядный тотем белорусов – в сувенирах почему-то представлен  скупо. Сувенирного аиста надо как следует поискать, да и найдете вы, чаще всего, что-нибудь совсем простенькое – фотографии, брелки с теми же фотографиями или  соломенную птичку, похожую на всех птиц на свете и очень мало именно на аиста.  
На Северо-западе страны, которому посвящены эти заметки, аист как герой сувенирных промыслов вчистую проигрывает конкуренцию белому лебедю – шипуну. Тут, впрочем,  причина понятна. Лебедь – самый известный обитатель озера Нарочь, можно сказать, его символ, а озеро Нарочь -  сердце этого края.
Нарочь – самое большое озеро Белоруссии, средоточие ее рекреационной индустрии, созданной на его берегах в Национальном парке «Нарочь» и включающей    двадцать санаториев, пансионаты, турбазы. Курортной группе, а это единственная группа в стране, имеющая официальный статус курорта, в  2014 году исполняется 51 год. Ее столица – курортный поселок, называющийся, как  нетрудно догадаться, Нарочь. Он стер с карты  прежде стоявшую тут столетия деревню, на  балтском  звавшуюся Купа. Кроме поселка, имя «Нарочь» носят деревня в трех километрах от берега, самый  первый из санаториев группы и турбаза. Деревня до начала санаторно-курортного бума называлась уникально - Кобыльник, но, говорят, была переименована из-за неблагозвучности этого   топонима, хотя он точно отвечал главной исторической деревенской профессии – торговле лошадьми. В Кобыльник действительно ездили на ярмарки за кобылами.  Теперь уже не ездят, но местный люд меж собой  зовет деревню по-старому.
Теперь вся жизнь не только деревни Нарочь и курортного поселка Нарочь, а всего Мядельского района Минской области  вращается вокруг здравниц, подчинена их нуждам, то есть, обслуживанию отдыхающих. И это, пожалуй, правильно.  Санаториям здесь самое место, потому что весь Национальный парк «Нарочь» - готовый климатический курорт. В некоторых из них есть лечебные грязи, в некоторых – минеральная вода. Но главный оздоровительный ресурс – воздух. Он настолько чист, насыщен кислородом и финтоцидами, что  понимаешь – именно здесь и происходит легендарное «благорастворение воздухов», воспетое Иоанном Златоустом. Природу в Нарочанском парке можно даже не «потреблять», а просто созерцать, тихо вдыхая живительный воздух со свежим кислородом, выделяемым болотами, воздух, пахнущий сосной и можжевельником, елью и карельской березой, лесными тюльпанами и  орхидеями, и этого будет достаточно.  
Сорокакилометровая  толща леса, отделяющая курорт от ближайшего провинциального заводика, озеро с лебедями, заказники, в которых как раз и произрастают орхидеи, - все это возобновляемые, по сути, неистощимые ресурсы, спрос на которые никогда не упадет и которые всегда хорошо продаются. Курортное дело вечно. Разворачивать его на берегах Нарочи  начали поляки между 1921 и 1939 годами. В Купе успели построить  виллы, дачи, яхтклуб, рестораны, открыли польскую школу, которая к 1939 году стала лучшей во всей Польше. А вот в 39-м, после воссоединения Восточной и Западной Белоруссии все курортные объекты перешли под охрану Советской Армии.  Армейское командование интересовали не рестораны, а  военизированные лагеря, куда приезжали белорусские призывники для прохождения  физической и военной подготовки. Так было до июня 1941 года – до начала немецкой оккупации этих мест. А уходя, немцы подожгли все курортные объекты. Деревня Купа только каким-то чудом не сгорела, но  совершенно обезлюдела – всех ее жителей угнали на каторжные работы в Германию.  Вернулись из рабства далеко не все, а те, кто вернулись, начали жизнь заново.
В 1948 году Нарочанская зона была обследована на предмет строительства санаториев, однако до  практического обустройства курорта дошло  лишь в 1956 году, и  только к концу 80-х годов закончилась начатая поляками и  растянувшаяся почти на полвека работа. В ней, хотя вели ее в совсем разные эпохи совсем разные государства, почти не было ни идеологии, ни политики. Задача рекреационного  процесса  предельно ясна: создав хорошую  оздоровительную базу, хорошо принять гостей, укрепив репутацию и получив оптимальный доход. Поток отдыхающих не должен пересыхать, они должны   оставлять на курорте как можно больше денег, расставаясь с ними легко, без сожаления.  
Без сожалений и сомнений платят сейчас за санаторские путевки. Ну, это императивная трата. Платят за медицинские процедуры.  Но уже, скажем так, притормаживая. Для здоровья, конечно, ничего не жалко, но  доступных процедур  множество, часто каких-то неизвестных большинству, изощренных, экзотических, вроде сухих углекислых ванн, так что совершенно непонятно, эффективны ли они, сочетаются ли они друг с другом, усиливают или ослабляют друг друга. Похоже, это неизвестно и врачам, охотно их предлагающим. Дополнительные процедуры, не входящие в положенный по путевке обязательный минимум, для санатория живые деньги… хотя еще надо постараться вытащить из отдыхающих.
Экскурсии, проводимые силами самих санаториев, тоже не очень прибыльны. Минск, Гродно, Полоцк, куда съездили бы многие, далеко, только на дорогу уходит до  семи утомительных часов, а туристические объекты и достопримечательности Нарочанского края интересуют отнюдь  не всех.
Ну, а торговля, существующая именно для того, чтобы опустошать наши карманы? Ничего такого, что расхватали бы отдыхающие, в магазинах курортного поселка Нарочь и окрестностей нет. Женским бельем «Миловица», шампунями, кремами и прочей парфюмерией-косметикой,  имеющими высокую репутацию, посвященные запасаются в первые же дни, как и немудреными сувенирами. И быстро теряют интерес к магазинам. Да, собственно, их место уже заняли… сами санатории. Они превратились в оживленные торговые точки. Здесь каждый день на специально выделенных  для импровизированного базара квадратных метрах  выкладывают свой товар многочисленные коробейники.  В понедельник торговые площади арендуют,  допустим,  продавцы постельного белья, скатертей, полотенец, во вторник – женской одежды из Польши, в среду – «французской» косметики. В четверг привезут изделия народных промыслов – дерево, керамику, соломенные шляпы особого белорусского фасона и прочее, в пятницу – обувь. Все это обычно ничем не лучше продающегося в курортных магазинах. Но – разбирают. Несмотря на непременную наценку.
Овощи-фрукты, грибы-ягоды, меды-варенья в курортном краю селяне беспрепятственно  продают за воротами санаториев - где со специально устроенных  прилавков под навесами, где из открытых багажников машин, где просто с ящиков, а где и  всеми тремя способами.   Ящичный вариант, разумеется,  самый дешевый. За баночку черники  хозяйка попросит тысяч на десять белорусских рублей меньше, чем ее товарка, культурно разложившая ягоду на прилавке. Но сидят «ящичные» от ворот дальше всех, и пока человек дойдет до них, уже что-нибудь купит и ему останется  только руками развести. Поэтому уже обжившиеся в санатории, опытные покупатели направляются прямиком к ящикам.
Здесь рабочее место бабы Вали. Ей, наверно, лет шестьдесят, она загорела и   крепка. Сидит на раскладном стульчике, выложив на ящик чернику, голубику, малину и еще, почему-то, чеснок. Вокруг товара, включая чеснок, вьется целый рой ос, но баба Валя их не замечает, а они ее не трогают. За ее спиной прислонен к сосне старый трудяга-велосипед, на котором бабуля каждое утро отправляется в лес за ягодой.
Свой товар баба Валя расхваливает на той самой «тросянке», что вобрала в себя  белорусские, литовские, польские, русские, да еще, оказывается,  и украинские слова. А заодно не скупится на похвалы чужому, говоря, что она всех тут знает и всем пособляет, прямо как настоящий «агент». Вот у нее, например, огурцов нет, а у соседки Гали их девать некуда. Галя мается с пьяницей-мужем, дочка ребеночка нагуляла, работать не хочет, так что в семье каждая копейка на счету… А огурцы у нее – ни у  кого  таких нет!.. Шепните, чтоб принесла. Позовите в санаторской столовой Галю с кухни!..
Огурцы и впрямь необыкновенно свежи и вкусны,  Галя продает их вдвое дешевле, чем продают у ворот, у нее  необыкновенно добрые глаза, она ласково улыбается, конфузливо прикрывая ладонью щербатый рот…

Баба Валя с черникой и чесноком


Галины цены – именно те, на которые рассчитывают устремляющиеся в Белоруссию россияне. Но Галя такая  одна-единственная.  У других, повторим, они вдвое выше. Вообще же цены, за исключением цен на медицинские процедуры и услуги,  фактически подтянулись  к уровню российских. Время дешевизны осталось в прошлом, и это незапланированное  открытие неприятно удивляет  москвичей, петербуржцев, уральцев, северян, которые уже давно проложили сюда путь из Норильска и Нарьян-Мара. Все-таки толстосумов среди них меньшинство, преобладает публика среднего недостатка, что, в свою очередь  неприятно удивляет нарочанских торговцев: ведь они задирают цены в расчете на богатеньких туристов.
В общем, ни одна из вступивших в торгово-денежные отношения сторон не получает ожидаемого. Продавцы, не могущие – по своей же корысти, заметим – сбыть плоды своих трудов, в накладе, покупатели лишаются качественных витаминов. Впрочем, последние могут легко обойтись без огурцов, черники и яблок «белый налив» - в санаториях кормят обильно, хотя и не слишком вкусно  (что не страшно, ибо деревенские хрюшки, подчищающие за курортниками, генетически не капризны). Да ведь и не хлебом единым: главное здешнее богатство, животворный  воздух уже «куплен» вместе с путевкой, «куплена» тишина, уединение, безопасность, лесные тропинки, прогулки вдоль берега озера, напоминающего море, удовольствие  чуть ли не с руки  кормить лебедей. «Здесь такая глушь, такая глушь, такая глушь!» - на разные лады, но с неизменным восторгом  говорит кому-то в трубку мобильника женщина в санаторской беседке.
И ведь верно – глушь!.. Всего в трех часах езды от столицы, Минска. Совершеннейшая провинция не только по европейским, но и по белорусским понятиям. Но не какое-нибудь захолустье. Провинция, но с высокотехнологичной медициной, хорошими дорогами, чистыми обочинами, пляжами, яхтами, квадроциклами, прокатом автомобилей. Возможно, такая провинция как раз и нужна  для отдыха современных горожан. Две недели в глуши – вот что надо москвичам. Еще лучше – три. Совсем хорошо – четыре.  Недаром же в СССР старались по возможности следовать рекомендациям курортологов, утверждавших, что для  полноценного, качественного, результативного отдыха необходимо 28 дней и никак не меньше.

Закат на озере Нарочь


Наверно, так оно и есть, однако глушь, пусть и трижды благословенная, совсем не то место, где из карманов выкачиваются все деньги, включая заначку. Если рассматривать курортное дело как преимущественно коммерческое, то доход должен приносить  каждый квадратный и каждый погонный  метр территории Национального парка. А что сейчас? Сейчас вдоль  мощеных плиткой дорожек, проложенных по живописнейшим местам, совершенно нет точек для отъема денег. Где кафе, шашлычные, бары и пивбары, игровые автоматы, сувенирные лавки, поля для гольфа, теннисные корты?  Говорят, они мешают лечебному процессу, но посмотрите, например, на Карловы Вары, где ресторанчики буквально на каждом шагу, где они соседствуют с источниками минеральной воды. Разве они чему-нибудь мешают?  Наоборот, украшают и разнообразят жизнь лечащихся. Так что в обязанности врачей даже входит подбор для каждого отдыхающего оптимального  сорта пива! Поэтому – долой глушь! Даешь развитую курортную инфраструктуру, современную индустрию отдыха!..
Для воплощения этого лозунга, утверждали циркулировавшие летом на курорте слухи, в Нарочанскую зону нагрянула маленькая делегация  из одной бывшей кавказской  республики СССР, ныне отдельной и, кажется, отнюдь не бедной   страны. Бизнес-разведчики ездили по санаториям, общались с администрацией, в Мяделе, рассказывают, вели предварительные переговоры с местной властью.  Как ни печально, а благословенной, исцеляющей глушью эти  места не останутся.  Рано или поздно сюда вломится не знающий пощады  серьезный рынок. Так уж устроен сегодняшний мир, и нет оснований предполагать, что вскоре он перевернется. А модернизировать Нарочанский курорт  своими силами, чтобы  обойтись без чужих дельцов, власть не сможет. Власть, видимо, самая слабая сторона в уже  обозначившемся или обозначающемся  соперничестве за Нарочь. Власть на местах пока отступает  под напором денежных мешков, и нет оснований полагать, что она вот-вот перейдет в наступление или хотя бы восстановит приличествующий  статус-кво.
Неподалеку от двух едва ли не самых престижных санаториев курорта, в милой излучине берега, вольготно раскинулся коттеджный поселок толстосумов. «Вольготно»!.. Это, наверно, слабовато сказано, когда речь об имениях  размером с футбольное поле. Глухие заборы, телекамеры по периметру… Есть здесь  владения  отдельных «новых белорусов», но преобладают «новые русские»… Вот один из представителей этого цепкого племени, симпатичный мужик лет этак пятидесяти, выгуливает старую овчарку с седым боком и человечьими глазами. Не знаю уж, почему, но он не прочь поговорить, не избегая скользких вопросов. А  вопросы эти просто бросаются в глаза.  Как это  удалось отхватить такие куски берега в заповедной зоне, построить такие поместья в водоохраной зоне  - вопреки всем и всяческим инструкциям и нормам? Ведь это же прямое и циничное нарушение закона, так?
- Денег у администрации совсем нет, - раскрывает секрет мужик. – Ни на что. Вот и продают заповедную землю.
- А газ как удалось подвести?
-   Это россияне подвели.
- Вы, пардон, тоже из этих россиян?
- Из них, из них, - улыбается  широко и добро. На его лице ни тени смущения, в голосе – ни следа высокомерия. Открытый, простой, приятный человек…

Шипуны на санаторском пляже


Интересно, приобрели бы эти скупщики заповедников  еще и по  участку заповедной акватории Нарочи? Причем обязательно с береговой зоной? При условии, что приведут новую собственность в порядок?.. Вполне возможно. И это было бы неплохо. Потому что самое большое озеро страны просит о помощи. Чем дальше, тем опаснее становится в нем купаться. Его, как утверждают специалисты, надо срочно чистить, обустраивать пляжи, проводить санитарно-эпидемиологические работы. А средств на это – вы уже догадались – нет.
В чем  же угроза? Говоря грубовато, но по существу, в грязи, которая скопилась в Нарочи и которая способствует распространению заразы. О ней предупреждают  таблички с призывами, установленные на санаторных пляжах:
«Уважаемые отдыхающие!
Не  привлекайте и не кормите  в прибрежной зоне озера водоплавающих птиц!
Нахождение в прибрежной зоне озера Нарочь птиц (уток, лебедей и др.) – причина «зуда» (аллергодерматита) после купания!»

Внимание, церкариоз!

Снабжают отдыхающих и памяткой, разработанной и изданной специалистами Государственного природоохранного учреждения «Национальный парк «Нарочанский». Она озаглавлена «Рекомендации по профилактике  церкариоза». Церкариоз и есть та самая напасть, которая имеет вид аллергического дерматита. Вызывается он  попаданием на кожу церкариев – личинок кишечных паразитов водоплавающих птиц. Сии личинки скапливаются на мелководных участках с водной растительностью, а такова, по сути, вся прибрежная зона озера. Подхватить церкариоз можно даже рыбача с бонов. Конечно же, он не смертелен, как его предупредить и вылечить, известно: купаться только  в более-менее глубоких местах, выйдя из воды, нестись по душ, растираться грубым полотенцем, мазаться вьетнамским бальзамом… Но, согласитесь, очень неприятно получить кожный зуд, купаясь не в  затхлом пруду, а в курортном водоеме. Да что там, даже сама эта угроза – унизительный знак нечистоты, неряшливости, второсортности места, куда вы приехали со светлыми надеждами… В действительности нет ни первого, ни второго, ни третьего, но ведь для того, чтобы испортить имидж    курорта, иногда достаточно намека или слуха.
Бесспорно, озеро надо чистить. Надо истреблять личинок на заросшем мелководье, надо убирать всю прочую грязь. Какую и как, знают профессионалы. Но, повторим, денег на это пока нет. Нет их (пока) и на установку в санаторных номерах кондиционеров, которые, безусловно, входят сегодня в стандарт сервисного оборудования. Об этом знает любой россиянин или белорус, хотя бы раз побывавший на курорте  либо переночевавший в отеле дальнего зарубежья. Конечно, Беларусь – страна не тропическая, с отсутствием кондиционеров  и даже элементарных вентиляторов  люди пока мирятся, но сколько продлится это «пока»?.. Может статься, что уже через два-три года, особенно в условиях глобального потепления, «отдых» в душной раскаленной комнате железобетонного корпуса станет для большинства, как  выражаются дипломаты, абсолютно неприемлемым.
Так что вариант частно-государственного партнерства в курортной индустрии  с распродажей озера и модернизацией санаториев не кажется совсем уж несбыточным.  А вот надежды заработать на санаторно-курортные нужды за счет самой санаторно-курортной деятельности, по-видимому, напрасны.  Значительно поднять цены на путевки (они и так каждый год дорожают, но плавно, умеренно) – значит отрезать путь в Белоруссию среднему слою россиян, в том числе неприхотливым пенсионерам, которым здешние здравницы по карману. Интересно, что эти предприимчивые и жизнестойкие граждане считают  сдерживание цен  чуть ли не святой обязанностью и белорусских властей, и частных торговцев. Подорожание меда, яблок или черники сопровождается нелестными комментариями  вроде «обнаглели» или даже «совсем обнаглели». Пожилые, но крепкие россияне жадно потребляют  медицинские услуги, не отказываясь ни от одной доступной процедуры, которых иной раз набирается до пяти-шести в день. Такую оздоровительную нагрузку  и более молодым выдержать не просто, а нашим пенсионерам, закаленным сначала советской, а затем российской действительностью,  все нипочем. В столовой они съедают все, что заказывают, плюс пару тарелок салатов и пяток булочек со шведского стола. (Попытки  некоторых санаториев полностью перейти на шведскую систему провалились: пришедшие на обед  на полчаса позже рисковали банально остаться голодными.)
Напористые россияне одно время  фактически совершенно заполонили белорусские санатории.  Места на следующее  лето бронировали уже не в марте и даже не в январе, а в июле или августе текущего года, при отъезде. Рассказывают, что эта оккупация  заставила взбунтоваться белорусских пенсионеров, которым просто не доставалось путевок, так как  плативших сполна  иностранцев предпочитали  своим с их льготами и скидками. В конфликт пришлось вмешаться соответствующим властным органам, восстановившим справедливость: для белорусских граждан стали выделять твердую квоту.
Можете быть уверены: напористая российская публика  не думает и не подумает подчиняться запрету на кормление уток и лебедей. Кормили, кормят и будут кормить. Никаких санкций  к ним применять, естественно, не будут по принципу «Хотите получить церкариоз? Дело ваше. Получите!»  А вот коллективный ночной загул – с визгами и музыкой на полкурорта -  только что заехавших москвичей был жестко пресечен всеми понадобившимися способами, вплоть до вызова милицейского патруля. Весельчакам пообещали  в следующий раз выставить их вон …несмотря на все заслуги перед Союзным государством и Таможенным союзом, если таковые обнаружатся… Что ж, все последующие ночи потревоженный санаторий спал спокойно.

Она еще есть


Малый курортный мир, сосредоточенный на берегах озера Нарочь -  лишь небольшая, своеобычная и очень непростая часть большого Северо--западного края Беларуси.  При этом малый мир занимает в большом давнее и законное место, доказательство – легенды наподобие легенде  озера с балтским именем Швакшты.
Она повествует о скромном средневековом крестьянине, жившем возле озера. Его надел спускался  к самой воде. Здешняя земля не очень плодородна, она требуем много и труда, и земледелец сильно уставал. Однажды он устал до того,  что даже не вошел в воду освежиться, умыть лицо, руки и ноги,  что делал обычно, а сразу отправился домой, повалился на ложе как был грязный и уснул как убитый. Проснувшись утром, крестьянин почувствовал, что отдохнул как никогда.
Вечером он опять не нашел в себе сил умыться, а утром вновь  почувствовал себя необыкновенно бодрым. Может быть, дело в грязи, оставшейся на моих руках и ногах? – подумал наблюдательный крестьянин. Его догадка оказалась верной. Так вот и были открыты целебные грязи – сапропель. Биологически активная белорусская сапропель, которую добывают не только в озере Швакшты, но и в других белорусских озерах. Их в стране больше 10 тысяч. Или даже 11 тысяч – тут ученые никак не могут договориться… 
Реальная это история или легенда, не очень важно. Ведь в основе любой легенды лежит реальная история, изложенная символическим языком, повествование на котором гораздо глубже и прочнее врезается в человеческую память. Легенды – опорные точки памяти. Они связывают прошлое с настоящим. В пространстве, или, вернее, на местности, где происходит наша повседневная жизнь, эту роль играют  архитектурные памятники, прежде всего, культовые, в первую очередь – храмы.

Без комментариев

Несмотря на явное преобладание католических храмов в размерах над православными, последние   служат более массовой конфессии. Считается, что к ней принадлежат 80 процентов жителей страны. На долю католиков приходится 13 процентов верующих. Всем прочим конфессиям остается 7 процентов. Но это в целом по стране. А вот в западной и северо-западной ее частях соотношение католиков и православных 50 на 50, представителей других вероисповеданий исчезающее мало.  Никакой вражды между православной и католической ветвями христианства здесь нет – живут вперемешку, через дом-два, вместе работают. Есть между католиками и православными  некоторые различия в церковном календаре, в обрядах, но фундаментальных противоречий не замечено. В самом деле, о каких противоречиях можно говорить, если православные ходят молиться в костелы? Православные храмы есть не везде, у человека не хватает времени и сил, чтобы ездить туда, где они есть. Раньше в деревне были и костел, и церковь, но деревянные церкви сгорели еще в последнюю войну.
Православие пришло на эту землю  из Византии через Киев после Крещения Руси. А католичество проникло непосредственно из Италии. Православные храмы строились, в основном, в византийском стиле, католические – в стиле  итальянского барокко, нередко приезжими итальянскими мастерами. Некоторые  из этих храмов  были позднее отнесены к «белорусскому барокко». Специалисты  находят в костелах края черты «сарматского» и «виленского» барокко. Из других стилей  отмечают неоготику. В целом же, католицизм, где бы он ни ставил храм, пусть в самой бедной деревушке в окружении лачужек, непременно строит храм серьезный. Не обязательно пышный (тут совершенно бесполезно подражать Ватикану и многочисленным римским базиликам), а именно серьезный, внушительный. В нем может не  быть ничего изящного, как, например, в костеле Михаила Архангела в деревне Михалишки (хотя «барокко» значит «красивое, изящное»), но это ведь не только храм, но и крепость, объект оборонного зодчества.
Строительный материал для храмов-крепостей доставил  тысячи лет назад Скандинавский ледник. Мелкого камня в этих краях до сих пор предостаточно, попадаются и огромные валуны весом по  двадцать с лишним тонн. Прочность ледникового камня не раз проверяли войны. В Великую Отечественную  костел Михаила Архангела почти не пострадал – оборонное зодчество  устояло и в столкновении с оружием середины ХХ века. Сгорели только деревянные перекрытия  и прочие деревянные элементы. После войны храм быстро восстановили по сохранившимся чертежам. Это счастливый храм: его ни на день не закрывали, не использовали под склад, он и в самые  атеистические времена оставался Домом Божиим.
Костел в деревне Камаи, построенный в 1603-1606 годах, имеет стены толщиной  два-два с половиной метра. В русско-шведскую войну шведская артиллерия была по нему в упор, надеясь выкурить укрывшийся там  русский военный отряд, но ядра  не причинили стенам храма заметного вреда.

Костел-крепость

Можно не сомневаться, что 1603 и 1606 годы – абсолютно достоверные даты. История каждого храма точно и подробно документирована. Католическая церковь при упоминании фактов, событий, имен опирается на письменные источники, свидетельства летописцев, хронистов, историографов. Хотя  православные  мыслители, например, Ф.М. Достоевский, и не принимали, по их мнению, мертвящий «юридический дух» католицизма, в историческом плане  такое буквоедство  оказывается похвальным и полезным.
Заложить и построить храм считал своей обязанностью перед Богом и людьми  каждый магнат, чьи земли  или иные владения  находились в нынешнем белорусском Поозерье. В период Великого княжества Литовского этот край  можно было отнести к престижным окрестностям столицы. И правда, польско-литовская знать охотно селилась в радиусе каких-то ста километров от Вильно. Тут обосновывались  хозяева земель, лесов и озер, но не только. Из титулованного общества  вышло немало людей иной породы, известных по вкладу  в историю, науку, культуру, искусство. Выдвинули своих заметных деятелей и период Речи Посполитой, и период российского владычества, и даже короткий  «польский» отрезок с 1921 по 1939 годы. Так что «фундаторы», по-нынешнему,  учредители или инвесторы  принадлежали  к разным слоям разных обществ и стран, были людьми разных национальностей и вероисповеданий, говорили на разных языках. Они были и крупными землевладельцами, и промышленниками, и предпринимателями, и градостроителями, и  учеными -  экономистами, этнологами, историками, натуралистами, и писателями. Объединяла их любовь к этой земле, к своим родовым гнездам. Они с католической дотошностью изучали свой край и составляли его описания. Они, как умели, улучшали жизнь на своих землях, вводили передовые агротехнические приемы, открывали сельскохозяйственные лицеи, разбивали регулярные парки, заводили оранжереи с экзотическими цветами, строили заводы,  жилые кварталы городов и, разумеется, храмы.
Оборонное зодчество, возводящее непробиваемые стены, - дело, понятно, дорогое, но денег на него не жалели. Да и как было жалеть, когда, например, Михалишки стоят на  Старо-Вильнюсском тракте, переходящем в Старо-Смоленскую дорогу, то есть, на прямом пути от Прибалтики до Москвы, по которому столетиями передвигались войска – то идущие с Запада покорять Восток, то с Востока покорять Запад. Где было прятаться от завоевателей? Только в костелах, обладавших прочностью крепостных бастионов. Вот так и появилась в 1653 году «крепость», построенная по итальянскому проекту и уцелевшая во всех войнах.
Ясно, что старая дорога через Михалишки служила не только для войн, но и для торговли, а в деревне, кроме крестьян, жил и торговый элемент. Один из князей Радзивиллов, Юрий Николаевич, получил от властей бумагу с дозволением строить город с ежегодной торговой ярмаркой. Это обеспечило бы магнату  огромную прибыль. Но Радзивилл почему-то не стал его строить. Продал Михалишки.  И новый хозяин тоже не стал. Исторический шанс превратить деревню в город был упущен навсегда.
Костел в деревне Варняны, построенный в XVIII веке, вписан в каменный архитектурный ансамбль в стиле барокко. Варняны – вотчина Абрамовичей, древнего, образованного и богатого рода, известного с XV века. Костел возвышается на центральной площади селения словно надгробный памятник семейства. Окружающие площадь  маленькие домики с медальонами образуют аркаду. В них по-прежнему живут люди. Перекрыли крыши, заменили оконные рамы и двери и  живут… Сохранились усадебные пруды. Посреди них, на острове стоял господский дом, но от него не осталось даже руин.
Род Абрамовичей, вероятно, сам того не подозревая, следовал девизу Антония Тезенгауза  «Украшать жизнь своего края». Тезенгаузы (они же Тезенгаузены) появились в здешних  местах еще во времена Крестовых походов. Это был обширный и успешный род, оставивший свой след во многих точках Северо-Западной Белоруссии и дотянувшийся до Санкт-Петербурга. Самый  яркий след надо искать в Поставах – маленьком городке с глубокой историей. По предположениям отдельных историков, впрочем, неподтвержденным, это пятый по древности город на белорусской территории. Первые упоминания о поселении, на месте которого он возник, датируются 922 годом, а о самом городе стало известно  шесть веков назад.
О делах Антония Тезенгауза в Поставах надо говорить с 1722 года, когда он, экономист-реформатор решил  наряду с обязательным  костелом  построить каменный город. Правда, Антоний будто бы немного лукавил: в большинстве зданий кирпичными оказались лишь фасады, объемы остались обычными деревянными. Но так ли это важно? Ведь замысел для начала XVIII века был абсолютно дерзким. В помощники Антоний пригласил  итальянца Джузеппе Сакка, профессионального архитектора. Вместе они разработали план  строительства городского центра, где могли бы поселиться состоятельные ремесленники и торговцы, и крытого рынка. Под одной крышей объединили самые разные лавки, и получился  этакий супермаркет XVIII столетия, простоявший, заметим, до Первой мировой войны. Архитектурный ансамбль (частично сохранившийся до наших дней) включал 22  строения в «изящном стиле», то есть в стиле барокко. Взглянуть на рукотворную красоту съезжался народ со всей округи. Градостроительство потребовало материалов, и в Поставах появился  кирпичный завод. Раз начавшись, реформы наращивали обороты. Из патриархального «местечка» вырастал промышленный центр. Открылась полотняная и парусиновая фабрика, фабрика по изготовлению очень дорогих «поставских поясов» золотого и серебряного шитья,   каретная мануфактура.  Во все это городской голова,  инициатор и мотор реформ Антоний Тезенгауз  вкладывал  собственные деньги, но, как нередко бывает, «доброжелатели» нашептали польскому королю Понятовскому, что Антоний «запускает лапу в казну». Дело обстояло точно наоборот, и все же король, хорошо знавший Антония, поверил клевете и изгнал того из Постав.  Тезенгауз уехал в Варшаву, где бедствовал (вложенные в предпринимательство капиталы остались в Поставах) и вскоре умер в возрасте всего 52 лет.

Это построил Тезенгауз


Антоний был хорошим хозяином, возможно, потому, что был не только хорошим хозяином, но и одним из образованнейших людей своего времени. Его библиотека насчитывала три тысячи книг, что, согласитесь, для XVIII века невероятно много. Другой видный  представитель рода, Константин Тезенгауз, владевший Поставами позже, известен как настоящий ученый-орнитолог, просветитель и покровитель искусств. Он открыл в городке настоящую балетную школу, выписав для нее преподавателей из Парижа. Их учениками стали  крестьянские дети. В Поставах давали балетные представления для Тезенгаузов и их гостей. Белорусский балет, уверены искусствоведы, начался именно в Поставах.
В городке Глубокое, в 2014 году, отпраздновавшем 600-летие, традиционно проводят не фестиваль балета, а «Фестиваль вишни», в знак того, что здесь выращивают самую вкусную вишню в Беларуси. Глубокое – вотчина знатных родов Исаковских и Корсаков. Здесь их трудами возведены не только  храмы, но и целые монастыри.
Иосиф Корсак, бессемейный и бездетный, тратил очень большие средства на  храмы и стал едва ли не самым известным «фундатором». В Глубоком на его пожертвования  построен итальянскими и бельгийскими мастерами большой православный собор Рождества Пресвятой Богородицы в стиле виленского, или  белорусского барокко и кармелитский монастырь. Но этого ему показалось недостаточно, и Корсак присоединил  к своим дарам городу еще и Троицкий костел, стоящий  напротив храма Рождества, в том же стиле барокко. Наконец, он выступил  как «фундатор» еще одного монастыря – базилианского монастыря в местечке Березвечье, принадлежавшем роду Корсаков. Этому    монастырю была уготована  непростая судьба: с XIX века он стал православной обителью, братия которой занималась просветительством, строила школы для детей из простых и бедных семей. А во время Великой Отечественной войны и полновесной немецкой оккупации  монастырь  был концлагерем, где действовал конвейер смерти, уничтоживший  27 тысяч  военнопленных и мирных граждан. И, конечно, по отдельному счету – евреев. После войны в монастыре устроили тюрьму для рецидивистов. Она существует до сих пор…
…Найдутся ли среди «новых  русских» и «новых белорусов», скупающих себе на потребу заповедники и  подбирающихся к озерам,  продолжатели дел Абрамовичей, Тезенгаузов, Корсаков? Найдется ли тот,  кто воспламенится девизом «Украшать жизнь своего края»? Вот тяжелый вопрос. И пока на него нет ответа. Пока что-то похожее в меру сил и возможностей делают лишь некоторые белорусские католические священники, ксендзы.

Это построил Тезенгауз

 


Вера без дела мертва, предупреждали во все времена духовные пастыри и отцы церкви. Значит, те люди, что непосредственно работают с прихожанами, то есть священники на местах, должны быть людьми дела. Или, скажем мягче, очень желательно иметь в их лице людей дела, прямая служебная задача которых – поддержание и укрепление веры, привлечение неофитов и духовный рост паствы.
Видимо, это особенно важно во вновь открываемых приходах. Не у всех храмов счастливая судьба,  как у костела Святого Михаила в Михалишках, который на протяжении веков не закрывался ни на день. У храма Святого Георгия в Варнянах, вотчине Абрамовичей, судьба тяжелее – он был закрыт долгих 42 года. В нем  помещался детский дом, дом престарелых, клуб… От культового убранства ничего не осталось. На месте главного алтаря висел киноэкран, после сеанса устраивали танцы.
В 90-е годы  прошлого века в Варняны приехал ксендз Здислав  с миссией  возрождения храма. Работа ему предстояла большая: культовое здание давно перестало им быть; ограда, колокола, кресты – ничего этого не было. Тем не менее, Здислав, как вспоминают, был настроен на  успех, хотя, конечно, понимал, что быстро он не придет. При этом он вряд ли  предполагал, что упорный труд займет 25 лет. Но человек предполагает (или не предполагает), а Бог располагает. Чтобы получить зримые плоды,  необходимо было поработать четверть века.
Если бы Варняны оставались досоветским, хорошо знакомым служителям церкви «местечком», дело бы, видимо, пошло быстрее. Во времена Российской империи   через здешние края  проходила черта оседлости, за которой селились евреи.  По указу еще Екатерины Второй  им нельзя было проживать в Центральной России, а за чертой оседлости запрещалось владеть землей, то есть заниматься сельским хозяйством.  Крестьянином еврей стать не мог, а вот кузнецом, шорником, портным, не говоря уж о торговце – пожалуйста. Занимаясь, ремеслами, многие евреи процветали. Они, главным образом, и жили на центральной площади Варнян, в каменных домах, построенных родом Абрамовичей.

Неподалеку от храма


С тех пор утекло много воды, «местечко» Варняны стали агрогородком, населенным пунктом с развитым сельским хозяйством. Сегодняшние  прихожане  ксендза Здислава работают на молочных фермах, в свинокомплексе, у них  сложные партнерские отношения с государством, финансирующим посевную и уборочную. Поэтому на то, чтобы  бесконфликтно встроиться в новую реальность, у священника и ушло четверть века. Возродив храм, он не отказывается от дальнейшей реставрации тех элементов прошлого, что могут  быть востребованы сегодняшними прихожанами. Возможно, скоро откроются склепы семейства Абрамовичей и паства получит представление о том, как знатные  католики хоронили своих деятельных предков, девизом которых было украшение жизни края.
Гервяты – тоже бывшее «местечко» и тоже теперешний агрогородок. Но – особенный. Здесь самая большая литовская диаспора в Белоруссии, хотя  в Гервятах, по-русски – Журавлях, кроме преобладающих литовцев,  живут и поляки, и белорусы, и русские, и евреи, и татары.  Вообще  «местечко» известно с XII века, с XV  века эти земли приобрело Виленское епископство, потом они перешли в владение  некоего российского вельможи, а уже потом – рода Домейко, которому деревня и обязана  строительством Троицкого костела. По сути, в Гервятах произошло рукотворное чудо – в 1903 году  среди  серых деревянных лачуг воздвигся готический шедевр, спроектированный  русским архитектором Полозовым.
Вторично чудо сотворил ксендз Леонид со своими многочисленными добровольными помощниками, возродив храм в новом качестве. Леонид, литовец по матери и белорус по отцу, говорит на обоих этих языках, свободно владеет русским и ведет службу на польском. Он родился в России, армейскую службу прошел в Казахстане, учился в калининградской Духовной академии. Последние 15 лет возглавляет приход в  Гервятах. Получить его было очень престижно, хотя и  обрекало священника, в дополнение к  своим основным обязанностям, на упорный труд по  реставрации храма. Первым делом ксендзу пришлось организовать ремонт протекающей крыши. Для этого потребовалось заказывать черепицу в Чехии. Запустив необходимые восстановительные работы,  Леонид  сосредоточился на разбивке невиданного в этих краях ландшафтного парка с коллекцией экзотических растений, которые покупали  во многих оранжереях Европы… Ее кусочек постепенно возникал посреди обыкновенной белорусской деревни, и, что самое удивительное, непонятно, за счет какой энергии. По-видимому, ксендзу Леониду, как когда-то Антонию Тезенгаузу в витебских Поставах,  удалось запустить какой-то удивительный процесс, пробуждающий и использующий для добрых дел людскую инициативу. И  действительно,  какие-то умельцы доставляют в Гервяты скульптурные композиции, местный  искусник отказывает храму деревянную  резьбу. Откуда ни возьмись, появляются неизвестные еще вчера спонсоры, становящиеся  постоянными жертвователями. Богатая москвичка оплачивает  кованые ворота, ведущие из притвора в главный неф. После долгих скитаний по свету бросает якорь в костеле профессиональный  органист, музыковед Андрей…
Пятнадцать лет в Гервятах не были для ксендза Леонида легкими. Каждый день – несколько служб, венчания – в выходные до десяти, крещения… Да еще строительные работы… Да еще ландшафтный парк… Он работает много и тяжело, совершенно по-крестьянски…


Ландшафтный парк при костеле в Гервятях


С разбивки ландшафтного парка  началось  служение в костеле  Святой Анны ксендза Юозаса Бульки.  Этот приход в деревне Мосар Витебской области он получил, попросив о переводе  сюда из франкисканского монастыря  в городке Глубокое. Храм пребывал в запустении, службы не велись, территория, заросшая всяческим сорняком, утратила цивилизованный вид… С территории  Юозас  и начал. Что вполне естественно для агронома по мирской специальности, выпускника Сельскохозяйственной академии. Сан он принял поздно, но все-таки принял. Будучи ребенком из воцерковленной вильнюсской семьи, он, видимо, должен  был сделать это раньше, но в силу  жизненных обстоятельств не сделал,  занимаясь какими-то другими делами, как в конце концов выяснилось, чужими. Впрочем,  бросив, наконец, работу на электротехническом заводе и  став духовным пастырем, Булька сполна оценил приобретенный жизненный багаж.  Как оказалось, ничего лишнего в нем  не было. На том же заводике он когда-то создал и возглавил общество трезвости, обеспечив себе массу хлопот и неприятностей, но именно этот, вроде бы негативный,  опыт очень пригодился ему в Мосаре.
В монастыре ксендз Юозас  организовал и успешно провел реставрационные работы. Теперь их предстояло запустить в Мосаре. Эта стоящая на торговом пути деревня на Северо-западе Белоруссии известна еще с XV века. Когда-то здесь, в родовом гнезде   знатного рода Бжестовских, приближенного к польской короне, бурлила праздничная жизнь, сюда часто заглядывал король Станислав Август Понятовский, привлеченный роскошными балами в зеркальной зале усадьбы.  К ней  вела аллея вековых дубов и лип. От усадьбы, поврежденной в Первую Мировую, к 1939 году  ничего не осталось… А вот храм сохранился. Он требовал реставрации и ремонта, ради чего и был назначен новый настоятель. Но начал он почему-то   с преображения  храмовых угодий, лежащих в двух шагах от домишек, где жила его  паства. Начал буквально, физически, с лопатой и тачкой. То есть стал  просто-напросто, совершенно по-крестьянски работать на земле. Разбивать клумбы, сажать удивительные, невиданные в Мосаре цветы, заказанные в столицах экзотические деревца, прокладывать тропинки. Все свое свободное время ксендз Юозас Булька  трудился в парке, медленно, но верно обретавшем симпатичные очертания.
Сначала  крестьяне смотрели на него как на чудака – что за странный священник? А когда увидели, что получается красиво, стали  потихоньку помогать. Приходили и добровольно, бесплатно  работали. Строили беседки и часовенки, мостили дороги… Красота в который раз спасала мир. Пусть не весь, пусть крохотную его частичку, одну-единственную, отдельно взятую деревню Мосар.  Все ее население постепенно включилось в дело преображения обычного местного пейзажа в необычный, символический, евангельский. Потому что со временем выяснилось, что замысел настоятеля выходил далеко за пределы простого ландшафтного парка. Под руководством Юозаса в деревне создавался… мини-Иерусалим! Вернее, его смысловое, символическое подобие. С трехкилометровым Крестным путем Спасителя, ведущим к  горе Голгофе, увенчанной крестом 23-метровой высоты, видным по всей округе, с тропой Моисея, в  верхней точке которой белокаменная фигура пророка указывает на мраморную скрижаль с десятью заповедями, со своей маленькой речкой Иордан. (Нечто похожее устроено русскими монахами  на острове Валаам, где  попадаешь внутрь  северной  модели Святой земли, в которой  постарались дотошно учесть и воспроизвести  многие черты и объекты настоящей Палестины.)
Удивительно, но по мере строительства мини-Иерусалима гора Голгофа все больше превращалась  в сознании мосарцев в Фаворскую гору, излучающую Божественный Свет, а вместе  с этим менялась их жизнь. В материальном плане   Мосар как был, так и оставался бедным  поселением. Бедность всегда идет рука об руку с пьянством – бедность  усиливает  пьянство, пьянство усугубляет бедность. Поэтому-то, наверно,  история человечества полнится историями неудачной борьбы с пьянством -  в подавляющем большинстве случаев она оказывалась безрезультатной… Но эта печальная истина не остановила священника.   Юозас Булька включился  в борьбу, тем более, что  время  ей благоприятствовало: на дворе стоял 1988 год, еще не улеглась  поднятая Горбачевым антиалкогольная компания…
Ее финал нам сегодня хорошо известен. Да и мог ли он быть другим?   Как можно было отвратить от спиртного  глухие (и не очень) русские и белорусские деревни? Превратить их в «зоны трезвости»? Отчет очевиден: никак. Его дадут 99 человек из ста. У ксендза Юозаса – одного из ста – был другой ответ. Строгое  семейное воспитание сделало  его непримиримым врагом спиртного. Опыт вооружил методами борьбы.   Его сражение – на фоне  99 провалов из  каждой сотни попыток – завершилось победой. Мосар официально, на государственном уровне объявлен зоной трезвости.
Так что за методы использовал ксендз Булька? Какие-то особенные, никому более не известные? Да нет, самые обыкновенные. Скажем, Юозас не стеснялся  отбирать у паствы самогонные аппараты во время антиалкогольных рейдов. То есть делал то же самое, что милиция. Только куда эффективнее. Ибо авторитет католического священника среди крестьян этой части Беларуси традиционно высок, его слово если и не закон, то нечто близкое к нему. Ксендз здесь просто в силу своего  сана наделен властью не  административной, не запретительной, а духовной, которая в определенный момент становится реализационной властью, то есть позволяет влиять на ситуацию самым радикальным образом. Ну, скажем, просто отбирая  самогонный аппарат. Как делает милиция. С той разницей, что к самогонщику со стороны ксендз, естественно, не применялись никакие репрессии. Пьянчуги просто попадали в сферу  влияния отца Юозаса. И сдавали аппараты добровольно. Их всех  этих чудо-устройств составился любопытный музей  подобного рода  техники при костеле.

Ландшафтный парк при костеле в Гервятях


Как ни поразительно, но в деревне стали меньше пить. А ксендз,  развивая успех, устроил «аллею трезвости», украсив ее табличками с изречениями мудрецов и  знаменитостей о вреде пьянства. Наивно? Пожалуй… Ну, можно ли цитатами отвратить от водки и наставить на путь трезвости наследников и продолжателей «дела» десяти поколений сельских мужиков? Но оказалось,  что и цитаты могут сыграть свою роль. Весь вопрос в том, кто их произносит. В масштабе и обаянии личности говорящего.  В устах ксендза Юозаса Бульки,    безусловного духовного авторитета для прихожан, они воспринимались как долгожданная истина. Священник перевел задачу отрезвления людей, которую обычно решают грубыми житейскими методами, в духовную  плоскость. Он сосредоточился не на повышении уровня жизни крестьян деревни Мосар (поднять его ксендзу не удалось бы, у него не было для этого ни средств, ни возможностей, ни необходимых полномочий, ни надлежащей административной и экономической власти), а на улучшении ее качества. Не на умножении материальных благ в их распоряжении (что жителям Мосара вообще не помешало бы),   а на неотступном  просвещении паствы. Как бы это ни прозвучало,  он упорно наставлял крестьян на путь истинный,   предлагая им новые привлекательные цели и ценности.  Настоятель Юозас   поступал именно так,  как и должна  поступать церковь, вмешивающаяся в мирские дела и участвующая в мирских преобразованиях. Ведь недаром сказано – «вера без дела мертва». А дело это, как доказал ксендз Юозас, должно быть прежде всего духовным и  только потом – материальным. Духовным ростом, преображением,  выходом на более высокую эволюционную ступень, на которой сопутствующие материальные, житейские проблемы решаются как бы сами собой, автоматически. Интересно, что качественный сдвиг в Мосаре,  начатый   когда-то обустройством храмовой территории, сильнее отозвался в сердцах мужчин и повлиял на их поведение больше, чем на женщин. Видимо, изголодавшиеся по чему-то настоящему и большому мужики острее и конструктивнее восприняли ту истину, что преображение, духовный рост может быть достойной человека целью…   
При жизни ксендз Юозас, снискавший уважение в духовных и светских кругах, успел   получить медаль «За духовное возрождение» из рук Президента Лукашенко. Отметил его труды и Понтифик Иоанн Павел II… Булька дожил до 85 лет и покинул этот мир в 2010 году. После его смерти приход принял какой-то молодой священник. Трудов своего предшественника он совершенно не оценил, ландшафтные увлечения паствы показались ему блажью. Церковь не должна  заниматься такими делами, заявил он, а если хотите, собирайте деньги, нанимайте специалистов… И что? Молодой ксендз не удержался в Мосаре. Община его не приняла.
За три года после смерти Юозаса  в костеле сменилось три настоятеля. Последний тоже молод, но, кажется, готов продолжать дело   старого Бульки,  поскольку уже необходимо что-то подправлять и подновлять. Главное же для священника – не потерять контакт с прихожанами…


Мемориал ксендза Бульки


Да, безусловно. Но не менее важно  не потерять  и другой контакт  - с католическим начальством. Начальники ксендзов Северо-запада Белоруссии, по-видимому,  располагаются в Польше и, разумеется, в Ватикане.  Поэтому ксендзы  частенько  наведываются  туда и туда.  И возвращаются не с пустыми руками. О духовном багаже, который они привозят, мы судить не можем. А вот материальные, житейские результаты подобных командировок очень весомы.
...Костел в деревне Камаи. Как утверждают экскурсоводы, уникальный по облику. Он не похож ни на какой другой,  во многом, за счет эклектики. Здесь не выдержан ни один стиль. Наверно, потому, что его строил не хорошо оплачиваемый  профессионал-иностранец, а местный умелец-самоучка.
Около храма и внутри него оживленно. В зеленом скверике, примыкающем к  церковной ограде, кипит работа – заново мостят ведущую  к ограду дорожку из каменных плит. Внутри реставрируют главный алтарь. Наружный ремонт– штукатурка, покраска и прочее -  уже закончен. Он,  говорят, обошелся в сто тысяч долларов.  За такие деньги можно было бы, наверно, привести в порядок  всю деревню, но таких денег у деревенской, районной и областной  администрации, естественно, нет. Да и вообще, для храма бедного прихода сто тысяч – сумма немыслимая. Откуда же она вдруг взялись у ксендза? На какие средства ремонтируют алтарь, дорожку? Точно вам этого не скажут, но сообщат, что настоятель часто бывает в Польше…
Священники, имеющие связь с зарубежными центрами, получают большую поддержку со стороны Римско-католической церкви. В том числе, непосредственно из ее столицы, Ватикана. Белорусские ксендзы  отправляются в Рим с  целью привезти деньги для своих приходов. И получают от церковных иерархов работу по исполнению заказов богатых католиков со всего света.  Те просят Ватикан  молиться за их здоровье и оплачивают таинство… ну, скажем, на год. Или же заказывают годовое поминовение усопших. Эти заказы Ватикан распределяет  по храмам всей католической Европы.  Во многом за счет этих денег и существуют, и содержатся, и ремонтируются костелы.
Ватикан далеко, а вот Польша рядом. И духовенство соседней  страны  не прочь  сохранить,  а еще лучше упрочить свое влияние на белорусских католиков. И это ставит перед Республикой Беларусь еще одну серьезную проблему, в дополнение к немалому  числу других. Она трудноразрешима, потому что уходит корнями вглубь времен.  Вращение колеса истории много раз приводило к смене хозяина северо-западных   земель и в конце концов установило на них нынешний порядок.  Польская знать жила и хозяйствовала на них, считая родными, уважая и любя. Но пришли другие  хозяева. Они тоже  считают  эти места своими и называют родиной, тоже  блюдут  чистоту лесов и полей, тоже заботятся о  плодородии  почв, тоже сеют хлеб и собирают урожай…  Фотограф из элитного нарочского санатория, снимающий теперешнюю белорусскую   знать  на фоне чучела лося, целый день прислушивается к льющимся с телеэкрана «сводкам с полей» и искренне радуется за намолоченные центнеры зерна.  Он действительно чувствует себя законным наследником тех, кто когда-то давно  распахивал здешнюю целину.

Северо-запад Белоруссии  - смешение этносов, языков, обычаев, культур. Варясь в этом котле, те, кто представляет титульную нацию, невольно задумываются - а кто такие мы,  белорусы?  Откуда мы? Были ли  нашими предками восточные славяне? Может быть, прилагательное «восточные»   - просто  свидетельство проживания на восточных, относительно Европы, землях? Или, может быть, по некоторым признакам,  на роль наших предков больше подходят литвины,  а они, в свою очередь,  есть потомки древних балтов?… 
Сегодня у белорусов  обострился интерес к своей истории, а это множит число вопросов, на которые нет ясного и однозначного  ответа. Оглядываясь на недавнее прошлое, они удивляются тому, что в советское время все было понятно, просто и линейно, что среди историков царило полное единодушие. Сегодня от него не осталось и следа. Можно услышать мнение, что так называемое Великое княжество Литовское – на самом деле никакое не литовское, так как литовцы – маленький народ, не способный претендовать на ведущую роль в известном средневековом государстве.  А вот литвины, например, вполне могут…
Не утихают споры и по поводу авторства  тех или иных, научных  исследований, произведений литературы, искусства. Например, белорусы считают Михала Огинского  своим композитором, поляки, естественно, своим, да и мы тоже как-то привыкли числить его по ведомству польской музыки… Сведенные историей на этом клочке европейской земли, на этом  культурном перекрестке литовцы, поляки, белорусы, что называется, «тянут одеяло на себя». Сейчас власть здесь принадлежит Белоруссии, поэтому никто не мешает белорусам считать Огинского своим композитором.  Тем более, что пока истина не установлена. Возможно, она и не будет установлена. Как и в вопросе о происхождении  белорусского языка.
Что и говорить, он пережил  немало невзгод.  В одном государстве его запрещали, в другом притесняли, в третьем не запрещали, но не использовали, что вело   фактически  к его утрате. В Советской Белоруссии, как можно теперь услышать,  он играл чисто декоративную роль. Зато теперь он, кажется, переживает ренессанс. Притом – только как самостоятельный язык, равный русскому и украинскому и  ни в коем случае не в качестве диалекта русского.
Зачислить белорусский в разряд диалектов основания были. На  северо-западный белорусских землях отчетлив и русский след. В 1564 году  в результате  жестокой русско-польской войны их завоевала  Россия.  Тогда  московское войско под командованием князя Шереметева жгло деревни, разрушало костелы и вырезало польское население.  Тогда здесь погиб каждый  второй житель. Такие потери, увы, соответствовали нормальному  уровню средневекового зверства. Прокатилась по здешним полям и лесам и русско-шведская война, в которой Речь Посполитая выступала союзницей России. А вот в 1812 году польская знать в лице крупных местных магнатов, мечтавших о независимости от России и возрождении Речи Посполитой, встала на сторону Наполеона. И Бонапарт обещал этому содействовать. Он  на целых десять дней во время русского похода задержался  в местечке Глубокое. Французский император  высоко оценил здешнюю культовую архитектуру и, как  повествует предание, якобы  сказал, что, будь такая возможность, он перенес бы эти храмы в Париж и водрузил бы их рядом с Собором Парижской Богоматери… Однако дальше обещаний дело не пошло -  Наполеон был разбит, ему стало явно не до переноса церквей, а главное, не до польской независимости,  и магнатам, открыто заявившим о своей вражде к России,   пришлось  отправиться вслед за убегавшими французами…

«Прошлое изменчиво», - сказано у Джорджа Оруэлла в знаменитом романе «1984». Да, это так. И чем лучше знают свое дело историки, тем чаще и глубже пересматривается, а то и просто бесцеремонно перетряхивается, уточняется, дополняется прошлое (или же, наоборот,  из него что-то изымается и кардинально меняются акценты). А чем  интенсивнее это делается, особенно в краях, подобных Северо-западу Беларуси, где наблюдается давнее смешение этносов, языков, обычаев и культур, тем больше возникает проблем и обозначается взаимных претензий. Нет, речь, разумеется, не идет о каких-то столкновениях. Но и напряженность существует, она, можно сказать, обеспечена.
Так что не такая простая у «батьки» Лукашенко страна. Это не Россия, «только меньшая и вообще немного другая», а белорусы – не «те же русские, только лучше» (как любят говорить в России). Нет, в маленькой и внешне спокойной, умиротворенной стране много подводных камней. Прошлое здесь изменчиво, а будущее – неопределенно.  Никакой магический кристалл не поможет различить в нем что-то конкретное. Обозначается одна-единственная  опорная точка – Белорусская, она же Островецкая атомная электростанция в Гродненской области. Ее строят по российскому проекту и под руководством российских специалистов с 2010 года, вступление в строй двух энергоблоков мощностью по 1000 мегаватт каждый намечено на 2018 и 2019 годы.
По-видимому,  необходимые контуры грядущего  могут появиться у страны лишь в связи  с программами Евразийского союза, если тот все-таки состоится и Беларусь в него все-таки вступит без всяких предварительных условий. Так что, как ни относись к Союзу, он Беларуси нужен как воздух. Конструктивная, плодотворная интеграция для нее – спасение.
Есть ли альтернатива Евразийскому союзу в виде того или иного международного экономического и инновационного объединения? Конкретных вариантов, сравнимых по возможностям с российско-казахстано-белорусским альянсом, нет и не предвидится. А вот  прекраснодушной болтовни (назовем вещи своими именами) на этот счет  хватает. Западные аналитики, политологи, эксперты и прочие доброжелатели легко раздают бесплатные, но  и   ничего не стоящие, бесполезные советы. Так, очень  любит выступать с «актуальными интервью» на  телеканале "Беларусь 1" известный американский аналитик из Вашингтона, автор 18 книг о Восточной Европе Януш Бугайский.  Он  считает, что отношения Беларуси с Европейским союзом и Соединенными Штатами Америки, сейчас достаточно прохладные,  могли бы быть «самыми продуктивными и стабильными, которые многие назвали бы нормальными». По мнению аналитика, критическая реакция отдельных еврочиновников на ту или иную ситуацию в Беларуси является контрпродуктивной. "Куда более разумной политикой для Соединенных Штатов и Европейского союза было бы вовлечение Беларуси. Если на самом деле мы хотим, чтобы Беларусь сохраняла и развивала свою независимость, двигалась в сторону более устойчивой демократической структуры, мы должны находить сферы сотрудничества на базе общих интересов, - уверен он. - Мы не можем силой навязывать ей демократию - демократия должна естественно развиваться внутри страны".
Есть сферы в двусторонней политике, в которых Республика и Штаты могли бы быстро достичь хороших результатов. "Один из главных вопросов - Северная распределительная сеть, в которую входит и Беларусь. Иными словами - это перевозки, логистика между Восточной Европой, США и Афганистаном. Беларусь - одна из ключевых стран в данном маршруте", - отмечает аналитик. «Вот почему вы должны использовать не только традиционные аргументы, но и демонстрировать желание к сотрудничеству с США и НАТО, – советует он белорусской власти. - Демонстрировать, что вы открыты для новых идей, будь это помощь в чрезвычайных ситуациях, ликвидация последствий стихийных бедствий или гуманитарные операции. Беларусь может внести конструктивный вклад в обеспечение европейской и трансатлантической безопасности».
"Еще одна ключевая позиция - это диверсификация энергетики, экономических связей, торговли, вашего международного взаимодействия, - отмечает  эксперт. - Я верю в многостороннюю экономическую интеграцию, когда у вас есть свобода выбора исходя из ваших национальных интересов. Когда вы можете работать с любыми институтами и демократическими правительствами. Беларусь вправе сама выбирать, с кем ей сотрудничать". И если хочет сотрудничать с Россией и с Казахстаном, что ж. Тем более, что в воссоздание Советского Союза Бугайский не верит. При этом он согласен, что  образование Евразийского союза, а на языке вашингтонских политиков, «нового геополитического блока, в котором Россия была бы центром, а остальные страны – периферией»,  представляет определенную опасность.  "Иными словами, если это свободное желание, добрая воля Беларуси и Казахстана присоединиться к какой-то организации, в которой Россия - полноправный член, то в этом нет никаких проблем. Но если эти и другие страны испытывают давление, подталкиваются к присоединению, если им не предоставляют альтернативы, а ставят перед выбором: "Вы присоединяетесь к нам, и не можете присоединиться ни к кому больше!", "Если у вас экономическое соглашение с нами, то вы не можете иметь экономических обязательств в других международных организациях!" - в этом, на мой взгляд, есть опасность".
В целом же аналитик, по его словам, полностью поддерживает белорусско-российское сотрудничество: "Это ваш крупнейший сосед, торгово-экономический партнер, с которым вас соединяют определенные исторические узы", - растолковывает он белорусам.  Однако строиться взаимодействие должно исключительно на равных условиях: "Вы должны отстаивать свой суверенитет, защищать его, не теряя преимуществ от хороших отношений с Россией",  - наставляет он.  Для этого, по его мнению, нет лучшего пути, чем многовекторная политика, которая включает и тесные отношения с Европейским союзом и США. "Это целиком и полностью в национальных интересах белорусов", - покровительственно роняет Бугайский.
…Что ж, американским аналитикам не впервой советовать другим, что для  тех хорошо, а что плохо. «Хорошо» обычно то, что выгодно Штатам. Но Бог с ним, с этим специалистом по Восточной Европе и всеми прочими «специалистами»… В национальных интересах белорусов – именно и прежде всего самих белорусов -   наилучшим образом использовать данное Богом богатство. В чем  же оно? Если говорить о Северо-западе страны, то – в замечательной природе, бережно сохраняемой и сохраненной  поколениями. Мало кто может предъявить миру  такие бесконечные леса, просторные ухоженные поля и многочисленные озера, где с каждым годом не меньше, а больше редких растений и птиц. Только на Северо-западе можно было бы, наверно, удвоить число здравниц, а ведь есть еще  просторы Брестской и Витебской областей. Беларусь – при условии создания современной рекреационной инфраструктуры – способна оздоровить  половину Европы и едва ли не всю Россию.  Ясно, что это потребует вложений, но дело-то беспроигрышное, спрос на отдых, бодрость, здоровье был, есть и всегда  будет. Если уж сближаться с Евросоюзом, то именно здесь. А вот  сотрудничество с США и НАТО как-нибудь подождет. В самом деле, когда есть свой уникальный капитал, служить чужим корыстным интересам, подстраиваться под чужой и, главное, чуждый «цивилизованный уровень», лезть вон из кожи, дабы «внести  конструктивный вклад в обеспечение трансатлантической безопасности», оставаясь при этом в европейской прихожей, и неразумно, и просто стыдно.

Молодечно


Городок Молодечно – ближайший железнодорожный портал Нарочского края.  Он принимает и отправляет поезда на Гродно, Калининград, Вильнюс, обратно – на Минск, Могилев, Гомель, Смоленск, Москву. От озера до вокзала – советской постройки, толстостенного, просторного,  с   идеологически выдержанной лепниной на фасаде -  около 80 километров, часа полтора езды. Бесконечные сосновые леса постепенно   уступают место привольным полям. Урожай уже убран и теперь здесь хозяйничают аисты. Их на удивление  много, что, по народным поверьям, хорошо. Аист уничтожает змей, олицетворение зла, становясь, таким образом, олицетворением добра, санитаром, истребителем разного рода нечисти. Потому и говорится: «Аист на крыше  - мир в доме».
Интересно, что живя рядом с  человеком, и не просто рядом, а над его головой, эти птицы не вступают с людьми в близкий контакт. Мы их не кормим, они ничего от нас не ждут и не требуют. Мы с ними существуем как бы параллельно, но какую-то непонятную, загадочную связь чувствуем  и мы, и они.  Наверно, хотя бы потому, что у  нас с ними общий дом – для аистов  это гнездовье, они выводят над нашими головами птенцов  и неизменно возвращаются   на родную крышу.  А когда человеку приходится вынужденно разорять аистиное гнездо, ну, скажем, при необходимой починке кровли, птицы очень страдают. Рассказывают,  аисты распластываются на коньке крыши и плачут – по-своему, по-птичьи, а погрустив, улетают строить и обживать новое гнездо.
Бывает и так, что аист, повредивший крыло, доверяется человеку и зимует в утепленном сарае или в хлеву со скотиной, привыкает к той пище, которой его кормят, а весной присоединяется к своим, но то и дело наведывается к спасителям. Осенью птица испытывает  настоящие терзания. Она мечется,  не зная – улетать, оставаться? И все-таки  природа обычно берет свое – улетает.
… Молодечно. Скромная, подметенная провинция, как и прочие городки-местечки Северо-запада. Широкая, мощеная плитами пешеходная улица от вокзала до центральной площади – с новым, темно-зеленого стекла зданием «Беларусьбанка», с офисами мобильных компаний, магазинами, кинотеатром «Родина» - родным братом  вокзала, архитектурным памятником советской эпохи. А вот и пиццерия – признак  эпохи независимости… Бойкая девчонка за стойкой  принимает заказы, считает деньги, дает сдачу, выкладывает на блюда готовые лепешки «с грибами», с «ветчиной», «с сыром».  У девчонки строгое деловое лицо… но приглядевшись, видишь личико сосредоточенного аиста.  Она – вылитый тотем. Тонка, длиннонога. Изящная головка с хвостиком светлых волос. Большие,  спокойные, беззащитные глаза. Разве же можно с такими глазами торговать пиццей?..  Впрочем, в оккупированной молодежью пиццерии чинно и благопристойно. Парни пьют пиво, травят байки, смеются, но от них не исходит ни малейшей агрессии. А веселые девушки, так похожие на  хозяйку зала, кажется, совершенно не способны на свару, ругань, конфликты…
Интересно, почему все они здесь упорно не замечают очевидного – собственных аистиных черт? Почему тотемом всей Беларуси считается брестский зубр? Почему  король сувенирной продукции – лебедь, а не та добрая птица, которая заслуживает короны гораздо больше?.. Возможно, дело в том, что аист в краю аистов воспринимается  просто как какой-нибудь воробей. А может быть,  причина в некоторой его комичности? Он так смешно вышагивает красными длиннющими ногами, похожими на складной плотницкий метр. Смешно -  и в то же время неповторимо грациозно. Пусть аист слегка комичен, но ведь при этом он неотразимо трогателен и мил…
Откинувшись на спинку стула в тесном зальчике пиццерии, смотрю на смеющиеся лица парней и девушек.   Чем западут они в мою память? Какие черты она сохранит? Аистиные? Да. Но ведь этого мало, мало… За круглым столиком, украшенным треугольничком пиццы, меня   мучает вечная  мука туриста -  невозможность врасти в другую страну, другую культуру, слиться с другим  народом, даже с тем, что тебе симпатичен, посмотреть  на жизнь его глазами, порадоваться его радостью, заплакать его слезами, загореться его мечтой и затаиться вместе с ним, чтобы не спугнуть его надежды.  «В этом мире я только прохожий». Какая грусть!..
Это чувство замечательно передано в «Планете людей» Антуана Сент-Экзюпери. В такой же тихий и теплый летный вечер, что бродит сейчас по Молодечно, он  посадил свой  почтовый самолет в аргентинском городке Пунта Аренас,   дошел по мощеной камнем улице до центральной площади местечка и устало  присел у фонтана, глядя на смеющихся девушек. Они были прелестны,  вспоминал  писатель,  и в двух шагах от них он еще острее почувствовал: непостижимое существо человек. «В нашем мире все живое тяготеет к себе подобному, даже цветы, клонясь под ветром, смешиваются с другими цветами, лебедю знакомы все лебеди – и только люди замыкаются в одиночестве… Прислоняюсь к камням фонтана. Старухи приходят сюда набрать воды; их удел – тяжелая работа, только это я и узнаю об их судьбе. Откинувшись к стене, безмолвными слезами  плачет ребенок; только это я о нем и запомню: славный малыш, навеки безутешный. Я чужой. Я ничего о них не знаю. Мне нет доступа в их владения».
…Темнеет. До поезда час, а еще не все подарки куплены. Не выполнен заказ на уважаемую в Москве белорусскую сырокопченую колбасу. Куда же за ней забежать? Магазинов много, но какой самый честный? Ага, вон идет  почтенная  пожилая молодчанка, у нее и спросим.
-Бабуля, где купить самую лучшую колбасу?
- В универсаме, наверно, - ласково отвечает старушка, и до нас доходит: в фирменные магазины сама она не заглядывает и дорогую колбасу сама не покупает. Боже!.. Мы растерянно смотрим ей вслед,  а она  растворяется в подступающем сумраке, унося  мудрую улыбку.


ДВЕ ТЫСЯЧИ ПЯТНАДЦАТЫЙ



Конечный пункт нашего  маршрута в Гродно -  торговый комплекс «Корона» в новом районе. Но сначала надо  заглянуть на городской рынок. Ну, а прежде  рынка  забежать на минуту в спортивный магазин за одним пустяком.
На «минуту», конечно, не получается. И ограничиться пустяком – тоже.   То, другое, третье – и вот уже стоим с двумя объемистыми пакетами, а впереди еще целый день в  хорошо подогретом июлем городе.
- Вы можете оставить покупки у нас и взять их в удобное для вас время, -  предлагает молоденькая продавщица. – Мы работаем до десяти вечера.
Безмерно удивленные, смотрим на нее с недоверием.  Но нет, в  ее безмятежных аистиных глазах нет ни искры корысти. Она ничего от нас не ждет, это просто  обыкновенное, естественное  человеческое желание помочь, если можешь… Похожая ситуация была два года назад в Могилеве. Тогда  стоматолог не взял и ломаного гроша за починку протеза, мало того, отбивался изо всех сил – и расценок-то он не знает, и касса-то закрыта… Выходит, за два года деньги не перешли для белорусов в число ценностей первого ряда, не отмерла у людей готовность добровольно и бескорыстно  помочь? Значит, на просторах от Могилева до Гродно время все-таки остановилось? Значит, Беларусь все та же?.. Или заповедный  белорусский   остров   под натиском бурь последних двух лет все-таки сдвинулся с места и… нет, не понесся куда-то, как Тройка-Русь, а тихо поплыл  к своей потаенной цели?..

Новая рекреационная архитектура


Путь из Москвы в Белоруссию  пролегает через западную окраину России  - через Смоленщину, через смоленские земли. Белорусские поезда  с белорусскими проводницами, как уже сказано,  как-то по-особенному уютны. Пейзажи за окном – великолепны.  Кто ездил здесь, тот знает: это красивый путь. Леса, поля, перелески, кое-где, нечасто – хутора, деревни, а то и села, стоящие на порядочном расстоянии друг от друга. Земля, большей частью, лежит  необработанная. Но    сказать о ней, что она  «брошенная», что она – «в запустении», никак нельзя. Она не брошена и не пустует, она пребывает сама по себе, не принадлежа суетному  человечьему миру, присутствуя в нем именно так,  как нечто огромное, в него не вмещающееся. Она не ждет   ухода и использования, не  требует  засадить себя садами и покрыть огородами. Ее имя  - «Мать сыра земля»… Созерцая ее из окна вагона, я, кажется, понял ее послание: вы, люди, не огородники, не сельскохозяйственные рабочие, вы жители этой планеты, плоть которой составляет она, земля. И не только плоть,  но и громадный ресурс, материальную основу  цивилизации,  основу ее устойчивости. Мы живем на земле,  так устроено, других вариантов у нас нет, но земля – не утилитарна, она «не в запустении» и не в обработке», она просто есть!
Эту истину, судя по всему, давно усвоили в здешнем крае, в некотором смысле уникальном. От Гродно 30 километров до литовской границы, 20 километров – до польской. До Варшавы 250 километров -  ближе, чем до Минска, до которого  триста.  Так что – исторически и, не побоимся сказать, географически это  белорусско-польско-литовский регион с белорусско-польско-литовским населением. Белорусы, поляки, литовцы давно между собой перемешались. Этнической чистоты  не ищите, ее здесь нет. Тем более, что свой вклад в эту путаницу  вносит и еврейский элемент. Если  посмотреть внимательно  на западного белоруса, то по сто граммов   польской, литовской и еврейской крови  обязательно обнаружишь, утверждает городской фольклор. Поэтому конфликтов  на национальной почве практически не бывает, если  только их специально в своих шкурных интересах не провоцируют и не раздувают политики и бизнесмены, причем   первые, понятно, чаще.
Как вы думаете, какой язык преобладает в Гродно и окрестностях? Белорусский, литовский, польский? Нет, ни тот, ни другой, ни третий. Русский! Причем, прекрасный – правильный и грамматически, и фонетически,  богатый, А вовсе не «тросянка», засилья которой  можно было бы ожидать. При этом в семьях, разумеется, говорят и на других языках, но это не сказывается на качестве русского. Он здесь действительно служит  языком межнационального общения, он скрепляет  многонациональное население, принадлежащее вдобавок к нескольким конфессиям. Когда-то русский язык  сплавил его в общность, сегодня русский язык  оберегает ее устойчивость.

Новая рекреационная архитектура


А оберегать – надо. Потому что Варшава, что ни говори, ближе Минска и ездят туда гораздо чаще. Сердца многих гродненцев, особенно тех, кто говорит дома по-польски, настроены на  волну западного соседа. То, что происходит на просторах к востоку от Гродно, интересует их слабо – за исключением, конечно, чисто бытовых, практических вещей, вроде курса доллара  к «зайчику»…На  устойчивость  пестрой этно-конфессиональной системы региона работает  и драгоценная здешняя земля. Да, -  это видно сразу, - ей дорожат. Она ухожена, застроена, она – прекрасна. Ее украшают дары существующих на ней и благодаря ей людей – храмы и дворцы, она плодоносит, она держит на себе и кормит многообразную жизнь… но, не будь она сельхозугодьями,  то вовеки пребывала бы  сама по себе.  Гродненские края – не Крым, не швейцарские Альпы, не французский Лазурный берег, не какие-нибудь экзотические острова, пейзажи   блеклы, просты, скромны, но именно таковы родные пейзажи тех, кто врос в эту землю корнями. Они настолько не броски, что думаешь: черт возьми, из-за чего здесь столько раз воевали? Из-за этих аистиных перелесков и полей? Да! Из-за самоценной родной земли. Схватки за нее пошли земле  на пользу. С приходом новых «хозяев», а в действительности - лишь новых обитателей перелесков и полей, она хорошела, ей никогда не давали зарасти бурьяном. Ее никогда не бросали, она никогда не превращалась в пустошь. Переходя из века в век, из страны в страну, она рожала и рожала, сохраняя форму…. Сегодня она несет на своей спине  государство белорусов и,  скорее всего, не имеет к ним претензий. Нынешние ее спутники и  товарищи по планетарному бытию незлобивы, работящи, рассудительны. В них, верно, есть то, что названо «померечностью», но зато они не будут рвать друг другу глотку, грызть земляка насмерть  за шмат сала, как их южные соседи. И не дай Бог придти к ним с мечом – от меча и погибнешь… Целыми деревнями, селами, а то и городами уйдут в леса,  будут  жить там под  защитой родных сосен, будут работать, учиться. жениться, сражаться – до последнего пришельца.
Представить себе опустевший Гродно трудно. И  не хочется. Пусть живет как живет – в мире и спокойствии. Он считается  единственным настоящим европейским городом  в Белоруссии. На мой вкус,  это так и не так. Потому что Гродно – восточно-европейский  город. Это означает, что в нем гораздо больше воздуха, простора, чем в западно-европейских городах, что между домами оставлены промежутки.  Наверно, дело в том, что изначально Гродно, как и все Великое княжество литовское, развивался по православной модели (об этом свидетельствуют большая древность православных церквей по сравнению с католическими костелами).  Впоследствии возобладала  западная модель  так называемой «экономически развитой территории». Все, что зарабатывал город, в нем же и оставалось - в отличие от моделей восточных деспотий, когда доходы стекаются в некоторый  центр, в столицу, а потом перераспределяется, раздается, в том числе тем, кто сам ничего не заработал.  При западной модели  в Гродно сами решали, что делать  почти со всем здесь заработанным, в королевскую казну отчислялся  лишь небольшой процент доходов.  Так полагалось по «Магдебургскому праву». Оно же диктовало некоторые обязательные  элементы в планировке города, которые не менялись на протяжении  сотен лет.  В нем должны была быть  центральная четырехугольная площадь,   где сходились улицы и  располагался  рынок. По любой из этих улиц из любой точки города человек должен был попасть в центр. С каждой стороны площади должен был возвышаться костел – это требовала католическая традиция,  пришедшая сюда в XIV веке.
А в 1862 году здесь появилась железная дорога и. как обычно, дала толчок экономическому оживлению. В Гродно охотно поехали  русские промышленники. В те годы гродненские дома обрели одно фирменное   отличие. Над  узкими тротуарами нависли причудливые кованые балконы, увитые цветами. Они украшают город до сих пор, но, говорят,  их воруют и тайно вывозят в Западную Европу, где на них  не спадает устойчивый спрос. Говорят, в Париже на черном рынке за них за них дают не то пять, не то минимум двадцать  тысяч евро.
Сегодня Гродно – не какая-то глухая  провинция, не приграничное поселение, стоящее на страже рубежей.   350 тысяч жителей, сотня предприятий разных форм собственности, развитая химическая промышленность – Туковый завод, комбинат «Химволокно» входят в число 13 крупнейших предприятий Белоруссии. Табачная фабрика с историей в полтора века,  перчаточная фабрика – единственная в  стране,  завод «Молочный мир»,  делающий  известное мороженое без кокосового и пальмового масла и необыкновенно вкусный, как утверждают поклонники, кефир.
Гродно в Беларуси на отшибе. И географически, и исторически и, пожалуй, сущностно. И Гродненская область для Беларуси нетипична. Четырнадцать озер – это очень мало.  В сравнении с другими областями… Хотя  нам вполне достало и одного. Того, на берегу которого расположен оздоровительный центр, приютивший нас в июле 2015-го.

Экологическая тропа

 

Плохих санаториев или, как сейчас предпочитают говорить, оздоровительных центров в Белоруссии нет.  На таких озерах, в таких лесах их попросту не может быть. Если даже корпуса и лечебная база   поизносились, отстали от бега времени,  спасают почти первозданная красота земли, воздух, тишина, покой, внимательность и улыбки врачей, медсестер, официанток  и горничных. Приютивший нас (отнюдь не за «спасибо», а за весьма приличную сумму!) центр, принадлежащий богатому ведомству,  мог предложить все это  плюс так называемую инфраструктуру, лечебную и жилую.    Корпуса санатория   строились   по единому архитектурному проекту,  в одном стиле, на первый взгляд, немного вычурном, с причудливыми башенками, арочками, темным стеклом, но, как ни странно, вписавшимся в  изумительную  территорию, покрытую настоящим лесом и рукотворными цветочными клумбами.  Поражала чистота, но это в Белоруссии повсеместно, она славна своей фирменной чистотой – по сравнению с Россией, конечно. Через лес  бежали две не зараставшие  «экологические тропы», вдвое различающиеся по длине; бассейн с аквапарком были доступны желающим каждый день. Про лечебную базу не говорю: вам, кроме привычных разнообразных процедур,  предлагали и соляные пещеры, и криосауну, и грязевые и углекислые ванны, и Бог знает что еще.
Вот с чем обстояло достаточно напряженно, так это с развлечениями… Но какие, право, развлечения в здравнице? Разве что смена процедур.  Но это, как выяснилось, представления вчерашнего дня. Сегодня  понадобились  самые настоящие развлечения.  Рассчитанные на здоровых активных  людей. Да,  ситуация для санатория непривычная, но ничего не поделаешь -   такие  люди в заметном количестве  появились    в  рекреационном учреждении.    Состав отдыхающих заметно изменился.  Уменьшилось число  белорусских и особенно российских пенсионеров (на засилье которых, вы только подумайте,  раньше жаловались  их местные ровесники). Причина ясна – экономический катаклизм, падение рубля,  едва ли не запредельный рост цен на путевки, оказавшиеся неподъемными для россиян, и так всегда плативших больше белорусов.  Лечебные мощности оказались избыточными, и ради спасения положения администрация решила предложить  места пожилых молодым – семьям с детьми или бессемейной пока молодежи, то есть абсолютно здоровым девочкам и мальчикам.
Что ж, те охотно поехали в известную на всю республику здравницу,    но поехали  словно на турбазу или в студенческий лагерь – настроившись на увеселения, а не на лечение, довольствуясь столом,  кровом, простенькими бесплатными процедурами  и игнорируя сложные платные. А, пусть хотя бы так, решили в санатории  и  распахнули двери пошире, но все потери   молодые покрыть не смогли, в разгар сезона оставались свободные места, что двумя годами, даже годом раньше  и представить было невозможно. К тому же,  в сказочном лесу, на берегу лебединого озера девочки и мальчики вскоре откровенно заскучали. Положенные культмассовые мероприятия проводились  согласно плану, однако завалявшиеся на полках кинофильмы, отработавшие свое эстрадные певцы, заштатные ансамбли – это действительно скучно… Среди молодого контингента зародилось и стало набирать силу недовольство. По городам и весям поползли слухи о зеленой тоске под Гродно. Они могли помешать  новому притоку и поставить  инициативу на грань срыва.

Новая рекреационная архитектура


Поэтому администрация легко пошла навстречу депутации «рассерженной молодежи», явившейся с требованием  открыть в санатории дискотеку. Рассказывали, что начальство дрогнуло при первом же слабом нажиме, хотя его уступка     не лезла, как говорится, ни в какие ворота. Это было абсолютное ноу-хау в санаторном деле, в лечебной практике – дискотека с   половины десятого вечера на целых три часа на площадке прямо перед спальными корпусами, при том, что согласно распорядку дня, утвержденному тем же начальством, в 23 часа в санатории объявляли  отбой, а за час до этого, в десять вечера должны были заканчиваться  все культмассовые мероприятия.  После 23 часов, что  черным по белому записано в санаторно-курортной книжке каждого отдыхающего, шум не разрешался, более того, карался, для чего   обо всех нарушениях тишины следовало  сообщать в администрацию.
Открытие дискотеки оказалось для большинства отдыхающих совершеннейшим сюрпризом.  В один отнюдь не прекрасный вечер  в санатории  словно рванула   шумовая граната – это запустили свой рок самодельные диск-жокеи. Грохот стоял почти до полуночи. Назавтра история повторилась. Санаторий опять не мог заснуть, хотя на площадке, собственно, никто не развлекался, только  дергались напротив друг друга две девушки с закрытыми глазами, прыгало несколько мальчишек, а за этим почти безлюдным игрищем  радостно наблюдала со скамейки  пышущая здоровьем тетка.
Утром  в административный корпус отправилась еще одна депутация, на сей раз людей в возрасте. Ей удалось переговорить с заместителем главного врача.  И что?   Дискотека будет не каждый день, сказал представитель славного отряда эскулапов.  В плохую погоду не будет, вот и сможете отдохнуть… Значит, мы платили за дожди? – спросили его, но он не соизволил ответить, даже глаз не потупил.
Ситуацию обсуждали  в столовой за обедом. Зрела мысль – написать коллективные  письма в несколько адресов – руководству организации-хозяина и санаторно-курортного надзора Белоруссии. Подписать их соглашались многие. В том числе и наш сосед по столу,   как нам думалось,   важный человек из Минска. В санаторий они с женой приехали на блестящей, с иголочки  «Тойоте Камри», забитой рыболовными снастями. Он, рыбак-фанат, чуть ли круглые сутки торчал на озере, на  пятачке отбитого у злых лебедей-шипунов пляжа, жена бегала по процедурам, загрузившись ими до предела.
- Надо писать, - сказал важный минский человек, не одобрявший дискотеку.
-  И ты подпишешь?! – с тревогой воскликнула женщина. Ну да, ведь в стране, как говорили, «безвозвратно исчезали люди». Значит, сиди и не высовывайся.  К тому же, соседи наши, по их рассказам,  бывали здесь каждое лето. Ссориться с теми, к кому постоянно ездишь, и правда, не стоило …
Писать никому ничего не пришлось. Вопрос решился на уровне администрации. Она пошла на попятную, когда удалось  разъяснить санаторским начальникам  глупость ситуации, в которую они сами себя загнали… А дискотеку перенесли под крышу, в стоящий поодаль от спальных корпусов бар, где ей было самое место. Но разве она, глупость,   не бросалась в глаза? Разве ее не видели? Видели. И…не видели. Взгляд застилали деньги. Ради них и сделали глупость. Ради них шли на риск: ведь одобрение полуночной дискотеки могло обернуться  большими служебными  неприятностями. За испорченный отдых людей, честно оплативших недешевые путевки,  можно было  поплатиться  имиджем санатория, своей профессиональной и деловой репутацией, своими руководящими креслами, своей карьерой.
Что же, значит, рыночная зараза доползла-таки до здешних лесов? А если пока не  доползла, то скоро объявится? Или же дело не в примитивной погоне за рублем, не в алчности, а… в элементарной нехватке денег для нормального существования центра, говоря честно, в обыкновенной бедности? Это ведь она  подтолкнула к  стимулированию платежеспособного спроса негодными, некрасивыми методами. Это она   заставила снять ограничения на отдых с детьми, исключая разве что новорожденных. Это она подарила администрации мысль  превратить  бассейн и аквапарк в коммерческое подразделение, открываясь по выходным окрестным жителям.
Детей в санаторий  пускают начиная с года или двух, причем кажется, что  берут их сюда только затем, чтобы регулярно таскать в битком набитый аквапарк. Там они, понятно, плескаются не одни, а с мамами-папами, бабушками-дедушками. Хорошо, если малышня в памперсах,  но некоторых лишают даже этой ненадежной защиты от «детской неожиданности»… Хотя и здесь нет худа без добра. Нашествие младенцев на аквапарк  на руку любителям  поплавать в прекрасном бассейне. Здесь нередко  бывает свободно, и если правильно  выбрать время, можно  30-40 минут  оставаться на дорожке в одиночестве.  В будни.
В выходные  это не получится – бассейн и аквапарк за плату открыты  для посторонних посетителей.  Сюда едут со всей округи, из всех окрестных агрогородков, сел, деревень большими семьями из трех поколений с сумками заготовленного для стирки белья. Моются в душевых, явно для этого не предназначенных,  основательно, как в бане, отдраивают, скоблят  детей, стирают как на деревенском пруду.  В понедельник бассейн закрыт полдня – идет тщательная дезинфекция. Думаю, администрация санатория  по многим, а не только гигиеническим причинам не в восторге от такого способа пополнения бюджета, но деньги, как стократ доказано всемирной историей, не пахнут. 
Что-то наверняка отчисляют санаторию со своей выручки «коробейники», каждый день  раскидывающие свой товар в  предназначенном для торговли месте. За год – и это тоже бросается в глаза – промысел (главным образом  на российских курортниках) сильно оскудел. Возят что-то малоинтересное. И одежда, и косметика, как утверждается, французская (а белорусскую, с прекрасной репутацией, не возят)  выглядят скучно. И сувениры какие-то затертые, занюханные. Как и в Нарочанском крае, нет аистов, преобладают лебеди, считающиеся образцом изящества.  Почему предпочтение отдают  этой нахальной  и агрессивной птице, недаром зовущейся «шипуном», непонятно. Рыбаки, весь свой санаторный срок проводившие  на озере, постоянно  сражались  с живущей там семьей из двух родителей и двух  быстро подрастающих детенышей. Птицы требовали дани в виде хлеба, рыбы, да вообще чего угодно, так сказать, платы за  аренду кусочка берега, и угрожающе шипели. Они были до того назойливы, что приходилось  прогонять  их силой.
Если покупатель спрашивал что-то, чего «коробейники» не привезли, но  имелось в их ассортименте,   человека   приглашали в город, на основную торговую точку. Аистов ни у кого  в заначке не было, я спрашивал… А вот одна нужная  нам  вещь была,  и мы за  ней поехали в новый район на окраине Гродно, в длинный, как разноцветная змея, торговый комплекс «Корона». В него, наверно, могла бы при необходимости вместиться половина  города. Найдя, наконец,  стеклянную  каморку «коробейницы», подбираем плащ. Подходят два – один  стоит дороже, другой – дешевле. Какой следует продать с точки зрения хозяйки? Конечно, тот, что подороже. Какой она советует взять? Тот, что подешевле, он лучше сидит, больше подходит клиенту. При этом она теряет полторы российские тысячи.  Такой вот  бизнес по-белорусски. Загадочно противостоящий рыночной заразе.

Универсам

В «Корону» могла бы вместиться половина города. Воскресный рынок, кажется, ее уже вместил. И эта половина ненасытно закупала помидоры, огурцы, ягоды, мясо, творог, сметану,  вафли, конфеты, шоколад – все, что  наполняет желудок и ублажает душу. А вот, не желаете ли, фирменная гродненская колбаса… А вот скроенная по западным  колодкам обувь… А вот целая библиотека детективов на любой вкус… А вот бойцовые петухи… Жизнь кипит. Кипит торговля. На термометре  за тридцать,  но спешат сюда, а не в загородные кущи. Цены?..  При всей приблизительности  подсчета они, похоже, на треть меньше, чем в Москве. Как они соотносятся с доходами, с зарплатами, с пенсиями? Что говорит бытовая, так сказать, социология, основанная на впечатлениях и деталях? Вот, например, за «государственной» смородиной, «совхозной» черникой стоят очереди, а к бабкам за тем же товаром очередей нет.  Значит, считают копейку, значит, лучше постоять, чем переплатить.   Но, ясно,   покупают не  только хлеб насущный,  но и  лакомства – аккуратно, не соря деньгами. . А вообще,  есть очереди – значит, есть спрос, есть спрос – значит, есть деньги, есть деньги – значит, экономика жива. Насколько – другой вопрос.
От рынка не так уж далеко до торгового дома «Неман», Центрального городского универмага. В нем прохладно и… пусто. Дремлют  в своих секциях  продавщицы. Обилие красивой одежды, обуви,  белья, аксессуаров никого не вдохновляет и не привлекает, хотя цены совсем не кусаются, за такое качество  можно просить и побольше.  Покупатели промышленных товаров -  в депрессии.  Может быть, для жаркого июльского дня это нормально?  А вот в змеевидной «Короне»  покупатель куда активней. Видимо, сюда в воскресенье съехались «зажиточные горожане». От хозяйки  бутика,  продавшей  нам плащ,  мы узнали, что гродненцы, согласно принятым  в этом приграничном регионе (или даже во всей Белоруссии)  стандартам, считаются «вполне зажиточными гражданами». И что это значит? То, что  они на свои доходы могут без особого напряжения   сводить концы с концами.  А вот  положение  пенсионеров – ужасное. «Ужасное!» - с нажимом повторила  хозяйка и негромко сообщила, какую пенсию платят белорусским старикам.
Цифра действительно была кошмарной, совершенно  фантастической и… неправдоподобной.   Поэтому при первой же возможности я постарался выяснить, каков же реальный размер пенсий.  Точно никто не знал, но выходило, что они держатся на уровне  180-200 долларов в месяц.  Ничего фантастического в таких   цифрах не было. Они  не слишком отличалось от средних по России…

Уже в Москве я нырнул в Интернет. Белорусская экономика  богато в нем представлена. Характерно, что главным для аналитиков были не детали, не частности, а выбор пути, перед которым оказалась страна и, в первую очередь, ее  президент. От  выбора Александра Григорьевича Лукашенко, безусловно,  зависит  многое. Но отнюдь не все. Потому что Белоруссия совсем не обязательно пойдет завтра той дорогой, которую сегодня выберет ее президент. Потому что есть еще Россия со своими интересами,  есть Таможенный и Евразийский союзы со своими утвержденными правилами, есть сильно искажающие национальные планы и программы санкции против России, есть перманентный мировой многоаспектный  кризис… Так  что  влияние политиков и на исторический процесс в целом, и просто на  стратегию, и на тактику сильно, даже многократно преувеличено, прежде всего, ими самими. На деле никакими указами и кадровыми перестановками нельзя предотвратить  те события, к которым подводит движение жизни,  естественный ход вещей.  И это все давно известно.
Скажите, кто мог предвидеть обвал в белорусской экономике в конце 2014 года, последовавший за обвалом российского рубля? Кто мог его предотвратить? Никто. Независимо от воли президентов и правительств Белоруссии и России  даже по официальной статистике реальный сектор экономики Белоруссии оказался тогда буквально на грани краха. Промышленное производство сократилось, по одним оценкам — на треть, по другим — наполовину. И  это   при том, что все устроено вроде бы правильно - формально белорусская экономика в достаточной мере диверсифицирована.  В Россию поступает только 40 процентов  всего экспорта, столько же — в Европейский союз,    однако  в ЕС Белоруссия продает сырье, нефтепродукты и полуфабрикаты, а вот  продукция многочисленных белорусских предприятий (когда-то БССР справедливо называли «сборочным цехом СССР») Европе не нужна: не подходит по стандартам качества.  Ну, не подходит, и ладно, до недавних пор ее охотно покупали на постсоветском пространстве, главным образом, разумеется, в  России, куда  уходило 80 процентов белорусских тракторов, сельхозтехники, грузовиков, автобусов,  шасси для ракетных комплексов, телевизоров, холодильников, газовых и электрических печей и стиральных машин.
Но рубль обвалился, а вместе с ним обвалился и экспорт. Белорусские товары при все-таки неевропейском их качестве для жителей России стали слишком дорогими, а белорусским экспортерам  стало невыгодно их поставлять по дешевке.  Теперь-то это ясно, однако в конце 2014 года правительство, признавая  бесспорное влияние событий в российской экономике на белорусскую, соглашаясь, что  белорусский ВВП прямо или косвенно наполовину зависит от России,   тем не менее, полагало,   что   даже в случае снижения ВВП России в 2015 году спрос на белорусскую продукцию будет сохраняться.  Ведь от таких товаров, как продовольствие и нефтепродукты, которые  Белоруссия в  большом объеме поставляла в Россию, отказываются в последнюю очередь.  И поскольку снижения экспорта этих товаров  на российском направлении не ожидалось, правительство обнародовало прогноз на 2015 год. 
Средняя зарплата в долларовом эквиваленте в 2015-м должна была  увеличиться до 658,8 доллара.  Но в июле в «зажиточном», по мнению самих горожан, Гродно она оказалось в два с лишним раза меньше  - 309,60 доллара. А в целом по стране – 450 долларов, что даже ниже, чем в 2014 году, когда  статистики заявили о  577 долларах. Вот жесткий приговор аналитиков:
«Белорусская экономика работает всё хуже. Минус 4 процента  ВВП за семь месяцев 2015 года – это один из самых плохих показателей мира. Так плохо национальная экономика работала только в далеком кризисном 1995 году. В прострации промышленность. На фоне хронически высоких складских запасов быстро материализуется призрак деиндустриализации. Битва за урожай не остановила сокращение сельхозпроизводства на 11,5 процента.  Инвестиционная засуха (минус 14,6 процента за январь – июль 2015) накрыла страну как изнутри, так и извне. Активизация арестов бизнесменов, ужесточение регуляторного давления, очевидная эрозия института частной собственности при высокой макроэкономической неопределенности – в такую страну инвестиции не приходят. Они из нее убегают.
Экспорт сдувается. Прибыль сокращается. Внутренний спрос сжимается. Платежная дисциплина ниже плинтуса. Безработица съедает растерянный человеческий капитал, который не представляет себя вне старой, советской структуры производства. Инфляция на пару с девальвацией не позволяют бизнесу расслабиться ни на минуту. Когда даже старушки на скамейках рассуждают о кризисе, безработице, депозитах и долларах, отрицать системный, структурный кризис белорусской модели неразумно и опасно. Лечить болезнь можно только после того, как больной человек признал ее наличие. Поразительно, что при нынешней чрезмерной централизации и концентрации власти Администрация президента, Совет Министров, Национальный банк, Министерство финансов и Минэкономики продолжают вести себя, как лебедь, рак и щука. Или как трехглавый дракон, каждая голова которого живет и работает на своей волне…»
Заметьте, это не клевета врагов, а анализ собственных патриотически настроенных    аналитиков. По их компетентному мнению,  причины системного кризиса  в Белоруссии очевидны.
Во-первых, законсервированная советская структура производства.  Четыре пятых заводов находятся в собственности у государства и управляются отраслевыми министерствами. Главные показатели успешности экономики — ВВП и объем выпущенной продукции; ежегодно министерства «спускают» предприятиям планы, которые в Белоруссии называют «прогнозными показателями». В результате до недавних пор заводам попросту запрещали снижать объемы производства. Нераспроданная продукция забивала склады, а убытки компенсировались госсубсидиями. В итоге дошло до того, что президент Александр Лукашенко предписал белорусским послам в разных странах лично заниматься продажей тракторов и грузовиков — других способов разгрузить склады уже не оставалось. Ситуацию усугубляет то, что на предприятиях висит огромная «социалка» — детские сады, санатории, поликлиники и прочее. Расходы на ее содержание также сказываются на себестоимости производимых грузовиков и автобусов.
Во-вторых, белорусская модель социального государства исключает безработицу, поэтому на предприятиях не могут сокращать сотрудников. Падает производство — падают и заработки. Мало того, реальные зарплаты обесцениваются. Они не увеличиваются, тогда как инфляция  выражается уже двузначной цифрой, а  из-за снижения объема производства руководству предприятий приходится отправлять работников в вынужденные отпуска и вводить  неполные рабочие недели, в результате чего рабочие теряют от трети до половины зарплаты.
Аналитики бьют во все колокола. Едва не рвут на себе волосы. Интернет вопиет: ситуация катастрофическая! Вот несколько анонсов, взятых  наугад из десятков заметок и статей.
«Кобяков списывает беды белорусской экономики на внешний фактор».    По мнению премьер-министра Беларуси Андрея Кобякова, определенные сложности в мировой экономике не могли не отразиться на ситуации в Беларуси…
«Лукашенко: с руководства страны мы уже ничего не выжмем»... 
Александр Лукашенко призывает трудовые коллективы напрячься до передела, чтобы пережить непростой экономический период…
«Лукашенко: в следующем году мы начнем выкарабкиваться». В 2016 году ситуация в Беларуси начнет улучшаться, заявил Президент, общаясь с трудовым коллективом ОАО «Барановичское производственное хлопчатобумажное объединение»…
«Кризис. Не понимается такое никогда». Почему Беларусь всегда находится в состоянии конфликтов и кризисов…
«Жидкая валюта» белорусскую экономику не спасет»  Белорусы, голосуя некогда за программу молодого Лукашенко, хотели вернуться в советское прошлое — вот и вернулись…
«Кризис-2015. На чем и как экономят белорусы?» Большинство белорусов начали экономить на покупках. При этом каждый четвертый сократил свои расходы на продукты питания…

Новая рекреационная архитектура


Да, экономить приходится. И чем дальше, тем больше. За  восемь месяцев 2015 года, согласно данным  Национального статистического комитета, потребительские цены на товары и услуги в Беларуси выросли на 7,8 процента.
Что касается продуктов, то наиболее существенно подорожали: кондитерские изделия, масло растительное, крупа и бобовые, мясо и птица, сыры,  рыба и морепродукты, чай, мука пшеничная, хлеб, напитки алкогольные, макаронные изделия.
Цены на непродовольственные товары увеличились с начала года на 8,6 процента.  Больше всего подорожали письменные принадлежности, синтетические моющие средства, медикаменты, бытовые электроприборы, ткани.
Цены и тарифы на платные услуги повысились с начала года  на 12,2 процента. Значительнее всего подорожали авиабилеты  - на 20 процентов, туристические поездки — на 11 процентов.  А вот  международное железнодорожное сообщение, напротив, подешевело  на 3,2 процента. 
Внушительно подорожала американская и европейская валюта. Доллар  в сентябре поднялся до 17 840 белорусских рублей, евро — до 19 959 рублей.
Стараясь  хоть как-то угнаться за инфляцией (ее допустимый размер на 2015 год установлен в размере 18 процентов),   правительство в июле 2015 года   повысило  месячный бюджет прожиточного минимума в среднем на человеческую душу  по  основным  группам населения. Для пенсионеров  прожиточный минимум составил около 60 долларов.   И так как  средняя пенсия  белоруса, по данным  официальной статистики,  равняется примерно 260 долларам, у него должно оставаться  около 200 долларов для  жизни по принципу «ни в чем себя не отказываю».
Может  ли следовать ему гродненский пенсионер?.. Среднестатистический работающий горожанин с зарплатой в 309 долларов?.. Действительно ли при таких ценах придется сокращать расходы на питание?.. Рассудите сами. Вот усредненные цены именно в Гродно.  Для  ясности и сопоставимости -  в американских долларах.
Сначала о некоторых продуктах. Первым делом – о хлебе. Буханка стоит 45 центов. Килограмм куриных грудок -  чуть больше 5 долларов.  Килограмм местного сыра – 9,5 доллара. Килограмм яблок – 1,2 доллара.  Хотите пить? Полуторалитровая бутылка воды обойдется в 60 центов, бутылка вина – в 4 доллара, бутылка местного пива – в один доллар. Литр молока – в 75 центов. Забежали перекусить в МакДональдс (или подобное заведение) – выложите 4,5 доллара. Решили посидеть в кафе? Готовьте  6 долларов с мелочью. Выпить где-нибудь у стойки чашечку кофе – полтора доллара. 
Теперь о машинах. Новый «Фольксваген» или автомобиль сравнимого класса стоит в Гродно 25 700 долларов. Бензин марки АИ-95 – доллар за литр.
Снимаете однокомнатную квартиру в  спальном районе?   Рассчитывайте не 120 долларов в месяц. В центре? На 180 долларов.  Трехкомнатную? На 280 и 450 долларов соответственно. Покупаете жилье в спальном районе? Готовьтесь отдать  1000 долларов за квадратный метр. В центре отдадите 1200 долларов.
Хотите приодеться? Джинсы класса Lrvis – 125 долларов. Кроссовки Nike – 100 долларов…
А теперь вспомним: средняя зарплата в Гродно – 309 долларов, средняя пенсия - 260 долларов. Казалось бы, не совсем те цифры, при которых  можно говорить о зажиточности. Так что же ее обеспечивает? Бизнес?  Но бизнесмен в Беларуси – фигура притесняемая, гонимая, он  не вписывается в социальную модель Лукашенко, что бы ни говорили. Недаром же для развития бизнеса  нет и пока не предвидится условий. Скорее, есть антиусловия  - «активизация арестов бизнесменов, ужесточение регуляторного давления, очевидная эрозия института частной собственности при высокой макроэкономической неопределенности», как сказано в уже цитированной аналитической записке.    Это фактически означает для человека невозможность  инициативной реализации в общественно-политической, экономической, деловой сфере. Значит, для основной массы активных, энергичных, образованных, опытных  людей, где-то и как-то, конечно, работающих или служащих,  главным становится частная  жизнь. Они   занимается семьей, бытом, пашут на дачных участках, строят дома не селе. Именно это, как говорят,  и  наблюдается в Гродно и области.  Треть жителей здесь – селяне, очень работящие, умелые.   Да и горожане им не уступают. Дача – это весомый клад в семейный бюджет, это, главным образом, картошка, овощи, яблоки, варенья, соленья, но нередко и мясо с птицей. 
Хорошо, но  зажиточность держится все же не на картошке и варенье. А на  чем?  Откуда, извините, у людей деньги?  Или их дает  приграничная торговля с Литвой и Польшей? На этом направлении она традиционно обширна. Ездят туда-сюда постоянно, возят товары… причем не всегда оставаясь в рамках закона. Контрабанда в этих краях никогда  не считалась и не считается особым грехом, о ней говорят вслух, как о вполне приличном занятии, легальной деятельности.  Возьмем, например,  контрабанду сигарет Гродненской табачной фабрики. Не секрет, что их прячут в машинах,  сплавляют по Неману как по торговому шляху: запечатывают в водонепроницаемую упаковку и отпускают на волю волн.  Одним словом, параллельно с «белой» экономикой существует в регионе и жизнеспособная «серая». И чувствует она себя вполне сносно.
Но, говоря серьезно, вся «серая» экономика во всех своих проявлениях не может обеспечить населению тот уровень потребления, что можно обозначить как «уровень зажиточности».  Если принять за него заявленный правительством желанный рубеж доходов в 658 долларов, то  в Гродно половину этой суммы – 309 долларов -  дает  легальная экономика. Следовательно,  вторую половину должна дать «серая»…для чего ей необходимо разрастись до объемов «белой». С любой точки зрения это совершенно нереально.
Ну, а реально ли то, что предлагают президент и правительство?  В следующем году мы начнем выкарабкиваться, - заявил А.Г. Лукашенко. За счет чего? Может быть,  за счет сборки коммерческих автомобилей Iveko и Fiat? Об этом премьер-министр Беларуси Андрей Кобяков договаривался с руководством концерна Fiat Chrysler Automobiles,  седьмым по величине автопроизводителем в мире, в итальянском Турине. Достигнуто предварительное  соглашение о реализации двух проектов по сборке легковых и коммерческих автомобилей. Первый шаг — создание крупноузловой сборки должен быть сделан именно в 2016 году. Сумма инвестиций пока не называется. И меморандум пока не подписан. Пока  обсуждаются  детали. Например, модели  автомобилей и организация  технической поддержки.
Или, может быть, «выкарабкаться» удастся за счет «электротехнического  проекта»? Беларусь намерена стать одной из ведущих стран мира в электронике и электротехнике. Об этом было заявлено в преддверии Генеральной  ассамблеи Международной электротехнической комиссии, которая состоялась в Минске. А так как мероприятия подобного уровня проходят в странах, которые  являются мировыми лидерами в области электротехники и электроники или готовятся стать таковыми, у    белорусов вспыхнули  надежды, поддержанные президентом и правительством.   Хотя, скажем честно, очень трудно себе представить, что в этой области  здешние предприятия вот так сразу выйдут на уровень конкуренции с «Сименсом», «Вестингаузом», «Дженерал Электрик», да  хотя бы с питерской  «Электросилой». Ниша давно и прочно занята. Даже если удастся боком втиснуться в нее, то когда?

Новая рекреационная архитектура


Не мне судить, но впечатление, что белорусская власть  живет словно в другой стране,  не в той, где обитают 9 миллионов 333 тысячи 089 белорусов (данные на  27 октября 2015 года). Энтузиазм высших должностных лиц по поводу «автомобильного» и «электротехнического» проектов  на фоне  многомерного кризиса должен казаться этим миллионам сильно преувеличенным. Вот уж действительно – «каждая голова живет и работает на своей волне». И не только голова дракона, но и человеческая голова. Инвестиции, в частности, итальянские, конечно, нужны, но, на мой  взгляд, гораздо больше нужен системный прорывной проект,  способный сдвинуть с мели  потерявший ход белорусский ковчег. Иначе народ действительно махнет на все рукой, как, если верить гродненцам, поступили они, и с головой  уйдет в частную жизнь, жестко оберегая ее от вторжения государства. Это заставит власть  увеличить давление, что приведет к укреплению защиты личного пространства… До какой ступени отчуждения человека от  власти можно так дойти? До самой гибельной, а значит, надо остановиться как можно дальше от последней черты.
Пока  правит Лукашенко, ждать перемен не приходится. У этой точки зрения немало сторонников. Но  Александр Григорьевич только что избран на очередной президентский срок и будет  править еще долго. Значит, тупик? Отнюдь. Все зависит от того, каких перемен желают люди.  А они не хотят катаклизмов вроде государственного переворота, разрыва с партнерами по Евразийскому союзу, вступления страны в НАТО и  прочих «великих потрясений». Их желания просты,  понятны, естественны и справедливы.  К чему они сводятся? Чтобы стало лучше. То есть – чтобы выросли зарплаты, снизилась инфляция,  растаял призрак безработицы, стало доступней жилье, эффективней медицина. Люди  отнюдь не прочь, чтобы власть периодически «подкручивала гайки»,   разбиралась с преступностью по мере ее проявления, расправлялась с коррумпированными чиновниками и правоохранителями. На это счет существует общественный консенсус. Народ солидарен и в том, что если Лукашенко придется по каким-то причинам уйти сейчас, в стране может начаться смута. Поэтому президент прав, прижимая потенциальных смутьянов, ведь нет ничего  хуже междоусобиц,  пример Украины наглядно это  подтвердил.
Белорусское государство, которое сегодня по праву можно назвать «государством Лукашенко»,  уже  приобрело нужный организационный и управленческий опыт и способно решать все эти задачи. Оно в состоянии провести необходимые  преобразования и дать народу то, что он справедливо рассчитывает получить. Загвоздка, однако, в том, что это невозможно сделать, не решив главной  задачи. Не осознав  общей проблемы, будешь постоянно  спотыкаться о частности. А «общая проблема»  как раз и заключается  в осознании и выдвижении упомянутого прорывного системного проекта, который откроет перспективу, заставит в нее поверить  и  превратит разуверившегося, погрузившегося в частную жизнь человека в сознательного и заинтересованного гражданина и работника.


…Вот он, практически готовый гражданин и работник. Сегодня – разуверившийся, рассерженный, уставший от бесперспективности.  Завтра,  не исключено,  – сознательный и заинтересованный. Его зовут Дима. Он молод. Водит такси.  Мы ехали с ним сначала из  Гродно в санаторий,  потом обратно, из сванаторитя в Гродно.  Сначала он помалкивал, присматриваясь к пассажирам, и вдруг, отвечая на какой-то простой вопрос, разразился страстными речами. Его переполняли накопившиеся эмоции, они требовали сильных выражений, и Дима  прибегал к ненормативной лексике, которая – в его устах и применительно к теме беседы – была, как ни странно, чуть ли не единственно возможной.
Парень он сельский,  сызмальства привычный к разному крестьянскому труду, с первого класса школы  управлявший разными «взрослыми» машинами, включая автомобиль и трактор. В город перебрался,  отслужив армию и обзаведясь семьей, в поисках средств к существованию. Не хотел, но пришлось - город давал заработок, в селе его не было.   Жить в городе он не хочет и сейчас и  живет едва не с отвращением, мечтая вернуться в село. Если там когда-нибудь  появится возможность честно зарабатывать на достойную жизнь, он, Дима, будет первым, кто рванет назад, в родные края. В съемной  городской квартире он мучается – ему тесно, душно, ему нужен простор, хотя бы свой  двор, свой огород. Ему не нравится пища из супермаркета  - эти  полудохлые, неизвестно чем выкормленные куры, которых    он вынужден есть, не нравится это молоко, этот творог, ему ничего здесь не нравится. Он зол на городскую жизнь и против нее настроен, так сказать, идейно.  Но вернуться на свой огород, на свой картофельный клин, тянущийся от забора  до самого леса, Дима не может. Не может быть вторым   хозяином в доме  детства, второй там не нужен, Это дом отца, хозяйство отца, усадьба отца. В ней отец провел большую часть жизни, огородничая и ремонтируя разную технику. А  Диме нужна своя усадьба. Он был бы  в ней сознательным, заинтересованным сельским работником, прекрасным хозяином, может быть, фермером. Но земли для него у семьи нет…
Дима такой не один. Говорит, у многих его односельчан, друзей детства та же проблема. И все они, бедные, маются. От безвыходности, безысходности начинают пить. Дима не пьет. Не пил в деревне и не запил в городе. Пьяных он терпеть не может… Он терпит и ждет. Чего? Перемен, реформ, преобразований – называйте,  как хотите.  В сущности, очень простых. Тех, что дали бы ему и таким как он   возможность работать и зарабатывать на хорошую жизнь у себя дома, не становясь мигрантом,   гастарбайтером. Нет, не дают. Видимо, говорит Дима, бюрократия, на которую нет управы даже у «батьки», засела везде, проникла во все поры государства. Между ним, Димой, и  президентом Лукашенко образовалась толстенная прослойка чиновников. В ней все вязнет как в трясине. Она глушит все сигналы, идущие сверху вниз и снизу вверх. Бюрократия искажает все похвальные   социальные программы. Дима смотрит на них незамутненным глазом и видит, во что они вырождаются.
Вот в Гродно построили целый новый квартал социального жилья для бедного населения.    Государство вселяет бедноту в упавшие с неба хоромы. И что? И – ничего. Голытьба остается голытьбой. Пьющей массой  бездельников, иждивенцев, побирушек, неумех, разросшейся  после краха советского строя, советского общества, и продолжающей  нерегулируемо    размножаться. Редко в какой-то поселившейся в социальном квартале семье меньше трех детей, чаще по четыре-пять. Они фактически живут на улице – грязные, голодные, а  в школе пополняют ряды двоечников… Но это как бы побочные явления. Ведь социальная программа выполняется?  Есть в ней хоть слово про  пьянство, тупость, лень? Нет.  Качество населения для чиновника критерием не является.

А вот для Димы и таких, как он, «рассерженных молодых», - является. Не берусь судить, насколько они правы, насколько сгущают краски, насколько верно оценивают происходящее, но это не столь и важно. Важно, что их уже  не убаюкать  духоподъемными речами, щедрыми посулами, красивыми программами. Они  хотят от власти  ответа по существу -  о своих перспективах, о будущем, что их ждет. Хотят увидеть свет в конце тоннеля. Им, говоря словами Чехова, нужно то, «что называется  общей идеей или богом живого человека», без которого  «ничего нет».   Им нужен системный мобилизационный проект.  Они   полагают (хотя не всегда умеют сформулировать выводы), что Беларусь  достигла того рубежа в своем развитии, когда требуются  конкретные шаги, реальные перемены. Если сейчас упустить момент, страна начнет терять энергию. Отдельные признаки этого, что называется, налицо. Пятидесятирублевые купюры  изъяты из обращения – на них просто ничего нельзя купить. Это значит, что падает энергетика денег, снижается энергетический потенциал системы, в которой они обращаются.  Падение пока удается компенсировать за счет энергии и изобретательности народа, который не ноет, не теряет присутствия духа, не расслабляется, не впадает в апатию, а старается всеми силами  поддерживать в стране нормальную цивилизованную жизнь. И – поддерживает, хотя преодолеть бедность у него не получается. Впрочем,  народ беден  именно как народ, что и  отражает статистика.  А вот каждый отдельный человек с чувством собственного достоинства, пусть и небогатый,    не считает себя  бедняком и не ведет себя как бедняк. Унизительный «комплекс бедности» белорусам не свойствен. 
Чего только не случилось за последний год!.. Украинский сумасшедший дом,  санкции и разрушение налаженных торговых связей в Европе,  небезразличных для Белоруссии,  импортозамещение, нашествие иноземцев-беженцев на Европу, внутренний экономический катаклизм… А на просторах от Витебска до Гродно для внешнего наблюдателя  будто ничего и не происходило, здесь  текла и течет привычная жизнь. Беларусь в чужие игры не играет, как бы ее к сему не склоняли.  Социум устойчив, страна устойчива. У нее свое лицо. Она целостна. Во-первых, в силу компактности. Во-вторых, авторитарности руководства и централизации управления. В-третьих, единообразия природно-климатических условий. В-четвертых, уважительного, если не молитвенного отношения к земле.  В-пятых, наличия такой мощной скрепы, как русский язык – подлинный язык  межнационального общения. Но именно поэтому, по причине единства и целостности, страна может и должна меняться только целиком, одновременно вся и  сразу. Она, словно огромный ковчег размером с  остров или даже  континент, должна  стронуться с места  и поплыть в спасительное далеко. В этом действе видится что-то библейское,  и это неудивительно, ибо в белорусском государстве, в белорусском обществе  заметны патриархальные черты, а Александра Григорьевича Лукашенко легко себе представить в роли библейского патриарха Ноя, собравшего под своей рукой общество, подобного которому  нет больше нигде на  планете.
Ну что ж, попробуем: огромный, неуклюжий,
Скрипучий поворот руля.
Земля плывет. Мужайтесь, мужи,
Как плугом, океан деля.
Мы будем помнить и в летейской стуже,
Что десяти земель нам стоила земля.

Все эти неустранимые, родовые черты народа, общества, страны  необходимо учесть при поисках какого-то жизнеспособного варианта  экономики. «Национальная платформа бизнеса Беларуси», о поисках которой объявлено в конце октября в Минске на форуме «Новая экономика», неизбежно  потребует реформы отношений собственности (иначе ни о каком бизнесе просто  нельзя говорить), а это  может привести к настоящему стрессу, даже социальному катаклизму.  Действительно, как иначе, если люди (вспомним беспощадных аналитиков!) не представляют себя вне советской структуры производства. Они и так растеряны, а при отмене  запретов на безработицу и начале сокращений на производстве  могут окончательно потеряться, выпасть из социума, который из застойного обязан превратиться в динамичный.
Президент Лукашенко этого, по-видимому, боится, и не зря. Он боится, что вместе с реформами в здешние поля, леса, перелески проникнет рыночная зараза. Это, увы, возможно. Более того, прогнозируемо.  Никто не гарантирует, что  несокрушимая бюрократия сумеет  умно и осторожно провести преобразования. Что не понадобится тот самый «огромный, неуклюжий, скрипучий поворот руля»,  который  предчувствовал поэт… После которого страна может стать совсем другой, потерять  те свои черты, что делают Беларусь Беларусью, те, которые первостепенно важны для ее народа и за которые ее любят другие народы. Так, может быть, есть иной путь? Именно свой, белорусский? Позволяющий не подстраиваться  под  чуждую жестокую модель «рынок как всегда», а использовать естественные  черты и преимущества своей земли, территории, страны? Свой исторический опыт?.. Давайте   подумаем, пофантазируем, хотя бы попробуем, не крутя  судорожно руль, построить «идеальную  модель» для Беларуси.
Но ведь  модель сама, что называется, идет в руки!  Белорусская земля словно предназначена самой историей и природой не только для  сельского хозяйства, производства  экологически чистых молока, мяса, овощей и злаков, но и для оздоровления человека, восстановления его сил, его энергетического запаса.  Страна обладает огромными рекреационными ресурсами. Она – заповедник тишины и покоя  в бешеном современном мире. Поэтому санаторное дело, экологический туризм, производство оздоровительных услуг  может стать ее  законной нишей в международном разделении труда, ее основной специализацией. Инфраструктура (или, вернее, ее серьезная основа)  для этого уже создана, она давно и успешно работает.  Ее элементы – здравницы, турбазы, агрогородки, снабжающие  их молоком, овощами, мясом, дорожную и транспортную сеть при доработке  можно подтянуть к  самому высокому мировому уровню. В принципе, в Белоруссии хватит места для размещения отдыхающих со всей Европы и даже Азии, а то и со всего мира. Конечно, везде есть  собственные оздоровительные центры, но таких – нет. Нет таких лесов и озер в таком количестве и в таком состоянии. Нет такого благоприятного совпадения характера природы с характером народа – спокойным, сострадательным, доброжелательным, незлобивым  и в то же время  земным, конкретным, выносливым и крепким.
При этом варианте будущего, вполне осуществимого, посильного для Белоруссии и реализуемого  размеренно, планомерно, без надрыва, стране не придется  лезть из кожи вон, конкурируя с «Дженерал Электрик» и прочими международными «китами»,  не придется спешно, с неизбежными ошибками  проводить разрушительные реформы отношений собственности (они, когда настанет срок, пройдут постепенно и безболезненно), не придется, подобно известному персонажу, тащить себя из болота за волосы. Лучше занимать скромное место в мире,  зная, что оно твое, чем рваться на более престижное, но чужое. К тому же, «скромное» отнюдь не значит «ущербное». Своей основной специальностью рекреацию и туризм  сделали Греция, Таиланд, Египет, Турция, да мало ли кто еще. И ничуть не комплексуют и не страдают.
Речь, конечно, не о том, чтобы  превратить Беларусь в страну с моноэкономикой. Нет, выбор основного, так сказать, кормящего направления  никоим образом не отрицает других, например, того же электротехнического. На них и будет задействован сохранившийся потенциал «бывшего сборочного  цеха СССР».

Ближайшее к нашему Центру село носит титул агрогородка. Село большое, с двумя храмами  на главной площади - католическим и православным.
Воскресная службы начинается там и там в девять утра.  У католиков тесно, у православных куда свободней.  В костеле на богослужение требуется час, в церкви  - два с половиной часа. Когда католики высыпают на площадь,  православные добираются лишь до середины действа.
Католики  проворно устремляются к своим машинам, потому что ксендз, выйдя из храма в сопровождении служки,  не мешкая,  приступает к освящению табуна железных коней прихожан и каждому хочется  участвовать в  обряде. Машин католиков  много, на глаз  - три четверти стоящих на площади. Оставшаяся  четверть принадлежит православным. Зато у  этих больше велосипедов. Они как маленькие рабочие лошадки стоят возле «коновязи» сбоку  церкви.

Церковь и костел в агрогородке


Между тем, от дверей костела  начинает шествие  какая-то  процессия. Священники, прихожане,  от стариков до ребятни, все, как один, с рюкзачками за спиной, с какими то хоругвями, под бодрую музыку пройдя мимо церкви, где все еще продолжается  православная служба,  направляются куда-то не окраину села и вскоре пропадают из виду.
«Если ты католик, то поляк, если поляк, то католик», - эта формула для здешних  краев абсолютно справедлива. И то, что у католиков служба ведется на польском,  совершенно логично, хотя  изредка служат на русском или даже на английском. А вот как быть тем, кто родился в «мешаных семьях» - не только по этническому, но и по конфессиональному признаку? Куда родителям сначала нести, а потом и вести детей – в костел, в церковь? Или, может быть, в кирху? Очень, надо сказать, непростой выбор. И, главным образом, не из-за религиозно-конфессиональных расхождений и  тонкостей (хотя у католиков и православных разная степень воцерковленности, подчиненности церкви и сотрудничества с ней), а, прежде всего,  из-за самых что ни на есть житейских вещей.  У  сторонников католицизма и православия наблюдается  очевидная разница жизненных позиций и, соответственно, жизненной активности. И этот конфликт обычно решается в пользу католицизма.
В «мешаных» семьях  единой религией становится именно оно. Считается, что в житейском отношении католичество  более привлекательно. Хотя бы потому, что в костел можно зайти в любое время в любой приличной одежде, чтобы просто тихо помолиться.  Никто за тобой не следит, не требует пожертвований. Взял свечку – положи денежку, какую можешь, а не можешь, не страшно.
Католический священник, как правило, неутомимо активен (вспомним ксендза Юозаса Бульку или ксендза Леонида!), православному, как  полагают католики,  больше свойственна  пассивность. Активность дает конкурентные преимущества: ведь это деловитость, мобильность – вплоть до пассионарности. Раз человек создан по образу и подобию Творца, скажет вам ксендз, то он наделен активным началом, он может и должен преобразовывать  окружающий мир, а не только свое внутреннее состояние, хотя это, наверно, главное.  Вам что-то  не нравится? Переделывайте, улучшайте. Проявляйте активность – ведь вы Подобие Божие.
Молитва католика коротка и активна. Служба в храме – не больше часа. Головы женщин не покрыты, чтобы не препятствовать благодатному храмовому излучению.   Во время службы прихожанину надо вставать на колени, садиться на скамью, то есть  двигаться,  разминать члены. Хором произносят слова молитвы, хором поют – участие человека в богослужении разнообразно и динамично. Динамизм распространяется  на повседневность за порогом храма.  Это тоже способствует перевесу католичества в смешанных семьях.

Католическая процессия


Что может противопоставить католической активности православие? В  этой системе координат – очень мало, если не ничего. У него другое предназначение. Оно не занимается повседневными улучшениями, его  суть – в служении. Оттого оно кажется чересчур суровым, холодным, отстраненным. И служат в православной церкви на церковно-славянском, мало кому понятном…  Да,  православие сурово, но это потому, что сурово вверенное ему  служение. В высшем, разумеется, смысле, во вселенском плане оно    состоит в наработке равновесного психоэнергетического массива, который должен и может противостоять  энергетической агрессии нашей  обыкновенной земной жизни с ее жадностью, стяжательством, воровством, прелюбодеяниями, завистью, ненавистью, ленью и прочими  грехами. Православное служение создает    энергетический  противовес той гигантской отрицательной энергетике, которая создается  нашими «трудами».    Каждодневная  молитва,  пост и покаяние, исповеди, то есть  принятые в православии духовные практики позволяют  уравновешивать негативную   энергию современной рыночной  цивилизации… Но часовой службы для этого недостаточно. Поэтому не стоит списывать длинные православные литургии на пассивность;  нет, такой продолжительности требует их подлинный, сокровенный смысл…

"Коновязь" у церкви


Горнее и дольнее – вот что такое православие и католичество.  Жизни равно необходимо  то и другое, без того или другого она неполна.  В Белоруссии храмы этих религий вы найдете на одной  сельской площади. Стране не чужды ни горнее – взлеты духа, порывы к запредельному, ни дольнее – твердость в отпоре врагу, материальные заботы, стремление  разумно устроить  повседневную жизнь. Если  привести две эти стороны существования в хотя бы относительную гармонию, то… Сие, понятно, мало кому удавалось, но почему бы не поставить такую цель? Как там у Мандельштама – «ну что ж, попробуем»?..
… Пятьдесят шагов от площади вглубь села, и попадаешь  на пустынную и тихую улицу.   В тени панельных пятиэтажек   стыдливо прячутся вросшие в землю избушки.    С ветхого  крыльца на нас смотрят    двое: ласковая старушка и белоголовый, голенастый,  словно аист, пацан. – бабушка и внук. Обрадовавшись живым людям, бабуля за какие-то три минуты успевает   рассказать, что растит внучонка совсем одна, мать пьет и, наверно, уже спилась, отец пропал, о нем  никто давно не слышал… Пацан  стеснительно смотрит в землю, ему стыдно  за отца и мать. Он уже забыл, как они выглядят, а все равно – страдает…

Задворки агрогородка


Прямо над нами в гнезде на невысоком столбе -  два больших аиста. Накормив птенцов, они решили немного передохнуть.  Птицы молчат и  грустно смотрят вниз. У них  самих все прекрасно, а помочь   людям они ничем не могут.