ЕЩЕ ОДИН ГОД




…Странно прожить 15 лет    неподалеку  друг от друга, топтать одни и те же дорожки, а встречаться раз в три года, да и то совершенно случайно, как будто бы только затем, чтобы  сегодня сообщить  друг другу номера мобильников, а  при следующей встрече  уточнить их и, если понадобится, записать новые, потому что прежние успели устареть. Оригинально, правда?.. Ну, а звонить…звонить по этим номерам совсем   не обязательно, разве что в Новый год и – не всегда – в дни рождения…
Однажды -  насколько помнится, осенью - я    увидел  тебя в торговых рядах  возле метро, этакой мекке  близлежащих кварталов.  И -  не  окликнул, не подошел. Отчего-то вдруг      проняла дрожь, в точности    как перед лекцией, которую   предстоит прочитать   под прицелом  тридцати  пар молодых беспощадных глаз…  Пока я стоял безмолвным столбом,  ты свернула  в соседний ряд и затерялась в толпе.  До следующей мимолетной встречи…
Они, эти встречи  прочно  оседали в памяти,  однако не вызывали никаких последствий, словно их единственной целью было даже не сверить телефоны, а просто напомнить  мне о тебе и тебе обо мне. Не знаю, были ли нужны эти напоминания тебе, а я в них не нуждался. Зачем напоминать о том, кто не уходил и не уходит?   Ты   обитала где-то в тайниках  моего сознания,  время от времени поднимаясь оттуда бесплотным, но на удивление реальным   образом. Особенно  часто стало всплывать  видение, когда  у  меня появилась машина и я,  как многие начинающие, готов был ехать куда и когда угодно,  лишь бы ехать.   Включая двигатель,  я включал и воображение, помещал «тебя»  на правое сидение, пристегивал ремнем безопасности и отправлялся  куда-нибудь на  подмосковное водохранилище или   в не очень далекий подмосковный лес. Мы   всегда ехали молча, лишь изредка обмениваясь короткими фразами, отражавшими окружающие пейзажи,  добирались до озера, въезжали поглубже в камыши, к самому урезу воды, выходили из машины, смотрели вдаль. Просто стояли и смотрели, вдыхали запахи весны,   слушали дыхание сумерек, а с языка стекали магические рифмы  Блока:

Сумерки, сумерки вешние,
Хладные волны у ног,
В сердце надежды нездешние,
Волны плывут на песок.

Отзвуки, песня далекая,
Но разобрать не могу.
Плачет душа одинокая
Там, на другом берегу.

Тайна ль моя совершается,
Ты ли зовешь вдалеке?
Лодка ныряет, качается,
Что-то бежит по реке.

В сердце - надежды нездешние,
Кто-то навстречу - бегу...
Отблески, сумерки вешние,
Клики на том берегу.

Честно говоря,   встречаться нам было незачем.   Мы, живя поблизости, давно  жили  на разных берегах. Из последнего общего февраля  мы уехали на разных троллейбусах, и какого те были цвета, давно стало не важно… Не знаю, как в твоем,  а в  моем багаже не  нашлось места любви, которая еще совсем недавно нас сжигала.   Она, наверно, осталась  в том самом лукошке, которое тебе опять пришлось прятать под елку. Или, может быть, в недостроенной «Нашей избушке». Может  быть,   любовь нас ждала? Ждала целых  сорок лет, не поддаваясь коррозии времени? Ждала,  что ее, наконец, позовут те, кому она упрямо хранила верность? Вдруг она оказалась не по зубам пожирателям  минувшего, мистическим  чудовищам–лонгольерам Стивена Кинга?..  Вдруг, пока жива любовь или хотя бы память о ней, прошлое не уничтожается?..   Оно должно существовать именно как непрерывная цепь событий, связывающих «сегодня» с тысячами  «вчера и  позавчера»,  и, наоборот, тысячи «вчера и позавчера» с «сегодня», чтобы, скажем, поздравляя кого-то с днем рождения, мы смогли бы опуститься  к самому   началу его  земного пути и заставить  зазвенеть все ее звенья …
Вряд ли,  поздравляя  меня с юбилеем,  ты хотела привести в волнение всю цепь. Ты о ней просто не думала. А я, отвечая, совершенно не брал в расчет возможный     мистический подтекст невинной  встречи. Я  всего лишь хотел подарить тебе свою книгу…  но упустил из виду, что «невинной»,  не нагруженной потаенными смыслами  наша встреча быть никак не могла.   Она ведь наследовала бушевавшей тогда в молодых наших душах буре!   Ее отголоски  сейчас заставили нас поспешить навстречу друг другу и нашему общему прошлому – не потому ли, что мы спустя столько лет   готовы были  включить  тот механизм Бытия,  что  запускает обратный «дней  круговорот» - пусть играя, любопытствуя  пусть грустя по молодости, пусть без всякой  цели, в шутку…
Все это было, было, было,
Свершился дней круговорот.   
Какая ложь, какая сила
Тебя, прошедшее, вернет?
Правду говорят, что голос женщины не тускнеет с возрастом.  Был колокольчиком в юности – колокольчиком и останется. Слушая серебряный поздравительный звон,  я неожиданно понял, что волнуюсь, что вдоль позвоночника бегут мурашки.  С чего бы это?..  Неужто вновь качает   на этой единственной в мире волне?..
- Спасибо, спасибо! – поторопился  я с благодарностью, втиснувшись в    паузу в пожеланиях. – Тут  вот к юбилею у меня книжка вышла. Как тебе ее передать?
- Очень просто. Давай, я тебе позвоню. Разберусь со своими делами и позвоню. Договоримся и встретимся…

Встретились не сразу, только 17 февраля, спустя две недели, полные нахлынувших воспоминаний. Да и как им было не нахлынуть!.. Они окружили меня, ничуть не «тяжелые и страшные»,  для спасения от которых, писал Бунин, даже придумана специальная молитва. Нет,  я видел  цветные сны наяву. Их было много -  ярких,  подробных. Мелькали знакомые лица,  хотя уже не совсем знакомые, а, на удивление, такие,   какими никогда не были в жизни.  
Воспоминания путались, перемешивались,  громоздились друг на друга, затемняя  суть того, что случилось 21 февраля 1975 года, сорок с лишним лет назад.  А ведь тогда произошло событие вселенского масштаба: случилась  любовь. Вспыхнула.  Воспламенилась. Или, может быть, медленно, но неотвратимо разгорелась.  Она  поразила нас без всякой жалости, без всякого снисхождения к нашему положению несвободных семейных людей с маленькими детьми… А куда же делась любовь, когда  мы расстались?  Она была - и вот ее не стало. Погибла? Наверно. И убили ее мы сами? Похоже… Или же ей, несмотря ни на что, все-таки удалось выжить, спрятавшись в самый дальний глухой уголок, затаившись, впав в летаргический сон, в анабиоз? И если так, то она, чем черт не шутит (вдруг даже какой-нибудь из «твоих»?) может  взять и проснуться… Хотя – с какой стати? Да, простите, ни с какой. «Я встретил вас, и все былое…» Тютчев  написал это в шестьдесят семь.
«Все былое!..» Былой корпоративчик, сказали бы мы теперь, тогда называвшийся «мужским днем». 21 февраля 1975 года, все те же служебные кабинеты, те же впитавшие вековую грязь стены неопределенного казенного цвета,  длинный, сложенный из рабочих столов импровизированный «банкетный» стол  с выпивкой и снедью, медленные     танцы  под  завораживавший тебя голос Джо Дассена… Ну, конечно же, ты  приглашаешь меня, я выбираю тебя… Ты помнишь, как выключают  свет,  как без остановки льется музыка, как соединяются и распадаются пары,  только мы не расстаемся… Ты помнишь, как  подпеваешь  Джо Дассену, как пылают твои щеки, как   в голове стучит, как – словно погремушка - бьется сердце   Помнишь, как я почти касаюсь губами  твоих губ, помнишь, как шепчешь «не надо, все испортишь», но снова ощутив на своих губах  мои губы, уже не  пытаешься противиться своему сердцу. Помнишь, что в глазах у тебя все плывет,  в мозгу    проносится – «ну, вот и все»,  твои табу разлетаются на мелкие осколки, но от этого тебе     почему-то становится тепло и радостно… В комнату, к удивлению, никто не входит, все там, за стеной, где  произносят тосты и пьют – за лучший отдел института, за самых красивых женщин института, нет, города Москвы, нет, мира, нет, вселенной!.. А здесь, где мы с тобой не в силах разомкнуть объятия,  умолкает музыка – видимо, Джо Дассен, потрясенный бурей в  твоей душе, просто забыл слова.   Ты помнишь, как  отходишь к окну, прикладываешь  руки к щекам - они горят, наверно, на все сорок градусов. Что же  мы делаем?.. Что делаем? – хочешь крикнуть ты. И – не можешь.  Как сильно притяжение! Нет сил сопротивляться! Нет сил сопротивляться счастью!..
Воспоминание об этом счастье, словно бы освещенном благословившим нас Джо Дассеном,  в твоем багаже, конечно же было,  Но, думаю, гораздо больше места занимало там другое. Ты увозила вновь подтвержденные,  окаменевшие,  на тот миг казавшиеся  тебе  еще более незыблемыми семейные ценности, которые – был момент! – подверглись сомнению и едва  спаслись от безжалостного пересмотра.  Увозила  неудачный опыт освобождения  и раскрепощения, на целых десять лет отбивший у тебя желание любви и,  в конце концов, как выяснилось, породивший    глухую тоску по любви… Где, когда, кому  может пригодиться такой специфический опыт? Разве что в следующем  походе за счастьем. Если он состоится.   При съемках второго, а там, глядишь, и третьего  дубля. Если до них дойдет.  
Воспоминание о том самом счастье было, конечно,  и в моем багаже. Сегодня, сорок с лишним лет спустя, его  щемящее  эхо  во мне по-прежнему живо. Я  и по сей день чувствую на губах его вкус – вкус твоего поцелуя, а его  жар – жар твоего тела -  обжигает мне ладони. И очень важный для меня опыт тоже был… Тоже неудачный.  Дело в том, что  любовь значила для  меня больше, чем сама по себе любовь, при том, понятно,  что  и «сама по себе» она    воспринималась как подарок судьбы и Божий Дар. Но я   искал в ней еще и то, в чем почти всегда остро нуждался, - спасение от одиночества. Или,  возможно, не спасение в полном смысле слова, а заметное смягчение «одиночного режима». Для меня любовь была вдвое, втрое желаннее, чем для кого-то, не страдающего от одиночества, значила и обещала больше, чем значит и обещает обычно.  Мне - почти в тайне от самого себя – казалось, что счастье любви вызовет цепную реакцию счастья,   что я, наконец, испытаю  счастье понимания, а там, в свой черед, и счастье  сопереживания, причем, я толком не знал, то ли сопереживать будут мне, то ли – изо всех сил, без всяких оговорок – буду я. Но это было не так уж важно, потому что обещало    слияние душ,   без которого невозможен рывок… Куда? Ввысь. За земную атмосферу. Туда, где ослабевает гравитация. На новый уровень. К    иному, истинному знанию.   Именно  такой, никогда прежде не испытанный, но вполне  представимый прорыв, к которому я был внутренне готов, позволил бы раз навсегда избавиться от изматывающего одиночества.
Этот путь требовал от меня одного обязательного условия -  раскрытия. Предстояло раскрыться, пустить  в себя любящую «половину»  и терпеливо подождать, когда она поймет, что у меня в мозгу и в душе и захочет меня понять. То есть, сделать первый шаг, без которого одиночество, я это знал, непреодолимо… До сих пор это не удавалось ни одной «половине». Я нравился – сначала   одноклассницам, потом девушкам за стенами школы,   затем женщинам, молодым и не очень, меня любили… хотя, вполне возможно,  только говорили, что любили или только думали, что любили… но одиночество по-прежнему отгораживало меня от пестрого мира людей.
И вот – ты. И перед тобой я тоже раскрылся – до краев полный надежды, но внешне ни за что  бы не показавший это никому, и тебе тоже. Я раскрылся, потому что видел: ты искренне  хочешь меня понять… по крайней мере, в том, что касалось моих «литературных штудий». И не просто понять, а деятельно их, скажем так,  продвинуть. Ты выступила  ходатаем  по моим делам  перед  писателем, получила  подтверждение моих способностей и сообщила об этом мне. Больше, чем ты, никто не хлопотал, глубже, чем ты, никто в эту сторону моей жизни не вник. А ведь ты не могла не понимать,  что, чем упорнее ты отправляешь меня учиться  и «писать, писать, писать», тем   безжалостней по отношению к себе сужаешь, если вообще не уничтожаешь   и так донельзя  скудную возможности для нашего общения. И, видимо, именно поэтому я был не в восторге от этой твоей «самодеятельности» - ведь ты  загоняла меня  в угол, а мне так хотелось  счастья любви и так не хотелось с ним расставаться. Наверно, в тебе сильны  «гены самопожертвования», если таковые имеются в природе. Или, говоря языком наших споров, «гены жертвенности». Ты наделена ими в явно  превосходящем норму количестве. Но я этого не понимал… Потому что и у меня, и у большинства людей они в норме. И, доложу я вам, слава Богу.
Ну, а потом, как сказала ты в одну из наших, опять-таки, традиционно полулегальных встреч (которые тогда, в счастливый день 21 февраля 1975 года, были еще впереди), «мы выбились из  сил» и дверцу в душу   пришлось захлопнуть, не считаясь с тем, что прищемит пальцы, просто  в силу инстинкта самосохранения. Подчиняясь ему,  я как-то исподволь, словно помимо  себя самого подготовил новый, журналистский аэродром базирования. Мне было куда перелететь. Это немного приглушило боль, но мой троллейбус почти опустел. И правда, что он вез -  кроме  навсегда вросших в память двух моментов или, быть может, двух случаев счастья?.. 

Мы встретились спустя две недели,  полные нахлынувших воспоминаний.   И конечно, не только для передачи книги. Нет, она, конечно,   была истребована, надписана и вручена вместе с двумя другими с шутливой торжественностью.  А потом настал черед разговора.  О чем? О!.. О главном. Но в чем может  заключаться это «главное» для собеседницы, которую,  можно сказать, не видел и  с которой  не говорил целых сорок лет?.. Да в чем угодно! Ведь перед вами «Неизвестная». Может быть, она давно  и искренно обожает деньги, может, зациклена на своих болезнях, может быть, души не чает в своих пятерых внуках…   Но  мне казалось, что я, без сомнения,  знаю, в чем   состоит для  тебя главное.  Им должно было оставаться то,  к чему сорок лет назад твоим одиноким тайным  судом  я был признан непригодным, причем  без шансов доказать обратное. В семье.  
- Ну, рассказывай. Как  дела семейные? Как муж?
Сорок лет назад этот вопрос  тебя бы смутил, и я не удивился бы, услышав  в ответ несколько ничего не  значащих дежурных слов. Но  сорок лет спустя услышал совсем другое. Хотя чему удивляться? Я и не подозревал, что у тебя давно другая семья и другой муж, а сам я оказался провидцем, угадавшим, что   однажды у тебя   все-таки случится семейный катаклизм.  И ведь случился!.. Наперекор, вопреки, помимо желания и воли…
-  Ты говоришь об отце сына? Он умер, в 51 год. А  еще раньше  у меня, как говорят сейчас,  «сорвало крышу».
- Ты про что? А!.. Неужели развелась?! И когда?!
- В сорок лет… Ты же сам мне тогда говорил, что рано или поздно так и будет.
- Это мне твои «черти» сообщили по секрету…
Ты не улыбнулась, только  посмотрела  каким-то незнакомым взглядом, будто хотела с фотографической точностью сохранить в памяти гостиничный холл, где мы сидели, кресла с брошенными на них пальто и мое удивленное  лицо… Такого взгляда у  тебя я  не помнил…  Может быть, ты просто забыла  про своих «чертей», которых когда-то обнаружил я, а без них тут, похоже, не обошлось. Они ведь никуда не делись, потому что принадлежали и повиновались только тебе и никому другому и, наверно, совсем  измучились   в темном подвале  на ржавых цепях, куда  ты их засадила,   выбрав покаяние и несвободу.   О, они, понятно, рады были покуролесить,   коли уж   представилась возможность!.. Да, так оно, видимо, и было. Потому что после нашего расставанья   ты, получается,  целых десять лет    вела   жизнь, в которой, как сама написала когда-то, «не получилось любви и дружбы тоже», жизнь, подчиненную одной, возведенной в абсолют цели – вырастить сына в полной семье, и когда однажды знакомый  хиромант предсказал  тебе новую любовь,  отмахнулась от сулящего трудности и беспокойства пророчества: «зачем мне это нужно, у меня ведь все нормально». За десять лет покоя ты забыла о  своих «чертях», но какие  «черти» выдержат  подобное?! Нет, они-то не забыли о воле, и  случилось то, что должно  было случиться…Хотя такая жизнь – не преступление, такие семьи -  не редкость. Они  обычно держатся    до тех пор, пока, по разумению родителей,  дитя  остается дитем, а затем распадаются – если, конечно, супруги еще не повесились, не свихнулись и хоть  немного   ощущают себя живыми людьми… Про такой развод говорят – «уважительный, цивилизованный». Видимо, ваш был именно таким, но все равно,  бывший муж очень переживал, ты его жалела, были слезы, отчаяние, горе…  Вы, слава Богу,  сумели сохранить достоинство.
Ты вспомнила о своем разводе в нескольких скупых фразах -  далекое прошлое интересовало тебя мало. Тебя интересовало настоящее. Конкретно, тебя интересовал  я. В моем нынешнем качестве. Три книги в твоих руках были     свидетельством того, что сорок лет назад ты не ошиблась,  что   четыре десятилетия  не потеряны зря. И ты не удержалась: прижала   мои книги к груди, как прижимают ребенка, и если бы  дело было не в гостиничной холле, наверно, закружилась бы в вальсе. «Как давно я этого ждала!» - тихонько, скорее, для себя, сказала ты и бросила на меня   этот новый  незнакомый взгляд. Что ж,  ты больше всех, а может, по-настоящему только ты одна  и хотела, чтобы  мои «литературные штудии»  превратились в достойное дело и теперь имела полное право   хоть на адажио, хоть на «Половецкую пляску».
И все-таки эпизод получился очень неожиданным. Я даже заерзал:
- Ну, кого ты из меня делаешь?  Видишь, я смущен… Уже делали. В интернете после публикаций по онтологическим технологиям я предстал  какой-то загадочной фигурой, хотя  вывешивал фото,   сообщал и адрес, и мобильник. Правда, публикации, скажу со всей возможной скромностью,  того стоят…
- Я принесла тебе твои письма и записки, которые ты мне давал… в разное время. Возьми! А то их выбросят… когда меня не станет. 
- У меня все это есть. И я тоже боюсь, что их выбросят, когда я умру. Да и зачем мне их брать?
- А ты… ты не хочешь написать про нашу…историю?
- Не думал про это.
- Я  заходила на твой сайт. Там все другое и о другом. А здесь – готовый сериал. Подумай!
- Сериал?!. Да еще готовый? Ну, не знаю, не знаю…
Лет пять или шесть назад я прислал тебе адрес своего сайта в Интернете, пригласив заходить – «если любопытно». Но это была   публицистика, а  тебе хотелось, как и раньше, более теплых строчек, таких, какие были, например, в  той «Осени», которая сорок лет назад послужила моей визиткой в общении с настоящим писателем    Тебе хотелось  прочитать что-то теплое о том времени,   о   событиях, о людях… о нас  самих… о себе, наконец…  Нет, вряд ли, подумал я. Какой сериал? Моей памяти хватит  лишь на то,  чтоб    оживить бледные тени в  пыльных декорациях…
-Я как-то   не собирался возвращаться в те годы… А уж если вернулся бы, то только в некоторые дни или, может, вечера. Да ведь многое уже  ушло навсегда -  ощущения, переживания, эмоции, мысли, настроение…
- У тебя было много записей. Они сохранились? Найди их.  Там уже все готово. Может, попробуешь? - не сдавалась ты.
- Хорошо, подумаю, - сказал  я с неохотой,  и это, наверно, выглядело как вежливая форма отказа. 
Ты отправляла  меня в прошлое, а  мне туда не хотелось. А  тебе самой – хотелось? Скорее, тебе хотелось другого: чтобы я выглядел  как человек, встретившийся  со своей давней любовью, а не так     как выглядел - очень спокойным, даже заторможенным. А как, по-твоему, должен выглядеть такой человек?    Ну, как-то иначе, чем я. Вдохновенно–романтически или романтически-вдохновенно? Не так, как  пристало выглядеть в семьдесят лет?.. Не зная, чего   хотеть, ты   просто решила меня растормошить, потому что, как ты полагала,  перед давней любовью нельзя представать  «каким-то остуженным».
- Думай, думай! – велела ты. – И пришли по электронной почте ту «Осень», яркую, солнечную, в которой уже тогда было столько красных листьев!.. Мы не виделись   много лет, и вот опять наши пути пересеклись. Может, это для того, чтобы ты написал новую книгу по моей идее. Женщина – это двигатель прогресса, творимого мужчинами… Мне надо идти.  А ты все-таки напиши про наше романтическое время. Про нас… И чтобы это было так же пронзительно, как картины Чюрлениса. Помнишь?..  Но мне действительно пора.
На углу заснеженного пустыря, недалеко от своего дома, ты хотела попрощаться, но я   тупо пошел следом, так что тебе пришлось твердо  меня останавливать, крепко,  чуть ли не изо всех сил стиснув руку… «Ну, даст Бог, еще увидимся», - сказал я   по-прежнему спокойно и ступил на  кривоватую тропинку, пересекающую пустырь, а ты смотрела мне вслед, как никогда прежде не смотрела… 
Сейчас,  хладнокровно перебирая в памяти тот день,  я понимаю, что ты легко могла принять за настоящего меня  мой «скафандр». На самом деле   во мне не было так задевшей тебя «остуженности». Ты видела перед собой мой повседневный костюм -  броню одиночества. Его, приметой, плодом, даже, возможно, символом, была и та, любимая тобой «Осень» - две машинописные странички, схваченные по углу скрепкой.   Было несколько ее вариаций, но это не увеличивало разнообразия. Идет  по осени человек, шуршит опавшими листьями, растворяется в сентябрьском небе и воздухе,  он открыт  всему сущему, он -  живая мольба о ком-то, кто захочет разделить с ним печаль и красоту. Но этого кого-то – нет. И, наверно, не будет. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра, ни за день до смерти. Мир холоден. Он остужает, он отбирает тепло, наполняет тебя зимой.  Ты  в нем чужой. И значит, нужно защититься, закрыться, нарастить броню покрепче. Стучитесь! Быть может, вам и откроется…
Разве это об осени? Это об одиночестве.

А через три дня нас снова столкнуло.  Посреди того самого заснеженного пустыря, точно  в месте пересечения  двух  тропинок, крест-накрест протоптанных  нетерпеливыми прохожими.  На календаре   значилось  21 февраля.  Именно!  Двадцать первое февраля!  Ну, как после этого сомневаться, что жизнь, простите за банальность, полна многозначительных совпадений? Которые, как ни удивительно, часто остаются незамеченными?  Так и тут.   Воспоминания о былом нас не потревожили. И уж, тем более, не вспомнили  мы о свидании в «Ленинке» за три дня до 21-го,  утром  17 февраля 75-го, когда  и  у тебя,  и у меня возникла   уверенность, что с  нами вот-вот случится нечто – то ли прекрасное, то ли ужасное, но совершенно неотвратимое, противиться чему у нас   просто нет ни сил, ни желания. 
Второй  раз за одну  неделю – да что там,  за 40 лет! – мы   могли просто поговорить. Почти умиротворенно, почти без непреодолимой нервности первого свидания.  Могли задать  друг другу странные вопросы вроде «Когда ты родилась? То есть, вернее, во сколько?»
- А зачем тебе?
- Чтобы правильно построить твой гороскоп. Я уже кое-что прикинул и кое-что понял… Хочешь,  сделаю тебе гороскоп? К твоему юбилею?
- Нет, к юбилею – наша история!  Напиши хотя бы повесть.
-  «Хотя бы»!.. Прелестно!
Мы препирались долго, дольше, чем  когда-то в Институте  из-за поздравительных стихов Жильцовой, спорили, пока я едва не рассердился всерьез и  посоветовал  прямо сейчас искать режиссера.  Если хотите, в Голливуде. «А я,  черт с вами, напишу то, из чего  для вас потом кто-то сделает сценарий. Так что не мешайте!..»
-Успеха тебе! – с явным удовольствием молвила ты . Это означало: будет по-моему!

Искать пропавшую «Осень» я отправился в архив. То есть, вышел на балкон, где  стояла большая тумбочка, которую я   про себя называл «чуланом».  Выгрузив все содержимое и заглянув во все вместилища, где могли прятаться две странички, я их так и  не обнаружил.   Зато на самом дне нашлось  несколько бумажных папок, источавших удушливый запах пыли.  В этих саркофагах, о которых я давно забыл,  были захоронены    отголоски счастливых и грустных событий   сорокалетней давности. Посеревшие листы, казалось, прямо сейчас, хлебнув воздуха, рассыплются в прах. Но нет, они устояли, а некоторые – беленькие, крепенькие – можно было  вынимать из  папок, не рискуя чихнуть  сто раз подряд подобно Карабасу-Барабасу.
Набитая бумагой вместительная архивная тумбочка пережила множество покушений. Ценность  древних блокнотов, тетрадей, газетных вырезок была совершенно не очевидна ни для кого, кроме меня. Говоря прямо, архив не раз собирались отправить на помойку, но я стоял, как скала: нет, нет и нет, только через мой труп! Пошумев, домашние каждый раз отступали, чтобы подкопить силенок и  ринуться в новую атаку. Тумбочка, даже такая объемистая, была, вообще-то, никому не нужна, в лучшем случае ее набили бы не бумажным, а бытовым хламом, но губить ради этого архив? Я   видел в нем незаменимое звено Бытия, как и в других архивах – только  благодаря  им факты жизни имеют шанс превратиться в факты литературы, без чего  факты жизни вроде бы и не существуют.  Множество частных дневников, заметок, да просто торопливых строчек составляют общую бесхитростную летопись, которая и  есть самый важный отчет о Бытии,   самый главный памятник истории и цивилизации.
На моем балконе  в архивной тумбочке под грудой старых бумаг и дремала, свернувшись клубочком, словно котенок, наша старая любовь.  Когда-то нам было нужно ее поскорее забыть, поскорее от нее освободиться, поскорее  переключиться на другое. И мы отправили ее не в лукошко под елкой, не в уютную  избушку с пылающей печью и шкурами на полу, а в самый далекий и темный угол чулана. Она, спрятав коготки,  провела там без малого сорок лет, никак и ничем себя не обнаруживая. Иного ей в другой, новой жизни, жизни без нее,  просто не оставалось.
… Этих бумаг, по твоим соображениям, и должно было хватить для сценария  или «хотя бы»  для повести.  Неужели?.. Чтобы решить, так или  нет, нужно было просмотреть и оценить сохранившееся.  Чем я и занялся, убедив себя, что мною движет чисто профессиональное  любопытство  и  что в моем   интересе  к этому кладбищу нет ничего личного. Но… странное дело… уже развязывая тесемки папок, я чувствовал, что вокруг что-то неуловимо меняется.
Поначалу  я не обращал внимания на то, что, едва взяв в руки какое-нибудь  письмо или открыв  блокнот, испытывал то ли нервную дрожь, то ли пробегавший по спине озноб.   А потом сообразил, что попадаю  в ощутимый энергетический поток,   симптомы чего  отлично знал, и хотя с     опозданием, но все-таки  понял, что не просто развязал тесемки старых папок, а выпустил на волю  какую-то, судя по колотившей меня дрожи,  нешуточную упругую силу - упрямую, своенравную, от которой не знаешь, чего ждать, и что,  погрузившись  в историю  нашей любви, я обязательно  соприкоснусь  с этой силой и вынужден буду с ней считаться. Пока же «архивный котенок» только просыпался: открывал   сонные глазки, поднимал  головку,  вставал  на лапки, выгибал  дугой спинку...  И прямо на глазах превращался  в здоровенного котяру величиной с рысь. Энергия,  таившаяся под обложками папок, устремлялась в мир. Что она несла – благо?  Или зло, как та воинственная энергия, будто бы хлынувшая  наружу при вскрытии археологами гробницы Тамерлана в  Самарканде  в ночь на 20 июня 1941 года, за сутки до начала Великой Отечественной войны?..
Кот уже успел крепко вцепиться  в меня и, похоже,   не собирался  убирать когти, что означало: хочешь,   не хочешь, а писать будешь. Да я, собственно, больше не сопротивлялся. Чувствуя себя рабом, прикованным к галере, но не особенно   тяготясь рабством, я впрягся в  работу и через неделю  утонул в ней с головой. Рабство, честно говоря, оказалось трепетным и  радостным,  словно предчувствие любви.  Два или три месяца я жил как бы   «на два времени», пребывая и в  сегодняшнем, вроде бы настоящем, и «утопая в дальнем дорогом», далеком времени нашей любви, которое  чем дальше, тем больше казалось мне более реальным, чем то, в котором я физически находился. Эта жизнь -  на   овеваемом загадочными энергиями перекрестке - как ни странно, не изматывала, не утомляла. Невольно  возникала мысль,  что  я черпаю силы из самих бумаг, в которые  зарылся. Архивная груда из «чулана» была насыщена энергией, пропитана ей, как мартовский снег – водой.
Примерно так  я   рисовал себе ситуацию, в которой оказался,  – разумеется, ненаучно,  даже отчасти мистически, но когда вас  то и дело начинает трясти,  не до безупречности гипотез.  Противостоять пленившей  меня силе было почти невозможно, да я и не хотел с ней бороться,  при том, что все пошло не так, как должно было бы  идти в случае «романтического сериала».  Увеселительной прогулки в прошлое категорически не получалось. Предвидеть это заранее было невозможно. Да, я предполагал,  что могу испытать  сильную боль,  загрустить, пережить приступ тоски по ушедшей молодости, по дарованной нам любви, которую  мы не сумели сберечь,   но чтобы ностальгия достигла подобного накала?! Чтобы в  этих ветхих письменах оказалась спрятанной такая силища?!. Откуда же она взялась?!.
И вдруг осенило  - ведь это  наша собственная энергия, собственная силища -   твоя и моя! Спрятанная в саркофаг, замурованная в подземной камере пирамиды на сорок лет.  Обильная и очень   активная   нерастраченная энергия   нашей любви, в которой, как виделось мне из нынешнего далека, преобладала  не находившая выхода сексуальная энергия. Ее-то  нам, к несчастью, было  почти негде тратить.  Теперь она получила свободу и, возможно, даже  помогала работать. Или готова была помочь.

В начале мая, когда  мои труды стали близиться  к концу, случилось неожиданное.  В смартфоне расцвел целый сад прелестных кактусов. Их появление сопровождалось шестью словами и одним восклицательным знаком. «А у меня зацвели кактусы. Вот!»
Что сделали бы вы, получив  портреты очаровательных цветов и эти шесть слов? Полюбовались бы редким  зрелищем, сказали бы «спасибо», может быть, даже с восклицательным знаком, и… и все. Что тут  еще придумаешь? А что бы сделали с подтекстом из 600 слов? Который обязательно (хотя не обязательно  столь обширный) есть там, где стоит это восхитительное «Вот!»
О, это бездонное  ликующее «Вот!» Не надо иметь тренированный «третий глаз», чтобы сразу разглядеть за ним и «нашу избушку», и то самое «лукошко под елкой», в которое когда-то опять пришлось сложить оказавшееся невостребованным и оставить в лесу до лучших времен, вернее, до тех, когда оно станет очень нужным.  Разве такое время вновь пришло?.. А потом, когда рано зацвела черемуха, а вскоре за ней и сирень, сводившие  тебя в этот год с ума своей  щедростью,  электронные портреты белых и сиреневых соцветий во множестве украсили  галерею  моего смартфона. Вместе с видео «Послушай, как поют птички!»
Я безропотно втягивался  в старую игру,  самую лучшую и самую азартную игру на свете. Обмен трехстрочными посланиями, за каждым из которых стояли  трехтомники смыслов,  вроде бы случайно возвращавшими к  далеким дням, делался все гуще, на смену аккуратным намекам,  ззопову языку пришел почти открытый текст… И вдруг – резкое «стоп». Ты   на три дня замолчала. А потом не очень вежливо сообщила, что напишешь, когда освободишься, а сейчас не до посланий - смертельно занята, готовишься принимать гостей…
Удар тяжело отозвался в груди – стенокардия не замедлила с напоминанием. Вот вам и «Вот!» Подтекст был очевиден и здесь. Простой: куда мы несемся? К чему придем? Давай притормозим, остановимся, оглянемся, успокоим дыхание. Сделаем  глубокий вздох, еще один.  Измерим давление. Примем пилюли. Выйдем  на прогулку…
Мы просто хотим любить друг друга, думал я, вышагивая по дорожкам парка. Любить тихо. Любить  светло. И все! Потому что  -
Плачет душа одинокая
Там, на другом берегу.
Мы ничего не собираемся разрушать, особенно наши семьи, бросать мужей и жен, огорчать детей. Мы ни для кого не будем угрозой и обузой. Это, если угодно, духовная любовь, духовный брак.  Наши чувства близки к религиозным. Мы молитвенно  относимся  к прошлому, друг к другу… Это же так просто! И это так  тяжело понять!  
Еще вчера  я не представлял, что день спустя вдруг начну произносить подобные речи, пусть и про себя.  Воскресшая за эту буйную весну любовь   вдруг вырвалась наружу в обличье каких-то слов. Каких-то чужих, слишком высокопарных слов…   Я не знал, согласишься  ли ты со мной, но надеялся, что согласишься.   Потому что тоже слышишь «клики на том берегу».
Я видел: love story - не по моей прихоти, а по воле направляющей пишущих руки – превращалась в исповедь. Значит, так тому и быть.  Мне казалось: исповедуясь,   я сумел уловить общую линию, смысл и цель собственной жизни,    понял ее как  целое. Подобно чеховскому студенту,  я одновременно увидел  оба конца непрерывной цепи  событий, соединившей     прошлое с настоящим. Когда день за днем, наделю за неделей, месяц за месяцем  будто бы  участвуешь в делах почти сорокалетней давности,    возникает ощущение, что можно, войдя в прошлое, пусть  только в воспоминаниях, «подправить» настоящее.  И правда, почему нельзя дотронуться до дальнего конца цепи   так, чтобы  ближнее звено  отозвалось   нужным образом?  Ну, и что с того, что на дальнем конце -  буйство чувств, а на ближнем – сдержанность знаний, умений, опыта? Противоположности, как известно,  сходятся. Уважая оба полюса собственной цельной натуры, мы можем смиренно попросить прошлое помочь нам понять, каким должно быть наше настоящее, а настоящее – в чем мы ошибались в прошлом.
Так в чем ошиблись мы?  Вновь пережив события нашей любви - день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем, - я думаю: не надо было пытаться разлюбить друг друга, не надо было спорить, до каких пределов допустимо самопожертвование и  прочая, прочая, прочая. Надо было просто любить  друг друга так,  чтобы  всяческие  умные соображения, расчеты, обиды («не так сказано, не так услышано, не так понято»)  не имели бы права голоса, отходили  на задний план. Надо было любить, что было сил!
Но разве мы любили вполсилы? Нет, изо всех сил и даже больше! Мы себя не берегли и не жалели.  А жизнь  не  благоволила нам. Наши семьи были обречены и распались, у меня – раньше, у тебя – позже, но мы – не вместе. Почему же так вышло? Наверное, потому, что любовь знать не хочет никаких дру¬гих законов, кроме законов самой любви.  Когда мы лю¬бим, кроме этого ничего не важно.  Есть главное, остальное  приходит -  казавшиеся непреодолимыми  препятствия рушатся, разжимаются тиски безысходности.   Если любовь угодна Богу, она сама о себе позаботится. А любовь Богу угодна, «Бог наказывает тех, кто не знает любви…»   Это Его Божественный цветок,  расцветающий  во мраке земной жизни,  - драгоценный, редкий,  прекрасный.

В  начале июня я закончил рукопись. То ли вопреки разгулявшейся неведомой силе, то ли, наоборот, с ее участием и помощью. Пора было сдавать работу.
«Ваш заказ выполнен, - написал я, нарушая продолжительное молчание, даже мораторий на переписку, по  бессловесному сговору объявленный нами самими. - В каком виде Вы хотели бы его получить (e-mail, флешка, распечатка?) Доставка – «из рук в руки». Где, когда?»
Ответ  прозвучал царственно, достойно солнечной Львицы, которой ты и была: 
«Во-первых, почему заказ? По-моему, это Высший Разум в моем лице руководит твоим творчеством! Заметь, спустя 40 лет он снова «организовал» нашу встречу, чтобы  я подсказала тебе направление в твоей писательской деятельности. По-моему, это никак не заказ, а голос Разума…»
Вот уж  «Я царствую, значит, Я права».   Улыбнувшись, я набрал ответ:
«Что до Высшего Разума, то у него есть к нам претензии».
«У Высшего Разума  претензии ко всему человечеству. Я полагала, что ты поймешь, о чем это я…»
«Ну, ты и Львица!»
«Да, ты просто не успел меня узнать!»
И – тут же:
«Разбила баночку об раковину, все пальцы в стекле. Поэтому забыла, что ты спрашивал? Напомни!»
«Ты считаешь, что на Водолеев можно давить, как давят Львицы?»
«А я думала, что ты спросишь, не поранилась ли я?»
Вот ведь интересно: эта самая старая, самая лучшая, самая азартная, самая трепетная, самая волнующая игра на свете, в которую играют и в  девятнадцать,  и в тридцать, и в семьдесят  лет, в сущности,   одинакова  для всех возрастов. Единственная разница в том, что у всех, так сказать, свои «кубики» -   используется разный материал, соответствующий возрасту, и  выбираются разные территории.. В девятнадцать  - пространства романтического поиска, в тридцать - чертоги страсти с  непреодолимой тягой тел, превосходящей взаимное стремление  душ, а  в семьдесят можно щегольнуть посвящением в замыслы Высшего Разума или подразнить ссылкой на астрологические премудрости. Ах, вы Дева?.. Вы, должно быть, совершенно неприступны – ведь Дева такой строгий, такой чистый, такой логичный, такой аккуратный знак!.. (А еще – занудный, медленный,  приземленный,  въедливый и прочая, но это – про себя…) Либо наоборот:  ах, вы Дева?.. Ну, знаете ли,  ваши представления  о красоте, о любви - как у классной  дамы в Институте благородных девиц…   Игра в Львицу и Водолея  (в Тельца и Близнецов,  в Овна и Скорпиона, в  Рыб и Стрельца, да вообще в кого угодно – ведь  отличительные черты знаков можно найти в любой брошюрке) как  нельзя лучше подходит для приязненной пикировки – одной из ранних стадий любовной игры.

Ей тысячи, тысячи, тысячи  лет. Больше того – она вечна. Потому что выигрыш в ней огромен. Огромен и бесценен.
Для любви не названа цена,
Лишь только жизнь одна,
Жизнь одна, жизнь одна.
Чудо любви, алхимия любви – не пошлая игра из сети, а настоящая алхимия, читай,  магия – совершенно реальные вещи; то, что они реальны, не осмелится отрицать ни один самый  прагматичный прагматик или самый отъявленный циник. Разве не фантастика, не чудо, не алхимия, что чужие люди, не имевшие ни малейшего представления  друг о друге, вдруг оказываются связанными  прочнейшей связью, без которой  жизнь для них – уже не жизнь?!  Связью, которую не может разорвать  ничто на свете, кроме смерти?!
Так что же  она такое,  любовь? Я не знал ответа. И не встречал ни у кого из мудрецов, поэтов, художников мира того единственно верного, который бы меня устраивал -  пронзительного и мудрого, загадочного и ясного, проникновенного и прозрачного, сбивающего с ног и поднимающего до небес… Когда вы достигнете конца вашей жизни, должно звучать в нем,  единственное, что будет иметь какое-то значение, – это та любовь, которую вы отдали и получили.  Потому, что только ее вы сможете взять с собой в своем путешествии в следующий мир. И потому, что она - единственная ценная вещь, которую вы оставите в этом мире.  Потому, что мы легко переносим  любые трудности  и  испытания, но не в силах перенести жизнь без любви. Потому, что любовь – это величайший дар в жизни. Потому, что она придает жизни смысл. Потому, что именно благодаря ей стоит жить…

…Устав ждать отзыва на рукопись, которую ты читала уже вторую неделю, я  хочешь, не хочешь,  смирился с ожиданием. Образовалось время подумать, и это было совсем неплохо, да и  ничего другого  мне не  оставалось, разве что посмеяться. Ну почему, почему  тебе ни на что не хватает времени, словно дома у тебя семеро по лавкам?.. Загадка! Хочешь везде и во всем успевать? – однажды поинтересовался  я.  Вернись на работу. «Туда? – чуть ли не с ужасом воскликнула ты. – Нет, никогда!»
Ну, хорошо. Если выдалось время подумать, надо думать.  Искать, что упустил или неправильно истолковал. Ну, не один же я пишу о любви, наоборот, я раньше о ней никогда не писал.  А другие -  писали.  Часто, подробно и объемно.  Больше всего слов    люди планеты Земля сказали и написали о любви. И многое в этих словах– точно про нас…     Вот какого, простите, черта нам с ней надо? Мы ведь рискуем… ну, не слишком, конечно, не жизнью, но  здоровьем-то отчасти рискуем. Зачем нам неприятности с близкими? Зачем треволнения и беспокойство? Зачем?! … Они нам не нужны. Тогда почему не разойтись потихоньку, сохраняя добрую память  друг о друге?.. Да потому, что это отчего-то невозможно. Невозможно  расцепить руки. Потому, что нас  неодолимо тянет друг к другу. Потому, что противиться притяжению у нас нет ни сил, ни желания… Как  сорок лет назад, когда мы почти оцепенели в ожидании то ли прекрасного, то ли ужасного завтра, которое  обязательно наступит…

Листать  в который раз раз свою семидесятилетнюю память оказалось делом интересным и поучительным. Я лишний раз убедился в том, что знал уже давно: тот, кто  пробовал бороться с любовью, неизменно проигрывал. Разве   разумно бороться с самой страшной силой, которая  не знает ни пощады, ни снисхождения? Разве можно противостоять  самой прочной, безнадежной деспотии? Самой мстительной сущности, которая    платит за  предательство смертельным ударом (иногда действительно смертельным)?..  Любовь нельзя разжалобить, нельзя пасть ей в ноги и умолить полюбить тебя, а не другого, а этого другого разлюбить. Нельзя заставить полюбить или разлюбить силой. Любовь нельзя купить или продать.  У нее скверный, часто даже отвратительный характер, и при том она   – самая большая награда. Утрата любви – самая большая беда, сравнимая с потерей самой жизни, и не удивительно, что отвергнутые влюбленные кончают самоубийством…
Так что же она, наконец? Чувство?.. Притом, непреодолимое?..  Страсть?.. Притом, неутолимая?.. Хитрый обман, ловушка природы?.. Притом, тщательно замаскированная?.. Нет, нечто куда более глубокое и широкое – планетарное, космическое. Любовь это – всеобъемлющая сущность.    Самая мстительная, но ведь и   самая желанная.  Самая страшная, но и самая   прекрасная. Самая  демоническая, но и самая  божественная… Вселенская сущность – вот что она такое…     И раз эта сущность  несет на себе отпечаток Космоса и направляется космическими силами (которые мы иногда называем Высшим Разумом, а иногда иначе), она должна иметь космическую причину. Нам за Земле кажется, что она пришла неизвестно почему и неизвестно откуда -  «пришла сама» и  разорвала мозг и сердце, подчинила нас чему-то огромному и  совершенно неотвратимому. Да, любовь приходит к нам сама. Наверно, только так и бывает, только так и должно быть. Ее не приманивают заслугами, не зарабатывают праведностью,  не складывают из заготовленных деталей, как машину, не строят кирпичик и кирпичику, как дом, даже не вымаливают… Она словно спускается с Небес, является  будто ниоткуда, нисходит как  неожиданный дар,  как Благодать… Да, именно так: любовь – это Схождение Благодати, и  нет в жизни момента  пронзительнее и прекраснее этого.
Я помнил   этот миг совершенно ясно, хотя прошло сорок два года. Любовь сотворила для нас чудо  - мы очутились в ином мире и уже не принадлежали этому, в котором на дворе стоял вечер 21 февраля 1975 года и  шел скромный «корпоративный бал». Над нами раскинулся  звездный купол, в который никто не смел проникнуть,  мы были среди остальных, но все же существовали отдельно,  про  нас будто забыли… В нашем пустом и темном  отделе, где мы целовали друг друга  как безумные,  нам тоже никто  не  помешал – ни  у кого, кроме нас, не было доступа в отдельную реальность. То был вечер счастья, ни до, ни после я не испытывал ничего подобного и  никогда  больше не был в таком  благодатном мире  - сияющем,   нежном, ласковом, полным страсти и наслаждения…
Она, любовь, -  вихрились   мои  растревоженные мысли, -   может принести самое  тяжелое горе, а может   подарить самое большое счастье. Но – не всем.  И далеко не везде, где между мужчиной и женщиной вспыхивает известное чувство и возникает известное притяжение. Любовь, о которой  речь, дается избранным. Благодать – удел избранных. Она  отнюдь не обещает  счастья тем, на кого нисходит, а иногда и просто обрушивается, она означает только одно: ваша жизнь  будет отмечена любовью по «верхнему счету», по законам самой любви. А они суровы. Благодать не покидает  только тех, кто принял эти законы, не упустил шанс, кто вытерпел, выстоял, не отступил. Таких не очень много. Вернее, очень мало. Их имена носят памятники из бронзы и мрамора,   литературные памятники, например, пьесы Шекспира, фольклорные памятники, как древние, так и современные, например, греческий миф о Дафнисе и Хлое или голливудская история о Бонни и Клайде.     Стать таким памятником, рукотворным или нет,   значит навсегда войти в число избранных. Цена «настоящей любви» чрезвычайно высока. Те, кто любил,  был любим и хранил верность своей «половине»,   занимают  особое место в культуре и памяти, подобно муромским чудотворцам, супругам  Петру и Февронии.
«Настоящая», «истинная», «подлинная»  любовь чудодейственна. Поцелуй оживляет Мертвую царевну, пробуждает Спящую красавицу;  в награду за любовь Пигмалиона к своему совершенному творению боги одухотворяет Галатею.   И это, да позволится нам предположить, уже не Сошествие Благодати, а Сошествие Святого Духа, замеченное лишь в случаях Великой Любви, когда ее цена – жизнь. Здесь любовь становится инструментом Посвящения  любящих. А дальше, возможно,  посвященным открывается множество тайн Космоса и Бытия, о которых они  не подозревали, скажем, тайна формулы «Бог есть Любовь» во всем своих смыслах – высшем религиозном, высшем эзотерическом, высшем нравственном, высшем поведенческом и даже высшем практическом смысле, потому что «Любовь  и есть  Бог».      
Посвященный Петру и Февронии храм стоит на Воробьевых горах в Москве. Я вспомнил, как в сумасшедшую весну 75-го мы, промокнув и замерзнув в налетевшей снежной буре,  хотели туда зайти… и почему-то оробели. А если бы решились? Даже больше - если бы вознесли к небу молитвы о вечной любви, хотя не знали их и не умели молиться?..   Пошли бы наши жизни  иным путем, сплелись бы навсегда или  бы все-таки  разбежались, чтобы вновь соприкоснуться через  сорок лет?..  Над нами тогда раскинула свои покровы Благодать, мы, неизвестно за какие заслуги, видимо,  прошлые, забытые в этой жизни,  были допущены в  круг тех, как говорил Гельвеций, самых совершенных душ, которые должны лелеять на Земле дар небес - любовь…

…Так если любовь есть Схождение Благодати, то, может быть,  все дело именно в ней? Божья Благодать абсолютна, она не допускает сомнений, не подлежит обсуждению или отмене, она  просто не может быть иной. Она  нисходит нечасто, потому, что Дар Богов не дается часто.  И кто знает, не проводится ли перед сошествием специальная тайная, без их ведома подготовка отобранных пар к особой миссии по особой программе?  Кто знает, не подвергают ли их проверке, даже испытаниям? В миру, на Земле, должны быть «маяки», пары, осененные  этой благодатный любовью. Эта любовь не проходит, не кончается даже после смерти  одного из любящих. Разлюбить друг друга они не могут. Ни в жизни, ни в смерти.
Надзор  за   допущенными, осененными Благодатью, должно быть, очень строг. Упустивших шанс, не прошедших экзамен  безжалостно изгоняют.  Можешь потом сколько угодно авторитетно заявлять, что никакой «настоящей любви» не бывает, что, мол, захотим – купим. Это все слова, нужные, чтобы замаскировать синяк под глазом (фигуральный, конечно), которым отмечены  все «разочаровавшиеся». Этот «синяк», лучше сказать,  отметина остается на всю жизнь. Тебя готовили в избранные, а ты оплошал. Снисхождения не жди. Тут дается одна попытка. Только одна!
Был у  нас шанс прожить какую-то иную жизнь, чем та, что мы, прожили?. Был, был!..  Останься  мы друг с другом, многое пошло бы иначе.  Другая жизнь – это дети, которые могли бы появиться, а теперь уже никогда  не появятся. А ведь у нас сейчас были бы взрослые дети… Смог бы я обеспечить семью? А почему нет? Я могу и умею очень много работать. Все устроилось бы!  Как устраивается  у тех, кто слушается голоса сердца. У них в конце концов  все складывается. Вопреки непреодолимым, вроде бы,  препятствиям. Вопреки всем  неблагополучным обстоятельствам… Ведь Небеса не хотят жертвы, для них «важнее труд и постоянство»… Другая жизнь – это другие реки и города, другой дом, другие друзья и недруги, другие болезни, другие радости и боли, другие поезда, другие книги, другие языки, другие осени и весны … Но ничего этого не было. И никогда уже не будет. Это почти невыносимо – сознавать, что по нашей собственной  вине  загублены варианты судьбы, которые, быть может, тщательно подбирались и выстраивались для нас на небесах…

…  Ты ответила, когда июнь уже перевалил за середину.    Мне сразу стало легче – теперь  нас опять двое, а вдвоем стоять перед судом прошлого  куда легче, чем одному.
«До сих пор не могу отойти от потрясения, испытанного во время чтения. Чувствовала себе обнаженной, будто  с меня сдирали кожу! Сердце сжалось и до сих пор не разжимается. По-моему, это можно печатать  только под грифом «Совершенно секретно». Наверно, я зря втянула тебя в это действо – у тебя ведь тоже  нервы не железные. Вряд ли это можно было вскрывать, как и могилу Тамерлана! Пытаюсь прийти в себя и прочесть еще раз. И подумать, что с этим делать дальше!»
Над вопросом «Что делать?» я думал не одну неделю.  Спрятать на дно архивной тумбочки, вычеркнуть из оборота? Или же поступить не по шаблону, к которому мы с ней, дети советской эпохи, невольно склонялись, а вопреки «запретительному» началу? А именно, завершить повесть и, благословив, выпустить в информационную вселенную, то есть если и не в вечность, то в какие-то близкие  к ней пространства.. Тем более, что она, появившись  на свет в электронном виде, там уже присутствовала. Прошлое, настоящее и, кто знает, будущее ныне имели  виртуальную ипостась. Сорок лет назад такого не было. А теперь энергия текстов   свободно гуляла в мире, проникая во все его поры. Ее можно было усилить или ослабить, а говоря языком Фрейда, сублимировать – успокоить  и  умиротворить, погасить ее активность,  преобразовав  преобладавшие в ней эмоции в  чувства другого знака,  те,  что наполняют  музыкальные аккорды, картины,  поэмы, короче,   артефакты, создаваемые силой творчества. Силы для этого находились «под рукой», в  том  же  клубящемся источнике, с которым  я работал с весны Какую-то часть энергетического запаса былых времен я уже растратил, но основная все еще бестолково носилась по миру.  Она  ждала превращения  в  иные - позитивные, конструктивные формы, как и происходит  повсюду на белом свете. Нереализованная  по прямому назначению сексуальная энергия используется для других сущностей и форм. Она переливается в скульптуру -  в изваянную Пигмалионом Галатею, в музыку «Лунной сонаты», в «Незнакомку» Блока, в пьесы, романы, в танец  «Лебединого озера», в Висячие сады Семирамиды и в Тадж Махал, даже – и наверняка – «в пароходы, в строчки и в другие долгие дела», но про это нам известно мало, никто не занимался исследованиями такого рода, а жаль!..
Если бы любовная энергия не сублимировалась, ее бесчинства  давным-давно превратили бы цивилизацию  в руины. В мире, по-видимому, ее чересчур много. Но она, к счастью,  поддается преобразованиям и  не разрушает, а, наоборот, созидает окружающий нас рукотворный мир. Может быть, так и задумано?  Ведь, если вдуматься, цивилизация полнится памятниками, исходным «материалом» для которых  послужила именно любовная энергия. Любовь, овеществленная в них, стала  бессмертной.

- Я написал не обо всем, - сказал я, когда мы, наконец, предстали перед судом прошлого. – Не написал о нашем грехе. Ведь на нас с тобой грех! Тяжкий… Поэтому нас должны были наказать. И наказали…
- Я тоже так думала, - неожиданно легко согласилась ты. – Как тебе кажется, за что? За то, что начали, когда не надо было начинать?.. За то, что не остановились,  когда надо было остановиться?.. Или за то, что…ну… отказались, замуровали?.. Хотя и не убили, нет, только придушили…
- Рождение любви – это Божья Благодать,   а Благодать не может быть грехом…Значит,  за то, что «замуровали», да еще и «придушили».
- Ну да,  началось  все это само… И продолжилось само…
- Да, как бы без нас. А мы   - не сохранили. И за этот наш грех  мы уже расплачиваемся… И ладно бы только мы. Но ведь платят еще и наши дети!
…Именно это я и имел в виду, говоря  месяцем раньше в полусерьезном- полушутливом споре, что «у Высшего Разума есть к  нам претензии». «Высший Разум» (или как ни называй эту силу) просто не мог не предъявить счет тем, кто не сумел оценить Дар Небес. И предъявил.  Причем, по-видимому, уже давно.  Почти сорок лет назад. Наказание легло  на  наши семьи, а значит, и на  наших детей. До нашей февральской встречи я не сомневался, что рано или поздно встречу тебя в парке с коляской, потому что не представлял тебя    вне окружения внуков. Но твой сын - а  ему уже перевалило за сорок – так и не обзавелся семьей, не родил своих детей. Как и мой, тоже разменявший пятый     десяток.   И, насколько я понимал,  ни собственных  семей, ни детей у этих приличных, нормальных, умных, но каких-то неприкаянных сорокалетних мужиков  не будет до тех пор, пока не  будет искуплен родительский грех и развязан кармический  узел.
А если попробовать сделать это самим -  специально и  осознанно?  Если не развязать, то хотя бы ослабить узел, смягчить наказание?  Хотя бы настолько, чтобы стало реальным  рождение внуков?..  Нет, я не думал  поднимать мятеж, нарушившим предначертания Небес он не разрешен, но могли же  мы обратиться с мольбой,  со смиренной просьбой о милосердии? Вдруг мы имели право о нем попросить?   Ведь наша love story    с самого начала и до самого конца была далеко не благостной, наоборот, очень жесткой,  чуть ли не предельно суровой.  «Да» - «нет», компромиссы не  допускались… Если запрет на встречи,  то почти тюремный, если запрет на ласки, то почти монастырский… Да, так оно и было. Вся наша story  стояла перед  мной во всей своей радости и муке. «История любви, прекрасная и злая, взамен самой любви в ночи явилась мне…» Это правда - прекрасная и злая!
А что? Попытаемся?!. Но – никаких чрезмерных надежд, никакого скепсиса, никаких насмешек, никакой иронии. Спокойствие! Надо запустить процесс. Как?..    Для начала поняв, каковы могут быть   пути искупления. Что надо для этого делать? Что могло быть нам в помощь? Покаяние, молитва, исповедь, светлая любовь… Покаяние в чистом виде, пожалуй, не подходило, оно имело привкус вины, а вина тут на каждом и не на ком конкретно.    Поэтому поместим покаяние внутрь  исповеди,  откровенной  настолько, насколько  это возможно. Исповедь,  к тому же,  должна  включить не только покаяние, но    и молитву о прощении – искреннюю, пусть даже не каноническую, а вольную, «своими словами».      Смущаться того, что наши самые искренние молитвы не могут быть  совершенно, до предела   покаянными, не стоит.  Молиться так  дано немногим. Праведникам. Чистым душам. Возможно, святым, если они должны так молиться.
…- Нам, кажется, дается шанс развязать узелок, - сказал  я в  очередную краткую встречу.- Шанс – общий, на двоих. Но ведь и узел у нас общий, на двоих. Мы должны искупить наш общий грех вместе, один я не справлюсь, моей исповеди недостаточно… Ты говоришь, она едва не сбила тебя с ног? Так и надо. А твоя исповедь должна сбить с ног меня… Правила, как мне кажется, тут простые: не оправдывайся, не обвиняй, ни о чем не жалей, не помни обид. Настройся на предельную честность, терпимость. Выказывай мудрость и воспламеняйся любовью. Той, признаваясь в которой, говорят – «люблю тебя светло»… Месяца тебе хватит?      
Через  неделю  смутные сомнения  заставили меня уточнить некоторые детали. Показалось, мы так и не  поняли до конца, что такое «любить светло». «Светлая любовь» - это, наверно, любовь, очищенная от корысти, неравенства, похоти, от обидных, несправедливых, злых слов,  которые любящие порой говорят друг другу в сердце своем?.. Так? Пусть будет так, все равно иное нам не ведомо. 
- Как продвигается исповедь? -  спросил  я напоследок и услышал:
- Никак. У меня нет энтузиазма на этот счет.
- Энтузиазма и у меня нет. Я просто должен довести это дело до конца.
- Я думаю, ты недооцениваешь опасность.
- Опасность? Какая тут может быть опасность?
- Я как женщина ее чувствую. Мужчины  иначе смотрят на ситуацию.  Как охотники…
Самое время было сказать себе: Господи, дай мне силы делать то, что должен, а пуще всего -   научи меня верить, надеяться, молиться, терпеть, прощать и любить!
И я сказал.
Но…  Что  тебе показалось? Откуда взялась опасность? С какой стороны она наползала? Какая фантом померещился? Неужто тот, житейский, расхожий - мужчины коварны и опасны, они,  в силу своей природы, склоняют женщин к измене, то есть поступают как охотники, невольно превращая их в жертвы? Стало быть, я играл роль охотника, а ты – жертвы?.. Могу сказать в ответ – куда там!  Охотника в нашей истории снова не было. Как и сорок лет назад.  Были две жертвы.

… Твоя  исповедь, как и было обещано, появилась через месяц.
«Так как же это все случилось?
Нечаянно, негаданно, нежданно…Просто свалилось с неба,  вопреки сопротивлению души, сердца, разума… Это не допускалось ни воспитанием,  ни принципами. И вдруг!..»
Привести  ее целиком  я не могу. Она написана по моей просьбе, но обращена к Богу. Могу  лишь кратко пересказать кое-какие  моменты.

Вот  первый осмысленный,  не скользящий, а запоминающий взгляд (хотя я работаю в отделе уже два месяца!): «Какой страшный!.. Лохматый, длинноволосый…» Тогда тебе, естественно, «и в голову не могло  прийти, какую роль в  твоей размеренной жизни сыграет этот страшный, лохматый, неизвестно откуда взявшийся новенький!» На следующий день, правда, он предстал в образе «аккуратно подстриженного и опрятно одетого молодого человека». Второй взгляд милостив: «А он, оказывается, ничего… К тому же, и не дурак…»
«Из чего, откуда и как  возникает  симпатия между людьми? Сейчас принято считать, что это химия. Или проскакивающий вдруг разряд между  глазами вроде электрического – один взгляд равноценен удару молнии.
Иногда говорят: ну, что он (она) в ней  (в нем) нашел (нашла)? Действительно, что? Окружающим, которых не пробивала эта молния,  непонятно. Но как быть тем, кого пробило, а не должно было пробивать? Как с этим справляться?  Что конкретно, какие   флюиды  вызывают в нас такие сильные чувства к человеку, что мы забываем о его  сущности или о возможных последствиях  общения с ним?»
Кому адресованы все эти вопросы? Ведь  ты могла  догадаться, что им суждено остаться без ответа. Себе? Мне? Богу?... Летом 1974 года   тебе «уже  двадцать восемь!»  У  тебя есть муж - хороший добрый человек, есть двухлетний умненький сынишка. Есть работа в хорошем коллективе. Но появилось внезапно что-то еще. В голове, в душе, в сердце. Откуда оно взялось?  Как такое возможно? Зачем? Все это  тебе категорически не нужно!.. Ты прислушиваешься к себе и с удивлением обнаруживаешь, что присутствие «новенького»  в их коллективе  тебе небезынтересно. По утрам, когда   ты в отдельском мини-гардеробе поправляешь  прическу у зеркала,   всегда видишь   его отражение и отмечаешь взгляд в свою сторону. Иногда он  здоровается с тобой  через зеркало, и тогда улыбка смущения  появляется  на его лице. И это веселит тебя: похоже, что и этот субъект  попадется на  твой крючок.  Ты и представить себе не можешь, что и над  твоей головой  уже завис крючок, соскочить с которого будет невероятно трудно.
И снова – безответные вопросы: «Так что же такое должно произойти, чтобы возникла эта невидимая связь   между людьми, заставляющая их терять голову?  Какие невидимые внутренние  молнии  воспламеняют сердца людей, да так, что жар от этого огня чувствуют окружающие? И что за невидимые  силы раздувают и подпитывают этот огонь?»
…Осень 74-го. Ты  начинаешь понимать: «Что-то случилось, что-то тревожит, отвлекает от дела, от нужных мыслей». Пытаешься  найти причину своего, как  тебе кажется, необоснованного беспокойства. И  снова всплывает  мысль -  неужели новенький?  Это заставляет тебя  насторожиться. Да, очень похоже ,- это новенький. Ну, и что же он такое? Ну, интересный и остроумный собеседник, ну,  прост и в то же время сдержан в общении. Ну, и что из того, что он все чаще смотрит в  твою сторону?  Ты нравишься и другим мужчинам отдела,  ты это знаешь, да они и не скрывают  своей симпатии, наоборот, всячески проявляют ее. И все они знают о твоей   неприступности, к тому же – муж, ребенок, здесь не на что надеяться…
Неприступность, муж, ребенок – ты защищена от глупостей, вроде  так называемого «флирта». Но разве запретишь себе испытывать «состояние подъема, безотчетной радости в душе, возникающее, когда чувствуешь хорошие, добрые чувства к человеку, и этот человек, видимо, тоже хорош, раз вызывает в твоей душе такой отклик, что хочется летать… Ура! Происходит  что-то прекрасное!..  Но нет, «ура!» отменяется.  Оно уже не для тебя. Ты замужем и уже не девочка.  Ты несвободна, у тебя обязанности перед семьей. Ты ведь была и должна быть верной женой. Значит – выкини эти мысли из головы. Разве можно давать волю своим  чувствам  к кому-то, кроме мужа? Нет, это табу!»
«Так что же тогда со мною происходит?» - с тревогой думаешь ты.  Все-таки не убереглась от «флирта»? Но разве можно назвать «флиртом» то, еще безотчетное, состояние, когда две души рвутся  наружу, тянутся друг к другу, ищут  прикосновения и отклика?.. Тебя  понимают, мысли, взгляды, слова – все похоже. Наверное,  так цветок,  сидящий в пересохшей земле цветочного горшка, вдруг  корнями чувствует живительную влагу в поддоне – наконец-то полили!
«Когда родственные души  находят друг друга, то им хочется общения. Вдруг обнаруживается, что здесь есть поддержка, точка опоры.  Оказывается, очень важно  иметь эту точку – чувствовать, что ты не один в мире,  есть еще такие же, похожие на тебя люди. И ты сначала взглядом ищешь поддержку похожего на тебя человека – а так ли, как  ты, он реагирует на то, что для тебя важно? А потом – неосознанная  благодарность за сходство в оценке.  Так постепенно вызревает  в тебе чувство приязни к этому человеку, желание большего общения. И бесконечная радость заполняет душу, если чувствуешь, что ваши ощущения, взгляды, оценки событий совпадают. Пазлы сходятся! И чувства, возникающие от этого схождения, вызывают взрыв эмоций!
Но, может, это и есть любовь?»
Да, и это. И многое другое.  Любовь – это  еще и бегство от одиночества. Или, сказать помягче, уход.  У меня – стремительное бегство, у тебя – неторопливый уход. «И вот два одиночества встретились». Встретились и, когда могли,  не желали расставаться даже на пять минут.  Мы с тобой все время оказывались рядом. На  своих рабочих местах в отделе. По дороге в столовую.  За обеденным столом. А потом – и после работы, по пути  к троллейбусу. Сначала, дойдя до нужной остановки,  мы прощались и расходились, но постепенно маршрут удлинился до Самотечной площади и в конце концов   дотянулся до Театра Советской Армии, до сквера с его скамейками… Ты оправдывалась тем, что в таких прогулках по воздуху в сопровождении сослуживца нет ничего страшного, ведь так мало бываешь на улице… На самом деле мы оба уже все понимали, но молчали, так что вопросы не отступали, просто они стали иными. «Нам хорошо друг с другом,-думала ты, -  а  откуда берется это «хорошо»? Ведь совсем недавно  этот парень вызывал во мне    если не полный негатив, то уж полное равнодушие точно. Что же теперь притягивает   к нему? Голос? Да, голос – теплый, приятный… Нет, что-то другое. Что-то изнутри. Наверно, то. что называют внутренним содержанием. «Огонь, мерцающий в сосуде»?.. Ох, что-то не то мы с тобой делаем. Хотя еще ничего и не делали. Но запретный плод все-таки  манит – куда-то   туда, вдаль. И, кажется, мы на пути к нему. Дойдем или вовремя остановимся?!»
И в Ленинской библиотеке, словно созданной для молчаливого труда одиночек, мы тоже сидели рядом. Поначалу вчитывались в научные тексты, делали записи,  составляли конспекты. Но уже  непреодолимая взаимная тяга отвлекала от умных страниц. «В голове возникали вопросы, которые, ну, никак  нельзя было  оставить на потом, необходимо было  задать их непременно сейчас. И тогда на последних страницах  толстых тетрадей для конспектов возникали маленькие послания , адресованные друг другу. Как правило, в шуточной форме, с легкими намеками на взаимную симпатию, но очень дозировано, мы выражали  в вопросах и ответах свое отношение  друг к другу, тем самым разогревая  взаимный интерес все больше и больше. Записи не сохранялись, листки разрывались на мелкие кусочки, о чем в дальнейшем   мы очень жалели».
И на открывшейся тогда в столице выставке  картин знаменитого литовского художника Микалоюса Константиноса Чюрлениса мы бродили, касаясь друг друга плечами. И на работу – так уж получалось - являлись вместе, случайно  встречаясь на подходе к Институту. Или же о какой-то «случайности» давно нужно было забыть? Судьба упорно  нас сводила, толкала друг к другу. Общение становилось все более тесным, а ты все более отчетливо понимала, что «пропадаешь, что все табу могут быть разрушены»- ведь ОН явно отвечал тебе взаимностью. 
На душе у заблудившихся в своих чувствах влюбленных всю зиму щебетали птички. Птички из двух стоящих рядом на подоконнике клеток. Они могли  видеть и слышать друг друга, петь друг другу, могли помахать крылышками -  и все, не более того.  
А зима, между тем,  устремилась к концу. Одним февральским утром, вспоминаешь ты,   я передал  тебе сложенный  вчетверо белый листок. Это были стихи. Две  последние строчки       
…Глаза, глаза – как мартовское небо,
И мартовское небо – как глаза!..
заставили твое сердце вздрогнуть. Душа, как птичка в клетке, замерла, а потом затрепетала, забила крылышками…
Начался рабочий день. Или, может быть, день счастья. Счастья через стенку, похожего на мазохизм  - мы сидели в разных комнатах, словно над нами издевался какой-то изощренный садист.  Как  такое выдержать?
Через день  ты получила от меня новые стихи,  потом еще и еще…  Мы стали переписываться, выплескивать чувства на бумагу. Отношения требовали развития.

Надвигался мужской день. Ты была в инициативной группе, созданной для подготовки к празднику и должна была  сыграть роль женщины-посла Коллонтай, выступающей с поздравлением. По роли   тебя нарядили в длинное серебряное платье из парчи, поверх которого через плечо перекинули красную ленту…
Поздравительная часть длилась недолго. Потом  сидели за праздничным столом. Потом начались танцы. Конечно же, мы были  вместе, рядом,  так близко, как только возможно. Это был медленный танец под завораживающий голос Джо Дассена.  Ты ему подпевала. «Щеки пылали, в голове стучало, сердце билось, как детская погремушка. «Не надо, все испортишь», - шептала ты, но ощутив на своих губах  мои губы, уже не могла  противиться своему сердцу. В глазах снова все поплыло…  Джо Дассен  оказался свидетелем  счастья».
…Так уж, видно, мы с тобой устроены: счастье обязательно сопровождается  раскаянием, будто быть счастливым неловко, неудобно, не положено, будто прилично быть только бедным, несчастным  и больным. Вот и    в этот раз ты не избежала угрызений. В положенный час явились вопросы. По сути, все те же, разве что немного в других одеждах. «Не прелюбодействуй! – гласит одна из десяти христианских заповедей. Разве не так? И в то же время священнослужители утверждают,  что можно подняться  «выше закона». Как?   Только одним способом: взлетев ввысь на крыльях любви.  Но как примирить то и  другое, как  соотнести эти взаимоисключающие  максимы с чувствами живущих на земле людей? Сколько грешников  на свете несет эту кару – наказание любовью, которая снисходит неизвестно откуда как нечаянная радость, как беда, как счастье, как грех?.. Любовь к тем, кого уже любят близкие, а  посторонним любить не положено, - противозаконна. Но если любовь выше закона, то, значит,  все-таки можно любить, не боясь греха? И кто знает, можно или нельзя любить, если она, любовь, возникла в том или ином сердце, не спрашивая ни у кого разрешения, просто поражая ударом молнии? Сколько людей на свете влюбляется в жен или мужей своих родственников, друзей, близких?  Или уже окольцованные кем-то  люди вновь  испытывают этот ужас и это счастье – наказание любовью?

…Самыми тяжелыми днями теперь стали для тебя   воскресенье и праздники. «Они тянулись бесконечно долго, и не было  сил  дожидаться понедельника. Но еще тяжелее  были ночи, когда  супружеские обязанности становились пыткой». А ведь еще три года назад  ты с гордостью надевала свадебное платье – пришел и твой черед расстаться с девичеством. И ведь стояла рука об руку  с избранником во Дворце бракосочетания и приняла от него кольцо на безымянный палец правой руки с обещанием в горе и в радости быть до конца жизни вместе… И что же теперь? Твои губы обжигают горячим поцелуем чужого мужа – грех-то какой! «И  с этим надо что-то делать! Нет больше сил терпеть муки любви и угрызения совести!»
«Но наступила весна – солнечная, сумасшедшая, и угрызения совести подтаивали, как льдинки, сковывающие весенние ручьи». Мы позволяли себе  больше прогулок по весеннему городу, радовались солнышку и друг другу, украдкой целовались.
Сейчас, во времена сексуальной революции, над нами  посмеялись бы – так гробить свое здоровье! Но ты -   читаю я в твоей исповеди – все равно считала себя  грешницей, виноватой перед своей семьей, поэтому ничего больше себе не позволяла, сгорая в пламени своей любви. Изнуренная  собственными запретами,  ты стоически выдерживала  внутреннее нервное напряжение. Но всему есть предел. Ты выбилась из сил.

Однажды осенью  мы оказались  в Сокольниках. Гуляли по парку.  Взгляд привлекло  необычно изогнутое  от самого корня дерево. Это был клен, за счет изгиба наклонившийся  над прудиком, в котором уже плавали его разноцветные листья.  Мы стояли, прислонившись к клену, обнимая друг друга.
- Я пыталась разлюбить тебя, но не смогла…
Мы снова были счастливы.
Но ведь и я пытался разлюбить тебя! Чтобы уйти, освободить, не мучать, не терзать помимо своей воли,  одним фактом своего  присутствия  рядом. Я же видел, как ты сгорала…Что-то надломилось в  твоей хрупкой душе. Уже не было в ней безграничной  уверенности в моих чувствах. «Любая трещина ослабляет  любой, даже самый  твердый предмет, что уж говорить о душе – нежном и тонком инструменте. Наверно, это уже ощущалось.  А опасение  человека  потерять любовь еще больше усиливает его собственное чувство».
…Однажды твой   начальник Светлов  пригласил тебя «поговорить». Вышли в коридор. Светлов собрался с духом и  сказал:
- Слушай, прекращайте вы все это!
-Что?
-Ты знаешь, о чем я!  Весь отдел знает!
- Да что знает? Ничего нет…
- Вот и не надо, чтобы было. Не твой это человек. У него своя жена, а у тебя свой муж есть.  Вот и живите, растите детей. И прекращайте вы все это.
Он сказал еще немало  нравоучительных слов. И, не выдержав,  ты расплакалась. Горячие слезы ручьями текли из глаз. Казалось, плакала каждая  клеточка  твоего молодого тела, так и не познавшего всех ласк, которые могли быть рождены  нашей прекрасной любовью.
«Капля камень точит». Верно. То одно, то другое, то третье – предостережение мамы, намек подруги, разговор по душам с начальником  - все это укрепляло  притихшие было «табу». Сильно окрепнув, они  опять заняли в  твоей душе свое знакомое место. Похоже, наступал конец всему, даже тому, что еще и не начиналось.   

Мы шли по городу после работы где-то поблизости от Садового кольца.  Ты рассуждала о том, что  у  наших отношений  нет будущего, что детям нужны их папы, а не чужие дяди, что «мы в ответе за тех, кого приручили» и прочая, прочая, прочая…
Я вдруг остановился и сказал:
- Я без тебя сопьюсь!
- Не сопьешься! У тебя есть цель – ты должен  стать Человеком.
- А сейчас я что, не человек?
- Прости, я имела в виду  другое – Человеком значимым. Ты должен  правильно распорядиться своим талантом. И  однажды ты захочешь подарить мне свои книги с дарственной надписью. Я уверена, что дождусь этого момента.
Самым трудным оказалось поставить точку в отношениях. И ты ее так и не поставила. Так и не сказала мне того, что  собиралась сказать – что мы должны расстаться. И так и не пожелала  ни удачи, ни просто всего   самого хорошего. Ни тогда, ни потом. Наверно, не хватило духу. Огласить приговор не повернулся язык.
А вскоре  от тебя это не понадобилось. Объявил я. Без слов. Уйдя из Института.

Из отпуска на кордоне  я привез «рекомендательное письмо»  и… надежду. Кажется, был шанс уйти не ради того, чтобы уйти, а уйти осмысленно, не просто сменить  один ненужный мне институт на другой, а сменить институт на редакцию.
Как это ни горько, но любовь со временем  устает от себя самой. Отношения требую развития, но, дойдя до высшего напряжения, до «верхней точки»,  естественным образом приостанавливаются в своем движении . Теперь они должны перейти в другую фазу – более спокойную, наполненную иным смыслом – построением семейного гнезда, заботе о детях… В ту фазу, которой у нас не было и не могло быть. А вот  до фазы  высшего  напряжения  мы, на удивление, все-таки сумели подняться. Мы тогда дотянулись      и до запретного плода, но,   вкусив от него, не испытали радости. Слишком многое омрачало близость.  Слишком много сил мы тратили   на то, чтобы  просто держаться на плаву - физически и психически. Переступить через все преграды, полностью подчиниться требовательным законам любви мы, обыкновенные послевоенные ребята с советским воспитанием, не могли, хотя, я и сейчас уверен, что наша любовь была не рядовой. Тот факт, что мы выдержали  годы очень тяжелого, «тюремно-монастырского»  режима, каких-то прямо садо-мазохистских испытаний не озлобляясь, не ссорясь,  не обвиняя друг друга и  не отрекаясь друг от друга, говорит сам за себя. Этот экзамен судьбы мы сдали. Однако впереди  нас ждали новые проверки.  Ведь «отношения требовали развития» - иного не бывает. Как и в какую сторону они могли развиваться? Путей виделось три. Либо решительно ломать наши семьи и объединяться  в новую, либо  переходить на двойную жизнь ради свободного и постоянного  доступа к «запретному плоду», либо столь же решительно и сознательно сворачивать отношения. Первые два пути не годились. Для тебя они означали катастрофу. Значит, нам был уготован третий. 
Мой отпуск на кордоне стал первым реальным шагом к расставанию.  Я  отправлялся туда – поначалу боясь признаться в этом себе самому – за рекомендательным письмом товарища, вооружившись которым  я мог войти в другой мир или,  по крайней мере, начать осмысленный переход… что, по сути, означало одно –  я ухожу, ты остаешься.                   

Письма с кордона                   

21 августа 1976 года
…У нас в избе жарко топится печка, варятся грибы и черничное варенье. Гудят мухи. Идиллия!.. Сижу и пишу при свечке, электричества нет. Соорудил себя из досок стол и полки, вместо стула – сосновый пенек. Полнейший комфорт.
Очень тебя не хватает. Брожу по лесу – вспоминаю тебя с нежностью. Особенно,  если запою песню, которую ты пела. Тебе было бы здесь хорошо, здесь могут найти приют усталые люди вроде нас. О Москве вспоминаю с ужасом, мне было там очень плохо последние два месяца, но возвращаться придется, и опять будет плохо – замкнутый круг…
В последние годы я нигде не мог приткнуться, нигде не мог задержаться больше, чем на десять дней, если только не приковывала к месту необходимость. Так было и в прошлом году – сначала с лесосплавом, потом я двинул в Красноярск, но там быстро надоело, потом хотел поездить по Сибири, но заранее думал об этой поездке с тоской, потом меня понесло в Москву, потом в деревню – тоска,  хандра…Ну, скажешь ты, поехали, начинается прямо-таки онегинское -
Хандра ждала его  на страже,
И бегала за ним она,
Как тень иль верная жена.
Поверь, мне совсем не хочется «носиться со своей душой», я просто хочу, чтобы ты меня поняла. Я какой-то странный, нелепо устроенный человек: мучаюсь сам и мучаю других.
Ну, а отсюда пока никуда не тянет, здесь  спокойно запутавшимся людям. Тебе было бы здесь хорошо, хотя, воображая тебя рядом в первые три дня, я в душе улыбался. Мы были не одни,  у нас гостили лесники с соседнего кордона, косили и скирдовали. Люди они простые и используют для общения все богатство русского языка, причем, совершенно естественно используют. Ну, а потом  бич здешних мест – комары. Ну, и отсутствие удобств. Я же не знаю, как ты это все переносишь (кроме «богатств языка»). Жизнь здесь напряженная, вся в труде и заботах. Грибов – уймища, ягод – тоже. Природе никто не мешает, никто ее не корежит. В лесу много зверья – медведи, лоси, барсуки, еноты, кабаны, не говоря уж о мелочи, вроде зайцев. Журавли тренируются перед перелетом – выстраивают, рассыпают, перестраивают свои клинья. Кричат, курлычут…

24 августа 1976 года
… Вот так мы и живем здесь, на кордоне же вторую неделю - трое взрослых, один ребенок и кот Федя Взрослые занимаются каждый своим, объединяясь для общих дел или для трапез, ребенок ведет себя так, как и положено двухлетнему существу, а кот  следует принятому у котов таинственному и любопытному  образу жизни. Кот, надо сказать, примечательный. Сатанинский. Напрочь черный, без рыжинки, без пятнышка, с желтыми бесовскими глазами. Он не очень в нас нуждается, но  подношениями не брезгует. Уважает окуней, птичьи потроха. И приходит ласкаться. Сегодня в пять  утра просыпаюсь от какой-то холодной тяжести. На моей груди лежит довольно-таки увесистый Федя  и тычется своим мокрым холодным носом (значит, здоров!) мне в физиономию. И при этом урчит, как трактор. Пришлось дать ему руку, он потерся, потарахтел минут десять и ушел по своим котовым делам. А я посмотрел в окошко – штормит, на рыбалку не выйдешь, взял второе одеяло и снова завалился…

25 августа 1976 года
… Не думай, что я здесь – прямо-таки на седьмом небе. Нет, конечно. По причине старой, элементарной, общеизвестной – от себя не убежишь. Я и не рассчитывал  отключиться, хотел только немного отдохнуть душой и телом, а чтоб отключиться… Не дано.
Я сочиняю тебе письма, когда брожу по лесу, большие, обстоятельные; когда же начинаю писать на бумаге, получается не так, но это всегда.
Я брожу по лесу и все думаю о тебе, о себе, о нас… Вроде бы, все ясно, но от этого не легче, выхода нет. Завязалась же жизнь в такой узел!  Что ни делай сейчас, думаю я, все будет плохо…
И еще думаю: ну, зачем мы друг друга мучаем? Как в последнюю неделю в Москве. Мы в эту неделю не могли смотреть друг на друга иначе, чем через старые и новые обиды и возникшее непонимание,  и в результате только еще больше запутывались. И невдомек нам было, что оба мы страшно устали и выдохлись, что так дальше продолжаться не может и что нужно нашу жизнь решительно ломать, в ту или другую сторону.
Это естественный вывод. Ну, подумай, что у нас за жизнь? Какая-то больная, изломанная, совершенно нездоровая жизнь, в которой почти отсутствует радость. Еще чуть-чуть, и эта жизнь нас добьет. Мы станем опустошенными, безвольными, психически больными полуидиотами. Доходягами!
Я, кажется, уже сломался. «Ломка» началась с конца июня, с твоей болезни. И трещина расширяется, углубляется, потому что я действительно потерял ориентиры, не знаю, куда брести и что делать, не могу найти верный тон в общении с людьми. Самые близкие  мои все время говорят, что  со мной что-то не в порядке, что я делаю все не то и не так. Я  всех вас, мои дорогие люди, люблю, но, быть может, моя любовь выглядит со стороны странно. Поэтому вы всем скопом лупите меня по голове, а я только разеваю рот, как рыба на берегу, потому что нечего вам возразить. Но ведь  и в самом деле что-то со мной не так…
Что касается тебя, то ты сломалась в мае, еще до болезни, болезнь и твоя неважная физическая форма после нее  только обнажили надлом. Думаю, что этот проклятый май мы оба не помянем добрым словом. Хочешь знать, как я это понимаю? Я психовал – но от боли. Увы, я  не ангел, не умею умирать безропотно, трепыхаюсь и раню обломанными крыльями других. А май был после разговора на Пасху, в нашем скверике, на нашей скамейке. Тогда, в конце апреля у меня (ты прости, но я сейчас говорю о своем понимании того, что произошло) был критический момент. Если ты помнишь, я несколько раз пытался  затевать с тобой «серьезные», назовем их так,  разговоры. И вот тогда, на Пасху, ты, бессознательно, не желая и не понимая этого,  подвела  под ними черту, сказав, во-первых, что никогда не будешь счастлива, если твоего сына будет воспитывать другой человек, что мерилом твоего отношения к новой семье будет положение, самочувствие (не знаю, как сказать точнее) твоего сына, и, во-вторых (мне неудобно это говорить), что с моим вторжением в твою жизнь,  в твоей семье, в твоих супружеских отношениях ничего не изменилось.   Помнится, я тебе сказал, что у меня-то здорово все изменилось…
Пойми, я вовсе на тебя за это не обижен, я ни в чем тебя не обвиняю, просто мне больно и горько. Ты поступила в полном соответствии со своей натурой, в которой главное, суть, стержень, как я сейчас думаю,  это семья, семейные отношения и невозможность в них притворяться. С этим, конечно, можно спорить – в теоретическом плане, что я как раз и делал, да что толку?  На практике ничего не изменилось и, уверен,  не изменится. А из того последнего «серьезного разговора» мне нужно было сделать еще один вывод, и я его сделал. Я ясно отдаю себе отчет:  в твоих глазах я не тот человек, который способен создать  семью, в этом смысле я ненадежен. Возможно, ты решила так очень давно, я об этом не знаю, но чувство разочарования, поселившееся в твоей душе, мало-помалу разрасталось и в конце концов дошло до того, что ты обвинила меня в душевной глухоте, приравняв к своему мужу… Помнишь наш прощальный разговор?
Вот так дело и было, как я его понимаю. Мне нужно было тебе сейчас это сказать, потому что вернуться к «серьезному разговору» я не мог, было неудобно, больно, стыдно… Теперь пойми, что я вложил в слова о невозможности для нас ревности, которые тебя почему-то так обидели. Я имел в виду  отнюдь не внешние проявления наших отношений, а если уж им суждено остаться прежними, то ревность нужно загнать  глубоко, чтобы, прости, она не высовывалась. Подумай: могу ли я не ревновать тебя к мужу? Не могу. Но – не имею права, потому что это твоя личная территория, твоя жизнь,  которую ты не хочешь ломать и разбивать, и поэтому я должен ее уважать, поэтому не имею права ревновать или хотя бы выказывать ревность.
А в мае ты сломалась, не в силах больше нести этот двойной груз – семью и любовь, которые для тебя одинаково ценны, но которые нельзя объединить.
Я рад, что смог, наконец, сказать тебе все это, хотя, возможно,  с опозданием. Но раньше, прости, не мог.  Есть преграды, которые трудно преодолеть. Я и тогда, в мае, видел и понимал, что ты на пределе, но наши отношения уже не могли оставаться  прежними. Была, правда, надежда, что нам поможет лето (и в самом деле, два проведенных вместе месяца могли бы помочь), но оно нас тяжело обмануло. И оно уже прошло.
Что же теперь?  Ясно одно: мы не сможем вернуться ни к тому, что было в апреле, ни даже к  началу июня. Что было – было. Будет другое, новое, и нельзя сказать, будет оно лучше или хуже, это вообще не те мерки, оно просто будет другое. Какое? Я не знаю.  Я представляюсь сам себе  слабосильной мухой в паутине. Что бы я ни сделал – все, кажется, будет плохо. Давай хотя бы не мучать друг друга понапрасну!

27 августа 1976 года
… Ну, вот и август на исходе, а с ним  и лето доживает  последние дни. Будь оно проклято, это лето – столько горя! И так мало радости. Я отдал бы все эти три месяца за неделю, да куда там за неделю – за день радости. И вот сейчас я что-то делаю, чем-то занимаюсь, и это все прекрасно, но для меня покрыто дымкой, налетом отчужденности, нереальности, потому что я  делаю это без тебя. Мир засияет для меня всеми своими красками, только когда ты будешь рядом. Получается, что я – человек, обремененный, неполноценный, ибо мне не дано узнать ни мир, каким он может быть, ни себя, каким могу быть я. Мне никогда не хотелось любить так, как сейчас, но именно сейчас это почему-то нельзя. Или обстоятельства (пусть в это слово вместится все внешнее), или моя собственная вина – не умею сделать,  как нужно.
Боги, боги мои, как же мне тебя не хватает! Ну почему, думаю я, почему ты не можешь вместе со мной  нестись  в лодке по зеркальной речке, вытаскивать из воды сетку, выпутывать из нее тяжеленных окуней, метать стог, бродить по лесу, любоваться  грибами среди листьев и мха, смотреть с замиранием на поплавок, слушать  ночную бесконечную  лесную тишину?.. Что за наказание! Все это несчастное лето я отдал бы  за один день с тобой сейчас, здесь. За один не больной день.
Я не рассчитываю на ответ. Получается монолог. Диалог был бы интереснее, однако при нынешнем  положении ты хотя бы слушаешь, не перебивая и не встречая в штыки каждое мое слово, как было в Москве недавно… Было такое? Было, не спорь.
Как ты там? Грустишь ли, думая все ту же безысходную думу, или весела и шаловлива? Я – думаю безысходную думу. И пока  вижу только один  практический шаг, согласен, не ахти какой уж хороший и кардинальный, но, во всяком случае, первый, как выход, пусть и частичный из этих кругов ада. А именно – уйти с работы. Во-первых, потому что эту пытку я просто больше не выдержу; во-вторых, нужно выбираться  из этого болота, что засасывает все глубже и глубже, на твердую сухую почву. Я не знаю (пока – совсем, одни наметки),  куда пойду, ты  понимаешь, что это дело хитрое, надо искать долго, серьезно искать. Сей шаг в значительной мере, конечно, вынужденный. Но он дает какой-то шанс, какую-то надежду, а сейчас – безнадежность. А жизнь без надежды – не жизнь, а мучение. Во всяком случае, я ничего не сделаю, прежде чем мы с тобой этот вопрос не решим. Но узнавать, трепыхаться – буду.
Как мы тут живем? По-прежнему. Труды и заботы, которые почему-то называются отдыхом. Все здоровы, не считая ссадин, порезов, синяков, расчесов. Чувствую себя хорошо, организм не дает о себе знать. Похудел, загорел. Посвежел. Недельная растительность, которую никак не соберусь сбрить, ибо бороды из нее все равно не получится. Грязный. Курю, как извозчик. И ругаюсь, как он (в отсутствии женщин и детей). Давлю комаров. Собираю грибы. Чищу грибы. Сушу грибы. Солю грибы. Варю грибы.  Жарю грибы. Ем грибы. Потрошу рыбу. Пью черный чай. Ем жареных диких уток. Каждую минуту вспоминаю тебя. Скучаю. Думаю. Пишу тебе письма при свечке…
Ну, все…Не знаю, как закончить письмо. «Целую» - как-то… слишком фамильярно, пошло… да и вдруг у тебя вовсе нет желания, чтобы я, небритый и ругающийся, тебя поцеловал?..

1 сентября 1976 года
… Вчера вечером мне пришлось выйти в залив спасать сетку, ее бы снесло штормом, и пока я ее вытащил, стоя на коленях на носу лодки, то, считай, выкупался , а потом едва  выгреб из прибрежной травы… Почему тебя  со мной не было? Вместе было бы легче… Потом бы мы, с мокрой сеткой, пахнущей водорослями,  с двумя  попавшими в нее судаками в носовом ящике, поплыли бы по совсем темной Заблудашке на желтенький огонек избушки…  А сегодня бы разбирали и чинили сетку, солили грибы, бродили по березовой роще. Но все это я проделываю один, без тебя, и все время думаю: где же ты?..
Вот так и живем. Дни пролетают быстро и в то же время  вмещают в себя  много событий, действий, так что и тянутся долго. А вообще-то, подумать только,  послезавтра будет три недели, как мы попрощались, и я по тебе, конечно, соскучился, то есть, вернее, не соскучился, а просто скучаю постоянно. Когда я что-то здесь делаю, то мне хочется, чтобы ты была рядом, чтобы  делала это вместе со мной – ведь это именно та жизнь, про которую ты мне когда-то писала в своей мечте  о «Нашей избушке». А люди? Что ж… Мы не ходим стадом, друг друга не дергаем, не мешаем друг другу, каждый волен заниматься тем, что ему хочется. Ну, ладно, будем считатаь, что это просто очередная «ирония судьбы», которой так богата наша жизнь. Так богата, что «хоть пиши с нее роман».
Я по-прежнему много думаю о нас с тобой, но стал спокойнее, моя «исколотая память стала затихать»  (если ты осилила Булгакова, то поймешь, о ком и о чем эти слова). Очень может быть, что я просто волей-неволей смиряюсь с существующим положением, с судьбой, так сказать.  Судьба против нас, а мы должны быть  за нас, то есть, против судьбы. Но я по-прежнему просто не вижу  никакого реального выхода из этой  «пограничной ситуации», и мне по-прежнему представляется, что, чтобы я ни сделал, все будет скверно. При всех этих осторожных соображениях (вернее сказать, крайне усталых соображениях, соображениях отчаяния) слома – того или иного – не избежать, и чем скорее слом произойдет, тем лучше. Медленная пытка страшнее всего.
В Москве начнется суета, колгота, квартира, которая мне не нужна и которую я уже заранее не люблю, и забродит опять старая тоска, и опять  за неделю  превращусь в того, кем был перед отпуском… Что же нужно будет делать, чтобы этого не случилось?  Не знаю. Знаю, чего надо не нужно делать. Не нужно жалеть, думать, скучать, страдать!  Рецепт хоть куда, только вот не помогает…

5 сентября 1976 года
… Мечтаю вот о чем… Давай попробуем осуществить то, о чем не раз вспоминали, а? Много раз мы с тобой  собирались в лес, да так ни разу и не собрались. Вот приеду, позвоню тебе, отпросишься  на день в библиотеку или куда-то еще – и махнем в осенний лес с самого утра до самого вечера! Я знаю один очень походящий лес. Возьмем немножко еды, разведем костерок, посидим на  лапнике и сухой хвое, побеседуем неторопливо. Давай, а? А то я отчасти стал  лесным человеком, лесовиком,  мне трудно отвыкать от лесного воздуха…
Думаю, что это письмо – последнее. И проскакивает  этак бочком мысль, что, очень может быть, мне больше будет некому и незачем писать такие письма, и ты – последний мой корреспондент, а дальше будет так: жив-здоров,  привет родне, пришли червонец!..

Сейчас, читая эти письма,  я вижу, как мечась между необходимостью и невозможностью разрыва, я отчаянно искал способ соединить несоединимое. Новая жизнь, новое поприще была несовместима с нашим общением. Оно должно было остаться в  прошлом,  а это было немыслимо,  самоубийственно, смерти подобно… Тоскливыми вечерами, когда за окном гудел ветер или по стеклам стучал дождь,  у  тебя звонил телефон. «Я не могу без тебя. Мне очень трудно без тебя», - потерянно говорил я в трубку и слышал в ответ – «Не надо, не грусти.   И перестань пить. Но лучше больше не звони. Так будет легче… Нам обоим…»
«Так завершилась эта история любви, которой  не позволено было  расцвести прекрасным цветком, - читаю в твоей исповеди сорок лет спустя. -   Он и Она вынесли  смертный приговор ни в чем не повинному чувству, возникшему  неизвестно как и откуда, наверное, из какого-то божественного зернышка. Сначала Они радовались волновавшему Их сердца расцветавшему бутону, потом не знали, что с ним делать.
Они боялись нарушить запреты,  боялись греха, но  были грешны уже тем, что впустили любовь в свои сердца.
Дальше каждый шел своей дорогой, где-то в глубине души сохраняя светлую грусть и память о той прекрасной, наполненной юношеской робостью любви. То, что Они когда-то   получили  друг от друга, продолжает действовать до сих пор и будет действовать до самого  конца.  Свет, который Они подарили друг другу,  в Их душах не рассеется никогда».

В самом конце зимы я покидал Институт. Нет, это был будто не я – такими странными казались мне мои проводы…  Я сроднился, свыкся с сослуживцами, ощущал себя частью этого, какого-никакого, а человеческого братства.  Наверно, я долго еще буду говорить - «у нас в Институте», думал я.  Мой стол, мой шкаф, замурзанные стены, голая пыльная лампочка, щербатый пол, в который въелась столетняя грязь, хищно щелкающие паркетины в коридоре, мусор, мутные стекла… И люди, и их хорошо знакомые лица… Я на них порой злился, порой их жалел, но у меня с ними были человеческие отношения, человеческий контакт. Наверно, я их даже любил…
Ни в марте, ни в апреле мне было совершенно некогда предаваться сентиментальным воспоминаниям.  А  5 мая  мы в редакции отмечали День печати. Теперь у меня был свой праздник! В прежние годы я – с известными оговорками – мог считать таковыми День энергетика,  День авиации, День Советской армии… Существовал День работника электротехнической промышленности? Почем нет? Может быть. Смешно…
Я в редакции  уже два с лишним месяца, и -  как, вроде бы, и должны! – первые восторги и страсти прошли, улеглись, как усталое море  после свежего волнения. К тому же, прояснилось мое положение. Обретя четкий статус, я снова мог начинать  торить свой  путь. Он требовал от меня нового поведения, нового образа жизни. А я  пока оставался старым – исполняющим обязанности старшего научного сотрудника в отделе методологии проектирования АСУП. Так что переход в иное качество был только внешним.  Требовалось серьезно перерождаться,   чтобы не волочить за собой длинный  шлейф мутного тумана, который называется прошлым. Душа не должна быть складом рухляди. Нельзя плутать в полумраке, натыкаясь на  колченогую мебель, забредать  в заплесневелые, заросшие паутиной  углы… К свету, к свету! Пусть протянет сквознячком!..

В таком настроении я в начале лета  заскочил в Институт – об этом просил Олег Судаков, совершенно искренно мне обрадовавшийся. Ему меня явно не хватало, он сражался в одиночку, варился в собственном соку.  Уговаривал  помочь ему с редактированием доклада на Научно-техническом совете. Я согласился.  Почему? Ведь времени  мало, а дел много… Да затем, что нужно тренировать мозг, нужно  не забывать науку… А художественную литературу – по боку! Некогда.  По крайней мере, сейчас.
Зашел в соседнюю комнату.  Грустные Маша, Елена… И ты.  Разговор все о том же – отдел тонет, надо  искать твердь. Какие тут могут быть критерии выбора?
- Может, просто искать поближе к дому? -  предлагаешь ты. -  Почему бы нет?..
Меня вдруг подхватывает  какая-то злая волна, и я, неожиданно для самого себя,  жестко заявляю:
- Ну, если  нет  грамотных, серьезных критериев,  выбирай ближе к дому!
Наверно, ты ждала от меня чего-то другого, но  сосуд нежности,  наглухо
закрылся, едва я  появился в этих старых стенах. Я и сам подивился резкой смене настроения.  Отчего? Непонятно… Все тут было, как прежде, ты тоже выглядела точно так же, как год назад, как зимой, как весной… та же  поза, те же интонации с претензиями, та же уверенность в своей неотразимости, исключительности (эта женская черта всегда была была в тебе сильна), то же кокетство, не очень здесь уместное…
В тот день я увидел тебя  словно в резком холодном свете. И, наконец, расстался с тобой, чего, пусть формально,  никак не мог сделать раньше. Оборвал связывающую нас нить. Видимо, пришла пора…  А потом были целых сорок лет случайных встреч, необязательных поздравлений.  Они, эти встречи,  прочно  оседали в памяти,  однако не вызывали никаких последствий, словно их единственной целью было напомнить  мне о тебе и тебе обо мне. Я в этих напоминаниях не нуждался. Зачем напоминать о том, кто не уходил и не уходит?   Ты   обитала где-то в тайниках  моего сознания,  время от времени поднимаясь оттуда бесплотным, но на удивление реальным   образом… Думаю, что напоминания были не нужны и тебе.  Но, кажется, по другой причине. Потому что тебе…  

Потому что тебе «спустя десятилетие по закону  сохранения  неиспользованной ранее энергии снова посчастливилось пережить муки любви».
Появился другой ОН. С тем же именем, красивый, сильный,  сразивший  тебя наповал своей энергетикой.  В его присутствии  (заглядываю в твою исповедь»!),  ты чуть ли не теряла сознание.
«Чувства  разгорались стремительно, как  костер, в который подбросили сухие ветки». Энергия, загнанная  тобой     когда-то на дно души, вырвалась наружу.
«История получилась страшная… Распались две семьи. В неполных семьях остались трое, пусть и не малолетних, детей. Могли ли быть совсем счастливыми ОН и ОНА?.. Но страсть и любовь застилали глаза, затуманивали мозги, как дурман-трава.
Они выжили. Но сколько душ близких людей  было изранено ими ради этой сумасшедшей любви!..»
Ты позволила себе это счастье теперь, в сорок лет, на что не решилась в двадцать восемь,  захотела испытать все радости любви, коли уж это выпало тебе второй раз в жизни. «В сорок лет жизнь только начинается», - согласилась  ты с симпатичной киногероиней Алентовой. Это было полноценное развитие  любовных отношений, наполненное всеми ощущениями радости, счастья, восторга!
Так, значит,  это  и есть любовь?! А что же было тогда? Только предтеча???
Ты вспомнила повесть Маканина  с этим названием, которую давал  тебе читать тот «Лохматый», «Новенький» из  «прекрасного далека». Ты решила, что это  была первая ступенька любви,  на которую  ты пробовала встать, но,  наверно, не хватило зрелости души и силы духа, чтобы позволить себе  испытать полноценное счастье… Зато тогда никто не пострадал. Кроме них!
«Так где же Истина? В любви? В вине? В детях? В творчестве? В верности? В вере? В боязни греха? В чем-то еще?..
Никто никогда не даст последнего ответа».

…Здесь сердце мое сжалось и никак не хотело разжиматься. Не от ревности, нет. От горечи и сострадания. Как недавно твое. Да, жизнь может начаться и в сорок лет, если до сорока жизни не было. А начинать в тридцать еще  естественней и лучше.  Десять лет в золотом возрасте – слишком высокая  плата за то, за что большинство мужчин и женщин не платит ничего… Да, хвала смилостивившимся богам!  Но ведь о гармонии семейных отношений  давно знают все,  а психологи и сексологи, без чьих советов не обходится  ни один дамский журнал, еще и авторитетно о ней рассуждают… Но все-таки мало кому удается достичь вожделенной гармонии. Ей, увы, совершенно противопоказана рутина семейной жизни. И там, где гармония отступает под натиском рутины,   вновь появляется  забытое на время «лукошко под елкой». Что поделаешь: гармония – цель, мечта, идеал, а идеал, как известно – существо из иного, идеального мира. 
Но, если вчитаться, обо всем этом ты сказала сама.               

Увлекшись  своей исповедью, ты с головой  ушла в прошлое. Писала урывками, используя каждую свободную минутку, обо всем, что осталось или всплывало в памяти…  А там  сохранились многие яркие картинки из  нашей истории. Воспоминания приходили откуда-то сверху, вероятно, из Космоса, погружение  в прошлое  воскрешало уже испытанные эмоции, переживания, страхи… Было очень интересно, но и тревожно… А ведь первоначально замышлялось совершенно иное!
Первая часть  твоей исповеди уместилась  в общей ученической тетрадке. Вторая   - в тетради  с  картинкой на обложке, напоминавшей  уголок в Сокольниках с тем изогнутым  деревом.
-Тебе этот пейзаж ничего не напоминает? – спросила ты,    вручая   тетрадку.
- Нет.
- Совсем-совсем?! И дерево -  тоже?!
- Ну, хорошо. Сокольники. Но я там не на деревья смотрел.
- Ну, мы же стояли возле него!.. Вот, держи. Но предупреждаю, ты здесь  найдешь  то, о чем  до сих пор не знал. И я не представляю, как ты ко всему этому отнесешься. Но форму исповеди ты выбрал сам.
-- Ты знаешь, почему я ее выбрал… Тут все  неспроста.  Вот читаю одно из писем с кордона. На нем стоит дата – 21 августа 1976 года. А какое число сегодня? – соображаю  я. 21 августа 2016 года! Оказалось, письмо было написано ровно 40 лет назад. Разве такое совпадение может быть случайным?..
- И сама наша встреча – тоже. Много ли в мире подобных встреч?
- Может быть, наша – единственная?! Ну, кто еще вдруг начнет писать какие-то исповеди?..  Скажи, а ты не жалеешь?
- О чем? – не поняла ты. – О том, что мы их написали?
- О том, что так получилось. Сорок  лет назад.
- Нет.
- Почему?
- Потому, что ребенка должен воспитывать родной отец.
- И, тем не менее, ты развелась. Не дожидаясь, когда  вырастет ребенок. Но я о другом. Ведь ты же тогда хотела, чтобы у нас было все?.. 
- Да, хотела. Очень. Но…
-  Ты же знаешь: это все у нас было.
- Уже на излете…
- Да? А мне помнится – в  разгаре… Будь я хотя бы на пять лет постарше, а ты бы  так не боялась «согрешить»,  вышло бы по-другому…
-  Что теперь жалеть?  Случилось, как случилось…  
- А я жалею. У меня ведь потом ничего такого не было. Нет, конечно,  было-то  многое, но чтобы так, как тогда… Нет.
- Мне пора.
-  Опять?
- Опять!
Я смотрел тебе вслед. Вот и ты, того, конечно, не желая, ввела меня на  обманчивый путь. Ты искусила  пониманием, и  я вновь ошибся, решив, что, вот,  наконец, Бог послал мне любимую женщину, которой можно доверить сокровенное, и забыл непреложный закон, гласящий, что  доверять заветное  можно только бумаге, потому что только бумага не предаст никогда…
Ну, что ж…  Пора  и вправду заканчивать наши исповеди. Они произнесены -  написаны и предъявлены городу и миру. Возымеют ли они то действие, на которое смиренно уповаем? Сумеем ли мы помочь нашим сыновьям? Этого мы  не знаем. Мы постарались сделать все, что могли. Теперь наше дело – ждать. И, как всегда, молиться, верить, надеяться, терпеть, прощать и любить.

P.S.
А та, цвета красных кленов, «Осень» все-таки нашлась. Конечно же, в моем «чулане». Пошлю ее тебе, пока не пришла  настоящая  осень. Она  придет в свой срок, чтобы наполнить мир печалью и красотой, которые мне опять не с кем будет разделить.

1974- 2017