ЛЕЙТЕНАНТ СРОЧНОЙ СЛУЖБЫ

Записки «двухгодичника»

Вынужденное знакомство

В жаркий июньский полдень 1971 года  30 студентов-пятикурсников МЭИ, на месяц лагерных сборов превратившихся в курсантов, стояли в строю на гаревой дорожке гарнизонного стадиона, слушая объяснения командира.  Предстояло тренировать подход к начальнику, повороты и отдание чести в движении. Для этого  майор приказал "рассчитаться на первый-второй", перестроил курсантов в две шеренги  и указал каждой паре место для проведения занятий. В течение 15 минут изображавший  начальника  номер первый должен был нещадно гонять  второго номера. Потом им следовало поменяться местами.

Закончив объяснять и показывать, майор куда-то отлучился, а мы занялись шагистикой.  За 5 минут первые номера приказали номерам вторым 5 раз подойти к начальникам, 7 раз отдать честь в движении и  20 раз повернуться  «налево», «направо» и «кругом».    Так что, не дожидаясь срока, вторые номера заняли места начальников, а первые - подчиненных. Ещё через 5 минут 30 человек стали тренироваться самостоятельно. Когда каждый сам себе начальник и сам себе подчиненный, не так тупеешь: нужно и подумать, что себе скомандовать, и выполнить приказ.
Через 20 минут после начала занятий 30 студентов-курсантов с наслажденьем снимали пилотки, вытирали потные лбы, расстегивали воротники, доставали сигареты.  Сколько же, в самом деле,  можно долбить одно и то же!.. 
-Взвод!!! В одну шеренгу становись!!!
Перед студентами стоял взбешенный майор.
Построились.
-На первый-второй-третий-рассчитайсь! Третьи-номера-левое-плечо-вперед-марш!!! Строевым... шагом марш!!!
Натиск майора был стремительным и бурным. Его хорошо поставленный командирский голос подстегивал, словно плетка.    В головах у обескураженных, смятых, лишенных  способности сопротивляться и воли студентов не осталось ни единой мысли.  Только -   левой!!! Левой!!! Левой!!!  Полсотни метров по прямой.
-Крутом...марш!!! - скомандовал майор в конце прямой, прогнал назад, остановил, повернул и приступил к разбирательству. Он видел, что каждый занимался, как хотел. На каком основании был нарушен приказ о проведении занятий парами?
-Но, товарищ майор, - послышались голоса  тех, к кому вернулась способность соображать, - так удобнее...
-Почему был нарушен приказ о проведении занятий парами? Было приказано: 15 минут командует первый, второй выполняет, потом командует второй, первый выполняет. Кто дал вам право не выполнять приказаний?! По отношению к вам я пользуюсь властью командира полка!
-Товарищ майор, ведь...
Нет, студенческих доводов майор не принял и ещё долго говорил об уставах, о взаимоотношениях начальников и подчиненных, пока не остыл. Он был профессиональный строевик, но человек незлой,  взысканий не последовало. При этом он решительно не мог понять, как можно, первое,  ослушаться начальника, пользующегося по отношению к студентам дисциплинарной властью полковника, и, во-вторых, нарушить святой порядок проведения строевых занятий. Майор беззаветно верил в великий принцип армейского разделения труда: один приказывает, другой выполняет, один обязательно начальник, другой непременно подчиненный. Все существо майора - порядочного человека и при том  строевика до мозга костей, «профессора фрунта»,  «военной косточки» - возмущалось при таком грубом попрании основ субординации.
Майор за месяц так ни разу и не поступился принципами, не отдал нам ни пяди армейской     территории.    А вот сержанта-сверхсрочника,  назначенного старшиной курсантского подразделения, удалось оттеснить с занятых им позиций.    В самом начале лагерных сборов этот мужик, какой-то весь измятый и обтрепанный,  потряс всех абсолютно точным цитированием ряда статей Устава Внутренней Службы (УВС),  предписывающих правила  хранения оружия и содержания  отведенных для этого помещений, да и потом не раз удивлял, смешил и раздражал  студентов своей полной неспособностью к самостоятельному мышлению и рабской приверженностью букве Устава. Заметил, что ребята чистят зубы по утрам,  он    выразил на сей счет неудовольствие, подкрепив    свои претензии статьей 336:
"Выполнение правил личной гигиены включает:
-утреннее умывание с обтиранием тела до пояса прохладной водой;
-мытье рук перед каждым приемом пищи; 
-умывание перед сном с чисткой зубов и мытьем ног… "
-В уставе сказано, надо чистить зубы вечером, - требовал сержант.
-Но не сказано, что нельзя чистить утром,- возражали ему.
-Надо вечером,- упирался он и отступился только тогда, когда подвергся нешуточному осмеянию.
Осмеивать майора мы даже не пробовали. Боялись? Вполне возможно.  Не хотели неприятностей, проблем на пустом месте. К тому же, он вызывал уважение. Он, конечно, был существом совсем другой породы, но существом достойным. Да и он не пытался нас сломать, как ломают в армии новобранцев. Так что в наших отношениях с начальником сборов установился своеобразный паритет. Он командовал – мы, разумеется, подчинялись. При этом он жил в своем мире, мы оставались в своем.
На взгляд из нашего студенческого мира армейский мир казался очень скучным. В нем господствовала длинная, длинная, длинная скука. То и дело выпадало свободное время,  потому что занятий на технике, в классах,  на плацу было   на удивление мало, словно настоящей целью лагерных сборов являлась не учеба, а погружение в армейскую среду. За месяц ничему новому все равно не научишься, а вот для того, чтобы пощупать, понюхать армию, попробовать ее  на зуб, месяца достаточно. Хотя именно «пробовать на зуб» было особенно нечего. На солдатском пайке мы натурально голодали. Разговоры в курсантской курилке  вращались вокруг еды: на обед, наверно, снова попадется одно сало, и на завтрак  досталось одно сало, эх, сейчас бы шашлычку под пивко… Самыми мучительными были последние полчаса перед  обедом. Они тянулись бесконечно.
Но вот, наконец, раздается зычный голос старшины:
- Взвод, выходи строиться на обед!
Да все уже вышли! Причем, давно! Это мы умеем – строиться на обед! Никого не надо подгонять!..
Обед занимал не больше десяти минут. Мясо не попадалось.
После обеда вновь  ползло черепахой свободное время – время положенного по уставу отдыха. Три четверти нашего курсантского взвода проводили  его в солдатской чайной, нейтрализуя молоком машинное масло, на котором готовился харч для нижних чинов.
Многих из нас картины армейской жизни привели в состояние шока. Одно дело попасть в казарму, под власть сержанта-сверхсрочника восемнадцатилетним деревенским парнем, другое – уже кое-что повидавшим, отесанным пятью курсами учебы, научившимся думать и анализировать студентом одного из лучших вузов страны, завтрашним образованным специалистом. Этот последний начинал неизбежно задаваться вопросами. Почему армия устроена именно так, а не иначе? Зачем насаждается здесь изнуряющая муштра, примитивная, непроходимо тупая и лживая партийно-политическая учеба? Для чего человека отучают думать, оболванивают, вытравливают, казалось бы, самое ценное – индивидуальность, творческие задатки? С какой целью «стригут всех под одну гребенку»? Как следует понимать тот факт, что люди, защищающие страну, не имеют паспортов граждан этой страны? Мало того, почему солдат бесправен, нищ, и, по сути, является рабом командира, от генерала до ефрейтора, в лучшем случае, рабочей скотиной?.. В моей голове теснились десятки вопросов. Кто мог на них ответить?..

Разрешите   представиться!

Защитив диплом в МЭИ, я надел лейтенантские погоны и отправился в авиационный полк. На два года. Так Министерство обороны СССР восполняло недостаток кадровых офицеров, и не только в авиации. Призывали новоиспеченных инженеров  и офицеров запаса, особенно, молодых, прошедших подготовку на военных кафедрах  технических вузов, но в первую очередь, конечно, вчерашних студентов, не успевших поработать и пустить корни на «гражданке». Поэтому  «двухгодичниками»   стали две трети ребят из нашей группы «Электрические системы».     Вместе с Валерой Смольниковым, моим институтским товарищем, мы  отправились в Ленинградский военный округ и погрузились в армейскую среду.     
Все два года службы я вел дневник, стараясь  отразить в нем  как можно больше человеческих историй, событий, фактов,  деталей, подробностей. Уволившись и вернувшись в Москву, без малого год  урывками –  обычно по ночам –  работал над армейскими записками. Они были опубликованы (и то совсем недавно)  только на моем сайте в Интернете, да я и не ставил целью непременно их напечатать. Со временем они все дальше и дальше отодвигались в прошлое и, наверно, в конце концов после моего ухода  оказались бы на свалке, но я вдруг решил, что называется, придать гласности несколько эпизодов и немного рассказать о моих товарищах по службе, с которыми дружу до сих пор, хотя переписываемся, тем более, видимся мы   очень редко, а с некоторыми я, увы, на этом свете уж не увижусь никогда.
И вот – рассказываю. Изменив, разумеется, фамилии действующих лиц, включая свою собственную, и географию.     Зачем, почему я это делаю? «Теперь армия другая»!  Так говорят, так пишут. Не та, в которой служили мы, «двухгодичники». Судить не могу. Но буду очень рад, если она действительно стала другой. Ту, прежнюю советскую армию, вероятно, жестоко встряхнули  две Чеченские войны, а распад СССР почти уничтожил…  но уничтожил  вместе  со всей гнилью, которая в ней накопилась – глупостью, некомпетентностью, коррупцией, воровством, пьянством, «дедовщиной»… Думаю, никто не ожидал, что  армия возродится, как птица Феникс, да еще так быстро, и окажется готовой к столь серьезным делам, как сирийская кампания.   Но! Пусть даже нынешняя российская армия  резко отличается от той советской,  в которой мы служили, она не может стать совершенно  иной, это противоречило бы природе вещей.   Армия есть армия. Ее назначение, ее задачи, ее структура, организация, все ее прочие родовые черты  остаются неизменными. Закон ее жизни – устав, и этот закон одинаков что для  советской, что до российской армии.
Хорошо. Пусть армия «теперь другая».  И  это замечательно! Но - насколько и  в чем  другая? Что сохранилось, а что ушло в сравнении с 1972-1974 годами, когда мое поколение  носило лейтенантские погоны? Нам этого уже не увидеть и не понять. А вот сегодняшние лейтенанты   могли бы сравнить день нынешний и день вчерашний. В нынешнем они живут и служат, черты вчерашнего найдут в моих записках. Мне кажется, такой анализ должен стать увлекательным делом. А еще, что важно, - познавательным и полезным. Поиск истины всегда  увлекателен и полезен.

Самое    первое

Я  не спеша  приближался к месту моего назначения.     Диковинный тихоходный дизель, сделанный в какой-то европейской социалистической стране, четвертый час.  тащился по древней, разбитой дороге, похоже, построенной еще финнами. Погода стояла на редкость унылая: дождь, туман, холод... После московской апрельской жары я физически ощущал, что забираюсь все дальше и дальше на север. Пейзаж за окном вагона  подкреплял ощущения - деревья уменьшались в росточке, мох забирался по стволам все выше...  Мхом обросли бесчисленные валуны - большие,  маленькие, круглые, острые, гладкие… Север!
Вот и станция. Собственно,   не станция – разъезд. Собственно, и поселка нет - есть военный гарнизон. Несколько  пятиэтажных домов из белого кирпича,  три старых двухэтажных, казармы,  строения, где расположены службы полка, офицерский клуб, десяток одноэтажных финских домиков, столовая, два магазина, гостиница,  где меня поселили...     Вокруг низкорослый реденький сосновый лес, песок под ногами, сырой морской воздух, сероватая дымка постоянного в этих краях в весеннее время тумана, море в трехстах метрах, железнодорожная колея, узкая асфальтовая ленточка, ведущая в ближайший город. 
Я доволок чемодан до штаба (хорошо, что попался солдатик и провел прямо, а то бы я потащился к КПП) и увидел Смольникова  - бравого молодого лейтенанта, слоняющегося в ожидании беседы  с замполитом. Одели Валерку быстро, завтра-послезавтра меня ждет такая же участь. Барахла, говорит, выдают огромную кучу, за два года никак не сносишь!..
Начальник строевого отдела, капитан, меня зарегистрировал и отправил   к замполиту. Пошли вместе   со Смольниковым. Замполит - очень приятный  на вид моложавый подполковник по фамилии Малов с армейской «визитной карточкой» - значком академии – на кителе собрав о нас подробные данные, начал беседу. Конечно же, семейное положение.  Сказал, что через месяц каждому будет предоставлена комната  метров в 12-14, потому что сдается (вернее, уже сдан, но еще не заселен) новый 80-квартирный дом, и в двухэтажных домах освобождается много площади. Разумеется, комнаты он меняет на наше намерение привезти сюда семьи, но не обязательно сейчас, а в удобное время. Холостым комнаты не дают; почему, я пока не знаю. Жилье, говорит, сухое, светлое, есть газ, вода и титаны на дровах. Квартиры на две-три семьи. Только вот мебели - разумеется! -  нет.
Вероятно, на наших физиономиях проступил скепсис: мягко, мол, стелешь... Чтоб с квартирой - и так запросто! Малов снял трубку и вызвал какого-то капитана:
-Тут у меня сидят двое лейтенантов...Только что прибыли... Да, да... Подбери им к маю комнаты во втором или третьем ДОСах... Посуше, у них маленькие дети... Да.
(Еще в в штабе армии, мне говорили: гарнизон один из лучших по обеспеченности жильем. Кажется, не соврал тамошний кадровик!)
Ладно,  поживем - увидим. Но, все-таки, весть если и не слишком радостная (какие радости, когда впереди целых два года службы?), то приятная, потому что гостиница…  Потом, потом, она достойна пера бытописателя!
От замполита пошли к инженеру. Кто он по должности в точности - не разобрал. Майор. Те же вопросы, что  задавал  сперва начальник строевого отдела, а потом замполит.  Майор-инженер нам не понравился. Вял, говорит через пень-колоду, смотрит рыбьими глазами.
-Вы как, выпиваете? - спрашивает и таращит свои выпуклые водянистые глазищи.
Пожимаю плечами.. Что тут ответишь?
-Смотрите... это... а то мы вас отправим на Север...
Молчим. Что тут скажешь?
-В общем, так... Один из вас пойдет в ТЭЧ, другой в третью эскадрилью. Кто из вас любит паять... это... ну, радио там…
Я быстро киваю на Смольникова. Он не возражает, такое впечатление, что он оцепенел. Так решилась  наша судьба -  Валера идет в ТЭЧ, я - в третью эскадрилью.
Покинув штаб, мы еще раз окинули взглядом окружающее, осмотрели друг друга и сказали "Да..."  Но тут же вспомнили рассказы замполита: летом здесь 32 градуса (июль и август), рядом море, лодки, острова, отличная рыбалка, грибы, черника, малина... Вспомнили про обещанные комнаты, ещё раз сказали "Да!", зашли в гостиницу, бросили чемодан, пошли обедать, потом пошли пить пиво в таверну «Зеленая радость» (как мы, в духе Стругацких, тут же окрестили местный «чепок»), потом выпили в гостинице вина, потом кофе, и долго-долго разговаривали, и это было хорошо.
Но…  Как грустно стоять на вокзале и смотреть вслед поезду, уходящему к тебе домой!..

Сегодня,18 апреля 1972 года, продолжили «развлечения». Автобус привез нас в Выборг за 45 минут. От Выборга до Ленинграда ровно 2 часа на электричке. Есть также прямой поезд до Москвы, №32, отходит в 20.37,в Москве в 8 утра.
Выборг - северный, морской, сложенный  из материала  серого цвета, похожий на небольшой слепок с Питера, - засыпал апрельский  снег… Вот и  парикмахерская.  Эх, хочешь, не хочешь, а надо стричься. Желательно покороче. Стрижемся  почти наголо, с перебором,   ибо вчера на наши  шевелюры обращали неодобрительное внимание все командиры и должностные лица всех служб полка.  Это действо, подобно настоящему посвящению,  приближает нас к особой форме существования белковой материи, коей является офицер. Покупаем кипятильник (кофе варить), изучаем расписание автобусов и электричек.    
После обеда (едва не опоздали!) часа два провели в полковой библиотеке. Средняя, книги, как везде, но есть немного хороших. Только совсем нет научных. Библиотека запущенная, книги расставлены беспорядочно. Так и чесались руки привести ее в порядок. Может быть, когда-нибудь доберемся и обнаружим в этих завалах немало ценного. Но, какая б ни была, а скрасит нам жизнь библиотека.     
Гостиница.     Старая, обшарпанная, грязная,  сырая, нет ни горячей воды, ни кухни. Холодно. Смольников, уже обживший здесь койку, говорит - пьют. Постирать негде.
Баня раз в неделю, по субботам.
Столовая - для  технического состава (для летного – отдельная). Кормят хорошо, вкусно и совершенно бесплатно. В столовой опрятно. Ассортимент - 5-6 блюд на выбор. Можно брать добавку, но я пока наедаюсь.

Завтра будет неделя, как я здесь - подумать только, целая неделя и еще только неделя! Дни отчетливо отпечатываются в памяти, вечером можно точно повторить в воображении свой дневной маршрут, всегда есть дела, всегда что-то или куда-то нужно... Люди, впечатления... Но время  течет медленно. Оно отчетливо и при этом размыто. Никогда, кажется, не было таких длинных недель. Никак не приходит ощущение реальности и надежности теперешнего положения: как будто это нечто вроде военных лагерей после  пятого курса, вроде летнего студенческого стройотряда. Ну,  пожил, а не прижился, так собрал рюкзак и уехал дополнительным поездом с Московского вокзала - искать черт-те что черт-те где.
Чувство неустроенности сильно. Ощущение хоть какой-то надежности дает только домашнее,  приехавшее в чемодане, где все подогнано так, будто творили мозаику  из старых, привычных вещей.   

В мой  первый день, когда мы с Валеркой зашли в гостиницу бросить чемодан, на наши голоса, распространявшиеся, очевидно, по всем фанерным боксам пустой в этот час общаги, заглянул парень - маленький, плюгавый такой, в бриджах и в тапочках. Глаза - блестящие коричневые пуговицы.
-А вы что, ребята, новенькие?
-Да.
-Откуда?
-Из Москвы.
-А! Далеко.Тут больше питерских.
-А ты давно служишь?
-Хм...три месяца осталось...
Мы подавленно молчали.
-Куда вас сунули? Третья? ТЭЧ? Нормально. Только в четвертую не ходите: там и командир - дерьмо, и инженер - дерьмо. – Парень взглянул на часы. - Э, мне на службу пора...
Мы завистливо смотрели на закрывшуюся дверь.

22 апреля меня представили на построении в эскадрилье. За день до этого я познакомился с командиром, начальником штаба, замполитом, инженером, начальником своей группы старшим лейтенантом Савиным и двухгодичником Колькой Митяевым, которому тоже три месяца осталось... Все начальники спрашивали, как я отношусь к водке, все вспоминали про двухгодичника  Хорькова, тоже из МЭИ, спившегося здесь и работающего сейчас в Москве грузчиком. Замполит высказался прямо:
-Главное, не пей, и служба у тебя пройдет спокойно, нормально.
Меня вызвали из строя, я вышел и повернулся дюже неловко, затормозившись каблуком на ноздреватом бетоне и накренившись основательно влево. Может, кто и засмеялся, я не видел толком ничего.
День был солнечный, но не весенний: блестящий, как поздней осенью, холодный. Шел последний день какого-то "перевода", все были заняты; меня Савин послал смотреть "живой вертолет", я полез с Митяевым вовнутрь МИ-10. Первый раз я был в вертолете.

Говорят, наш гарнизон – самое приличное место в военном округе.  Прочие -неописуемые дыры; говорят, глушь там, болота, бараки и такая тоска, что хоть вешайся. Так что у нас относительный комфорт, все же сносные условия и культурные центры, хотя и  сугубо местного значения, под боком.

Мое дело – изучать вертолет, "входить в строй" (программа ввода рассчитана на месяц), все остальное меня не касается. Вертолет я совсем не знаю, мы же изучали в институте лишь теорию отдельно взятых приборов, устройств; в лагерях больше валяли дурака, да там, к тому же,  были самолеты. А здесь нужно, чтоб вертолет летал и был исправен, нужно его контролировать и находить неисправности, если они обнаруживаются. Работа, короче, сугубо практическая, опыт важен и практика. Тут сидят офицеры и сверхсрочники, съевшие собаку в этом деле. Конечно, они не разбираются в теоретических тонкостях. Может, они даже не знают, как генератор вырабатывают электроэнергию, но машины у них работают. А это все, что нужно армии.
Когда мы валяли дурака в институте, спихивали разные зачеты и прочее, на военной кафедре (незабвенный майор Кочергин!) с нас драли три шкуры. Тогда казалось,  что военную профессию знаю лучше, чем свои профильные электрические системы, но  после каникул, диплома,  предоставленного военкоматом отпуска (в общей сложности на это ушло девять месяцев) выяснилось, что половина из памяти выветрилась, половина - представляется смутно. Обычная история.

Снег идет вот уже второй день и тут же тает. Серо, уныло. Сидим дома, сиречь, в гостиничной комнатушке, где с трудом умещаются три койки. Наш третий в комнате, летчик,   почти не бывает  - идеальный сосед. Ни разу за неделю не ночевал. Ну что ж, у него тут, как болтают,  две жены; при таком положении дел я бы тоже не стал спать в ледяной гостинице.

Посетили ближайший очаг цивилизации – приморский поселок. Тоже дыра. Зато два книжных магазина. Купили книг. Не скажу, что редкость, но вполне. Чтобы съездить в этот культурный центр, нужно разрешение инженера эскадрильи, в  Выборг - командира эскадрильи, Поездка в Ленинград - уже отпуск, пиши рапорт командиру полка.  Офицеры и прапорщики полка по полгода не бывают в Ленинграде, если только не плюют на разрешения. Мы сегодня так и поступили. Есть в этих разрешениях что-то унизительное или детское - будто на горшочек просишься. А еще это материализация бессильного протеста, смешная попытка   пробить брешь в установленном не тобой, навязанном тебе порядке. Иногда вот взбрыкнешь и не пойдешь на завтрак, поваляешься лишних полчаса, хлебнешь дома кофе – и все… И что же? Да ничего! Только в обед трескаешь за двоих. Благо  на добавку официантки не скупятся.

Мне кажется, я люблю самолеты. Или казалось раньше? Казалось... Серый бетон аэродрома, четкий ритм, волнующие ряды вздремнувших серебристых птиц. Хорошо? Пилоты-асы -  значительные, мужественные, благородные, любимцы женщин, для которых свята дружба, свято небо. Вот один из асов, капитан    Ступин – летун первого класса, тот самый идеальный сосед с двумя женами:
-Ты мне поверь! – убеждает. -  Вот когда ты придешь через два года на гражданку, ты будешь совсем другим человеком. Наберешься.
-Чего? - не понимаю я.
-Ума. Вот увидишь, будешь смотреть на жизнь просто-просто. И к выпивке, и к бабам будешь относиться так - надо,  значит надо. И в семейной жизни тоже просто-просто.
-Не знаю...Может, мое время еще не пришло?
А сейчас - сейчас главное  научиться разделять свою жизнь на две половинки. Научиться выключать мозг и научиться включать его вовремя. Научиться спокойно наблюдать.   

Три дня подряд хожу на стоянку и читаю технические описания. Описания плохие, я привык к институтским разработкам, четким и подробным, а  тут накручено.
Полк летает. В первый раз я выскочил из домика, смотрел, как выруливает, как зависает МИ-6. Митяев лениво усмехнулся:
-Ещё насмотришься...
Скучно. Служба энтузиазма не вызывает. Глупо считать, сколько осталось, когда и двух недель не оттрубил. А я считаю: 22 месяца.

Смотрели в клубе «Пармскую обитель». Когда в первых же кадрах появляется Мария Казарес со своей умопомрачительной талией, зал завистливо вздыхает. Отчетливо, громко.
Вздыхают, собственно, офицерские жены. Что ж, вольный воздух, большие зарплаты, пассивное существование. Позавидуешь талии!

Две недели, как уехал из Москвы.
Вернулся из госпиталя старший лейтенант, на месте которого я сплю. Борттехник на МИ-8. Звать его Валентин Алексеев. За сорок. Потаскан. Лысоват.      Разговорились. В старших лейтенантах ходит пятнадцатый год.
-Стыдно сказать, ребята...Так уж получилось. Сначала в академию не пошел. Потом по комсомольской работе не пошел. Молодой был, горячий, пару раз попал на губу за пьянку, повздорил, ещё поругался, побузил, - ну и не задалась служба.
Семьи его здесь нет, она за сотню километров. Мотало бедного по всему Союзу, сюда попал с Курил. Собирается увольняться в январе 73-го. Говорит, что не чает, как вырваться из армии. Пенсия 150 рублей обеспечена.
Что это они все так ругают армию? Ступин тоже клянет. Однако служит и никаких серьезных попыток  вырваться не делает.
(Забегая вперед. Когда я увольнялся, Алексеев ещё служил, вернее, дослуживал. За два года он успел накуролесить. Сначала слетел с борта за явку к боевому вылету - на ученьях дело было - в невменяемом состоянии, потом - вообще из армии за серию пьянок и дебошей. В марте 74-го должен был придти на него приказ, и с какой-то грошовой пенсией - на волю. Это вместо 150 рублей. Нормальным я его в последнее время не видел. Знакомство наше осталось поверхностным, так как скоро мы со Смольниковым гостиницу покинули, но  стало понятно даже по короткому общению - человек  Валентин скверный, мелочный. Выпьет - сразу куражиться. А вот в шахматы здорово играл!)

У соседей    отгул после учений. Пьют с утра. Нагрузившись, засыпают.  В два часа дня трезвонят на этаже будильники - обед.  После обеда вновь  принимаются пить.  Перед ужином снова трезвон… После ужина – третье действие.     Не можем с Валеркой уснуть до двух ночи. За фанерной переборкой надрывается магнитофон. Иду объясняться.  Зрелище - типичный бардак. Бутылки, объедки. Спят, кто где. Горит свет.     Выключаю магнитофон, гашу свет.

Вечер 2-го мая. Заканчиваются праздники.
Приходит Ступин, заставляет  выпить спирту. Из противообледенительной системы вертолета. Так что это не  совсем спирт - процентов тридцать в нем глицерина, это "ханька" или "ханьяк". Гадость. Сладкая, маслянистая. Правда, глицерин совершенно безвреден, он выбрасывается организмом.
Вчера ходили в гости к сверхсрочнику из моей группы, Игорю Градову. Посидели часика два, поели рыбки сушеной и жареной, посмотрели телевизор. Здесь принимают Финляндию, очень хорошо видно, качество изображения превосходное (финны используют японскую аппаратуру), программа оформлена интересно, со вкусом. Финны показывали нашу первомайскую демонстрацию и американский детектив. Фильм подан очень оригинально: вторым звуковым сопровождением идет запись зрительской реакции, сделанная, очевидно, в крупном кинотеатре. Фильм веселый был - сплошные взрывы хохота. Мы же ничего не поняли - ни английского, ни финского перевода, появлявшегося синхронно в виде текста.
Сегодня обозленный Валерка засел за "Войну миров" на английском, но долго не высидел.
Погода вдруг резко улучшилась, потеплело, посветлело. 30-го днем проторчали на море, лазали по камням, сидели на солнышке у воды. Потом ходили по поселку каменных финских домиков ("Шанхай"), подыскивали себе квартиры. Вечером смотрели кино, посидели в кафе, пошли в клуб на танцы. Я не танцую, Валерка, как оказалось, тоже. Сидели, смотрели.

3-го мая занялся квартирой. Пошел к Малову, говорю: хочу занять однокомнатную квартиру в каменном финском домике, она пустует. "Занимайте ". Побежал в домоуправление и за полчаса получил документ, ключ. Стал жильцом. Выпросил в гостинице кровать и сетку. В квартире есть стол, тумбочка, табуретка. Матрасов и постельного белья не дали, старшина тоже мялся-мялся, но не раскололся. Выдали на ремонт 9 рублей, на них купил ведро, швабру, веник, замок, лампочки.
Два дня после службы выводил грязь и топил печку. Тепло, тяги никакой, печка топилась, что называется, «по черному». Замок врезал. Грязь ещё осталась.
Не ахти, какой угол, довольно запачканный и замусоренный, зато свой!
Зачем полез в эту авантюру? Настоящая дача. Спокойно, отдохнуть можно от службы, отдельная квартирка в лесу, вокруг свой брат, двухгодичник.

18 мая 1972 года
Сегодня «летают полеты», как выражается начальник щтаба полка, большой грамотей. Я бездельничаю, валяюсь в лесу на солнышке, подстелив свою техническую телогрейку. Не совсем, то есть, бездельничаю, продолжаю «вход в строй». Рядом валяются книги и тетрадь. Конспект становится тоньше - то туда листочек, то сюда, а не разбухает от знаний, как ему полагается. Хотя никто меня не торопит, людей хватает, техника работает,"безобразий не нарушают" (опять же он, подполковник Шелест!). Человек я пока вполне, на 100 процентов заменимый. До конца августа, покуда не уйдет Митяев, будет спокойно.
Старожилы считают, что повернуло на лето всерьёз. Бабочки летают. Травку кое-где можно заметить, пробивается потихоньку.
Хорошо все-таки, что целыми днями на воздухе. Загораешь, ветра обдувают, дождики поливают.
Леса тут кругом необъятные. Что ж, почти Карельский перешеек.

С печкой удалось справиться. Научился ее растапливать, и горит она прекрасно. Вчера нагнал жару, как в бане. На зиму потребуется 6 кубометров дров. Это всего 20 рублей. Напилить и наколоть можно за лето самим, в порядке физподготовки.  Сейчас же с дровами смех и грех. Ходить в лес за ними лень, да и какие в лесу дрова? Сучья, ветки, они хороши для костра, а в печке быстро прогорают. Когда иду домой, собираю по дороге палки, доски, чурбачки, ящики. Почти все в округе подобрал. Даже корни сосен выломал, которые торчали. Разделывать все эти древесные отходы приходится ногами. Хороши для этой цели туристские ботинки.

Начфин дал аванс - 80 рублей. Еду в  поселок за будильником. Все дело в будильнике - без него нельзя перебраться домой.

Пришлось вставать в половине шестого утра на полеты. Полеты - это когда совсем нечего делать, если, конечно техника работает. Тогда она  летает себе, а ты сидишь. Я даже уснул на солнышке и проспал час.
Ну, зачем мы здесь нужны? Кому польза от наших дипломов, знаний и прочего? Злость и обида разбирают… Но так – редко. Чаще душа спокойна, она ни в чем и во всем сразу. Белеют ночи, носится вместе с ветром запах черемухи и в лесу пахнет ранним летом, какой-то травой, мятой, молодыми листьями, а чем конкретно - не разберу…

Двухгодичники  - 1

Митяев  держался абсолютно независимо и, как мне казалось, в душе глубоко презирал армейскую среду и людей, с которыми служил два года.
Рассказывал такой случай с капитаном Самокрутовым, техником отряда:
-Неисправность. Я посмотрел -   нужно опрессовку делать, наше все работает. Слез с вертолета, стою. Подбегает Самокрутов: "Ы...ы.. давай лезь, снимай… " (Самокрутов заикается немного). Чего я полезу, говорю, у меня начальник есть, я ему доложил. Он орать. Стой, говорю, где стоишь, или иди...
-Ну, и что было? - удивляюсь я. С тех пор вес Самокрутова заметно возрос, он сейчас потенциальный приемник инженера, и "тыкнуть" ему мало кто может.
-А ничего. Неисправность же не у нас была, это они должны делать опрессовку.
Пояснение: «они» - это группа ВД, вертолета и двигателей, группа голубой крови среди технарей, группа привилегированная. В нашей авиации основными, главными специалистами считаются специалисты по двигателям. Инженер полка, то есть, заместитель командира полка по инженерно-авиационной службе, подполковник - специалист по ВД. Инженер по эксплуатации, второй инженер полка, - тоже. Инженер эскадрильи - двигателист. Техники отрядов - тоже. Начальник ТЭЧ - аналогично... Майоры, капитаны. Между тем, по радио- или авиаоборудованию на весь полк, как правило, один майор, один капитан - начальник соответствующей группы ТЭЧ, а ниже старшие лейтенанты да лейтенанты. В нашем большом полку, правда, по авиаоборудованию было два инженера-майора, один по электронной автоматике и приборам, другой исключительно по электрооборудованию. Вот поэтому, в силу многочисленности своей и узаконенного главенствующего статуса группа ВД всегда "зажимает" и радистов, и "спецов", и оружейников. Чаще препирательства носят шутливый характер, но бывают случаи не шуточные, явно хамские случаи...

Итак, Митяев. Тепло отзывался он только о Кривоносе, величал его Андреем Филимонычем, всем остальным, кому можно, "тыкал", потому что все "тыкали" ему. Ни разу не видел я, чтобы он козырнул кому-нибудь. (Справедливости ради: с командиром полка мы с ним вместе ни разу нос к носу не встретились.) И еще Колька преспокойно нарушал форму одежды, ходил в комбинезоне, когда это было строжайше - приказом командующего армией запрещено.
На работе был не суетлив, основателен, методичен; к концу службы вертолет знал отлично, любил копаться в схемах и сломанных приборах. Сойтись мы с ним не сошлись, он по характеру, по-видимому, не способен был к тесному дружескому сближению, да и слишком мы разные люди оказались. Тем не менее первые три месяца я больше всего общался именно с ним, он и работе меня учил, и о людях рассказывал, и об армии, и о тех временах, когда меня ещё не было в эскадрилье. Но покровительственного тона по отношению ко мне он не взял, не выступал этаким старшим наставником.
Он закончил ЛИАП (Ленинградский институт авиационного приборостроения), коренной петербуржец. Четыре месяца до армии работал.  Приехал в Прибылово семейным (сыну, тоже Кольке уже четыре года), а в армии обзавелся вторым сыном. Единственный из двухгодичников, он сумел получить однокомнатную квартиру в пятиэтажном доме, самую, правда, незавидную, угловую, на первом этаже, но все-таки для двухгодичника это было невероятным достижением! Объяснял он это случайностью: жил, мол, первый год в комната во 2-ом ДОСе, родился второй потомок - и как раз рухнул угол... В такой ситуации, да с семьей, да с новорожденным, не могли не дать ему пустовавшую "хорошую" квартиру.
Был он очень домашним, поклонником телевизора, газеты "Советский спорт" и исторических романов. Я приходил к нему несколько раз смотреть футбол, он ко мне несколько раз за велосипедом. Семью свою Колька звал не иначе, как "семейством", жену - "мамашей" (она звала его "папашей").
При первом же нашем знакомстве он сказал мне:
-На двухгодичников здесь смотрят как на негров... Люди второго сорта.
Он пил очень мало, и на мой вопрос, почему все начальники в беседе с новобранцем вспоминали о горькой, ответил так:
-Здесь пьют все: от командира полка до последнего сверхсрочника. Но нужно пить умно. Если попадешься - будьте любезны, затаскают, год будут вспоминать.
Перед Первомаем мы убирали стоянку. Технология: рассыпались и бродили между вертолетами, собирая бумажки, камешки, щепочки и прочее.  Как раз перед этим наш комэск, майор Барабаш, что-то ляпнул на построении.
- А наш командир большого ума мужчина, - сказал я, цитируя Стругацких.
-Да ты что! – искренне изумился Митяев. - Он же дурак дураком! Смотри, не скажи кому-нибудь, засмеют. Вот Кучер до него был (Кучеренко), еврей-летчик, тот был - командир. Загонял в самодеятельность, в  хор. Я не пою, ну и говорю ему - не пою, мол. Митяев, в армии не бывает "не пою", не бывает, чтобы один пел, а другой нет, говорит.
-Ну и что?
- Ничего. Не ходил я. А остальных "всех до единого", как Барабаш говорит, заставил.
(Забегая вперед: Барабашу никогда не удавалось заставить "всех до единого".)
Митяеву удался ещё один фокус, прямо скажем, уникальный: в течение двух лет он не занимался марксистско-ленинской подготовкой, ни конспекта не вел, ни на семинарах не выступал. Как он ухитрился -загадка.

Забыли Кольку быстро, изредка вспоминали лишь в нашей группе. Он не запомнился эксцентричными выходками, не дал рацпредложений, не оформил стенды, не нарисовал плакаты.  Он спокойно работал, так и оставшись для эскадрильской братии "вещью в себе"...
Как-то я спросил, рыбачит ли он.
-Нет. Скорее всего, из принципа. Когда вокруг только и разговоров, что о рыбалке..,
Он оставил фразу незаконченной. Не привык, видимо, объяснять такие вещи...
Характерно, что даже двухгодичники, в одно время с ним служившие, не все его знали. Зато пьяница  Хорьков был полковой знаменитостью, и вспоминают его часто, очень часто.
У меня был адрес Н. Н. Митяева, но съездить к нему за два года я так и не собрался...

Лето 1972 года

Я уже работаю, хотя официально зачета не сдал. Но - нужно работать, и пришлось плюнуть на все зачеты. Сегодня встал в 5.30   утра на полеты. До часу дня проторчал на жаре, бегал туда-сюда, вертолеты благоухают маслом и керосином, внутри духота и пекло невероятные…Завтра подъем опять в 5.30.     В четверг, кажется, будет полегче- ночные полеты. А в пятницу и вовсе дрянь - классные занятия…
Вот в  пятницу я и проспал зарядку, но на утреннее построение  явился вовремя.     Озираюсь опасливо, встаю в сторонке. И - на тебе!- прямо на меня идет наш  комэск майор Барабаш. Отдаю честь.
Он останавливается и смотрит на меня со странным выражением. Так смотрел бы баран на новые ворота. Наконец, он меня признает, лицо ставится осмысленным.
-Прибыли? – бурчит он с кривой усмешкой. - Надо докладывать...
А перед обедом, когда мы ждали открытия столовой     в тени березок, на отшлифованных задами личного состава валунах,  меня подозвал начальник группы ВД эскадрильи капитан Гриценко:
-Петров, тебе оказана большая честь...Так как ты неделю где-то прогулял...
-Я не прогулял!-- возражаю серьезно. -Я в краткосрочном отпуске был!
В самом деле, Гриценко может и не знать, где я был. Но попал я совсем не в тон, и  вокруг заржали.
-Вот я и говорю, неделю отдыхал. Будешь сегодня после обеда старшим. Солдатами будешь руководить, понял?
И Гриценко скучно объясняет, что это надо вымыть, это - убрать, это - почистить. Слушаю, запоминаю. Один пункт задания меня поражает: требуется перенести кусок парусины размером с половую тряпку из одного конца коридора в другой.  Да я бы и сам перенес… Но, по-видимому, самому нельзя, не офицерское это дело,  погоны не позволяют.
Гриценко не колоритен, слушать его скучно. То ли дело инженер нашей эскадрильи капитан Осинин! Как он орет  "Да…………………..!!!" и хлопает себя по бокам!..Очень здорово у него выходит. Говорят, он способен вдарить оземь шапку и отфутболить ее на десяток метров, но, поорав и устроив матерный разнос, через пять минут успокаивается и зла никогда не помнит.
Ладно. Вот тебе, думаю, и офицерское крещение. Это настоящие солдаты. Своим братом, студентом, и то нелегко командовать, не любил я этого, хоть и на одном языке говоришь, одну кашу ешь. А тут пропасть все-таки: лейтенант и солдат. Страшновато. И любопытно.
Иду после обеда на стоянку."Литературкой" запасся. Они - полы мыть, а я почитаю. Прихожу, а солдаты куда-то собираются. Куда?
-Товарищ лейтенант, звонил дежурный но полку. Пятерых срочно к штабу. В лесу пожар.
Правда -  пожар. И близко, дым виден. Поднялся и пошел туда МИ-8.
Солдат остается двое. Один делает фотогазету, другой чинит замок.     Помогаю парню делать газету. Потом ее вешаем и уходим. Крещение не состоялось. Не вздрючат ли завтра? Хотя пожар есть пожар.

Получил деньги, все сразу: подъемные, зарплату.  Больше, чем командир эскадрильи. Не скоро придется держать в руках  такую сумму, года через два.

Суббота, воскресенье -  тоскливые дни. Вокруг пьют, гуляют, играют в волейбол, отовсюду доносится музыка. А мне словом не с кем перекинуться. Сколько я сегодня сказал слов? С десяток - в сберкассе, с десяток - на почте, с десяток - в столовой, с десяток - дома, сам себе. Не больше пятидесяти слов в день.

18 июня 1972 года
В ближайшее время у нас законсервируют три машины, экипажи уходят в отпуск. По этому поводу высказался Н.Н. Филиппов, начальник группы радиоэлектронного оборудования   (РЭО) нашей эскадрильи.  Самое интересное, сказал он, что все машины полка можно спокойно законсервировать на неопределенный срок, и ничего не случится, и ничего не изменится, и сколько горючего сбережем!
Купил себе ботинки за 9.60. Сиротские, прямо скажем, ботиночки. Приютские. Однако - по форме. Заставили.
Дело в том, что ботинок мне до сих пор не выдали. В апреле черные уже прекратили выдавать, а коричневые еще не начали. Говорят, коричневые, которые отныне положены, нового образца, только в октябре получим.
Покупать же свои я никак не хотел. Из какого-то упрямства. (Я сюда не рвался.  Призвали? Ну так обеспечивайте!)  Изворачивался, ходил в черных технических тапочках,  в туристических ботинках,  в итальянских, сугубо цивильных. Спасало то, что по весне ходили в комбинезонах, а с комбинезоном можно и тапочки напялить. Но вот - лето, жара. Ходим в брюках и рубашках, тапочки никак не подходят. И вопиющее нарушение формы, и просто смешно.
И вот на днях - строевой смотр. Стою в итальянских. Все в черных, а я сверкаю итальянским лаком. Готовлюсь привычно ныть: служу, мол, недавно, не выдали… Но прогуливающийся по плацу майор Мартынюк, замещающий сейчас Шелеста, внезапно направляется прямо ко мне. Зайчик, что ли, от итальянского лака попал ему в глаз?
Мартынюк останавливается передо мной, плешивый коротышка в мундире мешком. На кончике моего языка трепещут привычные оправдания, но он ничего не спрашивает, он смотрит на меня ледяными глазами и цедит:
-Чтобы этих ботинок я больше не видел.
-Не выдали, - затягиваю я песню двухгодичника.
-Ему не выдали, он..., - подскакивает перепуганный Барабаш.
Мартынюк на Барабаша внимания не обращает:
-Вы сколько получаете? А?! Купить и доложить послезавтра!
Пришлось ехать в поселок, разоряться. Докладывать не пошел, конечно, но на следующий день чувствовал себя полноценным.
-Петров, ишь, какие ботинки себе отхватил! Рублей пятнадцать, небось? - засмеялся Филиппов: я сидел в курилке и небрежно болтал ногами.
-Десять! - с гордостью ответил я.

Катится месяц июнь, заканчивается долгий переходный процесс акклиматизации. Процесс сей был бурен, амплитуды максимумов и минимумов велики. Будем считать, что заканчивается. Так спокойнее.

9 августа 1972 года

Плохое настроение сегодня.  Во-первых, получил обходной и уходит Митяев. Он свое отдал, мне еще предстоит. Во-вторых, в приказном порядке собрали деньги на похороны генерала, заместителю командующего армией, разбившемуся на днях на МИГ-17.С офицеров по два рубля, с прапорщиков по рублю. И это со всей армии. В-третьих, утренняя  зарядка. Объявили: купание закончилось, начинаются разные перекладины, бега и прочее. А это значит, что воспитание личного состава будет начинаться теперь с самого утра. И точно, командир третьего отряда капитан Шустрин уже  ободряет  подчиненных возле турника:

 

-Висишь, как мешок с дерьмом. Живей, живей! Жену, наверно, тоже так …?

Подчиненные   молчат, пыхтят,  карабкаются на перекладину. Усердия на то, чтобы подтянуться  хотя бы пару раз, у них  должно хватить.


Раньше к институтскому значку, "поплавку", я относился  спокойно, даже безразлично.  Подумаешь, высшее образование!.. Никогда не стал бы в Москве носить «поплавок».
Здесь же «поплавок» превращается в своего рода символ. В знак качества. В визитную карточку «двухгодичника». Им гордишься, ей Богу. О нем не забываешь. Он и впрямь – поплавок, спасательный круг. Он не дает утонуть в этом болоте.

Прощаясь, спросил Митяева:
-А если бы предложили тебе должность  инженера полка, остался бы?
-Нет. - Спокойно, как о давно и бесповоротно решенном.
В самом деле: инженер полка по нашей специальности - майор. Под- полковники, полковники тем паче, единицами представлены в штабах, а в основном - в крупных городах, в НИИ, в учебных заведениях. А в строевых частях, хоть тресни, майор. Знать, что годам к 45-ти дослужишься до майора, уйдешь себе на пенсию, ища на гражданке доли попроще, и остаться? Есть ли смысл? Чтобы делать военную карьеру, нужно иметь доброго и влиятельного дядю. Как говорится, с волосатой лапой.

Вот Чубик,  командир Смольникова,  стал начальником группы в Технико-эксплуатационной части, ТЭЧ.  Это должность капитанская. Так что Чубик достиг заветной цели... и потолка. Еще лет семь будет он носить на плечах четыре звезды. А потом поедет в Чернигов, утешаясь тем, что на парадном мундире его, который он, скорее всего,  больше никогда не наденет, сияет майорская звезда. И будет майор запаса Чубик ловить в Десне рыбу и продавать в киоске газеты.

Двухгодичники - 2

В  середине мая командир полка  поздравил его перед строем с 27-летием. Он бежал к начальству рысью, как бегают, впрочем, почти все, кроме майоров и офицеров в годах.
Он украинец. Хохлы легко и прочно приживаются в армии. Они, как давно известно, службисты. В чем тут дело? В том ли, что они - при хозяйстве, при вышестоящем пане-начальнике, и в то же время сами какие-никакие, а паны-начальники?  Или они видят в службе надежную не скудеющую кормушку?
Вот и двухгодичнику Смушко служба нравится. Привез  в гарнизон всю семью, даже тещу, хозяйством обзавелся, лодкой, мотороллером.
Мой сосед по дому Елисеев, год проживший и прослуживший со Смушко бок о бок, говорит о нем так.    Как специалист - отличный. Лучший, пожалуй, радист в полку. Как человек… Лучше промолчать. Примеры? Пожалуйста. Елисеев с Захаровым, свои, двухгодичники, делали приставку к телевизору, чтобы брать Финляндию. Что-то не получалось, пошли к Смушко. Он помочь отказался: не знаю, мол, ребята, не делал, да и    нездоровится что-то... Не делал!.. Еще как делал! Кому, однако? Начальнику ТЭЧ, где он  работает, замполиту ТЭЧ, секретарю комсомольской организации полка.
Или  еще... Как-то раз в ТЭЧ командир полка что-то такое заметил. Приказал Смушко это самое устранить, но не прибавил, что доложить о выполнении. Наутро драит Смушко сапоги на крыльце. Минут десять драит. Куда идешь? К  комполка иду, доложить, что устранил.
Мнение Елисеева: выслуживается Смушко и вообще лучше дела с ним не иметь -  продаст.
Служить ему осталось два месяца.  Вроде бы хочет остаться в кадрах, написал рапорт. Ну что ж, репутация хорошая есть, поплавок - есть и охота, главное, есть - что же не служить?
И вдруг - ошеломительная новость. Отказ. Что такое?! Недавно еще с трудом вырывались двухгодичники, мне самому множество советов перед уходом в армию давали, о кознях рассказывали, как стелют мягко, как запугивают, чуть ли не шантажируют... Считалось: армия в двухгодичниках заинтересована сильно. И вот - отказ.
Смушко стал бороться за погоны. Писал. Ездил в в штаб армии. Позвольте, говорил он. Вот только что вышло новое положение: двухгодичникам разрешено до окончания срока присваивать звание старшего лейтенанта. Разве это не стремление поощрить и заинтересовать? Разве не привлекают нас таким образом в кадры? Разве эту политику нужно понимать по-другому? Разве...
Да, да, говорят ему. Но, знаете ли...
Так что же? Я взысканий не имею. Я не пью. У меня поощрения...
Да, да... Но,  знаете ли, сейчас есть мнение, что острая нужда в кадрах с высшим образованием проходит. Так что заинтересовать мы хотим главным образом двухгодичников со средним образованием. Борттехников, например. Нет, не подумайте, мы не собираемся оставаться на уровне вчерашнего дня. Специалистов с высшим образованием будет вообще требоваться все больше и больше, но уже сейчас начинают выпускать инженеров высшие военные училища, не считая академий, и в ближайшие годы  инженеров будет достаточно. Не хватает техников, техников остро не хватает! Вы знаете, конечно, что для радиста в полку есть одна - одна! - инженерская должность. В вашем полку эту должность занимает человек, заканчивающий заочно институт. И что же вы думаете, после того, как вас оставят в кадрах, у вас будет право занять его место? Вы согласны служить начальником группы? А куда  нам девать своих? Тех, полысевших и растолстевших, сорокалетних старших лейтенантов, начальников групп в эскадрильях, кого нехватка должностей сделала неудачниками?
Я согласен остаться на должности техника. Я согласен написать рапорт, что в течение двух лет я не буду претендовать на должность инженера, - шел на уступки Смушко. Видите ли, отвечали ему.  В это трудно поверить. Через полгода вы начнете жаловаться, что вас затирают, не дают расти молодому перспективному специалисту. И вы будете правы. Дело в том, что юридически вы будете иметь право потребовать инженерскую должность, не взирая ни на какие рапорты! Существует приказ министра обороны, согласно которому запрещается использовать инженеров на технических должностях. Это положение не распространяется только на двухгодичников. Мы потому и используем вас, инженеров, в качестве техников, заставляем вас выполнять менее квалифицированную работу, что нам остро не хватает техников, исполнителей, обслуживающего персонала! Но когда вы останетесь в кадрах, мы не сможем оставить вас техником. И даже если вы проявите добрую, так сказать, волю, и действительно не   будете от нас ничего требовать, нарушение есть нарушение. Комиссия по проверке кадров - и...
Но откровенность штабистов на Смушко не подействовала. Он продолжал настаивать.
Если уж вы так настаиваете, сказали ему, учтите: в течение долгой еще службы серьезную конкуренцию вам будут составлять выпускники академий, потому что у них высшее военное, а у вас только высшее гражданское образование... Но если наши доводы вас все-таки не убеждают, то…хорошо, мы попробуем подобрать вам место. Но знайте: вам придется ждать, не имея  твердых гарантий. Гарантий мы дать не можем, а задержать вас приказом на пару месяцев можем. И еще: место будет не в Европейской части СССР и даже не в цивилизованной части Сибири…
Примерно так рассказывал Смушко о своих попытках стать кадровым военным. Но за суть ручаюсь. Ни сибирская глушь, ни Заполярье, ни Дальний Восток ему не подходили, в июле он  уволился и уехал к себе в Калугу.

Осень 1972   года

7 сентября 1972 года
Сентябрьское парное, чуть туманное, не холодное и не теплое утро. Вянет листва, и звезды ночью - совсем осенние. Черным-черно, но это еще не тот сентябрь, когда "леденеют зубы".
Грибная лихорадка. Грибов много, много и хороших. Три дня подряд приносил по корзине. Сейчас лес прочесали, потому что в полку три дня ночных полетов.

Долго не мог понять: почему же так не хочется ходить на зарядку? Наконец, понял: ведь физкультура прекрасным утром должна быть удовольствием, радостью. Но приходишь на стадион, и сразу же начинаются построения, перестроения, проверки, команды, рапорта, окрики. В результате все превращается в подобие строевых упражнений. Даже бежать нужно колонной по три.
Наверно, никакой кислотой не вытравить из меня "гражданскую расхлябанность". Хотя, возможно, я утрирую, и проблема вживания не так уж и страшна.
В четверг и пятницу распилили дрова Захарову и мне. Маханули кубов тринадцать. Дух вон, как говорится.
Притащился на работу, как побитый. Нас было всего двое со Спиридоновым. Неисправность с аккумуляторами на 55–ой машине.   Витька на правах начальника  ей занялся, а мне пришлось запускать пять вертолетов и бежать на старт. Сижу, как положено, в курилке, и вдруг налетает Осинин. Орет, почему я не машинах, они зарулили! Зарулили? Часа не прошло, а когда это перерыв бывал раньше, чем через два часа? Переход на «сложняк», доразведка погоды, а ты проспал! – кричит «дед». Всыпал он мне, я резвенько побежал.

В субботу - на большой остров. Охота на белые грибы. Именно охота, охота! Коварен белый гриб, хитер. Сегодня его нет, а завтра он уже старый, червивый. Когда он успевает пробиться сквозь вереск, мох, сучья?   

Еще же очень хороши в сентябре на Севере вечерние часы.
После окончания лесопильной эпопеи и  кражи велосипеда я ходил на ужин часов в семь вечера.     Как следует одевался, не торопясь шел в столовую, спокойно ужинал и тихо брел домой. Было ясно и холодно, непередаваемо пахло осенью, красный закат стоял над морем...
Дома растапливал печку, и когда гудение в ней становилось ровным и уверенным, впереди был еще целый вечер. Скоро становилось тепло, что-то говорил или пел приемник, светила лампа, и можно было читать, писать, думать... А если забредал кто-то из своих, кто-то из Валерок – Захаров либо Смольников  - можно было вскипятить чайник, достать из "тревожного чемодана" пачку печенья и устроиться у печки, смакуя чай и разговаривая о всякой всячине.
А потом, когда в полночь нужно было идти за водой, уже на пороге поражала ледяная ясность осени.

5 октября1972 года
Я простудился и получил три дня освобождения. Но выдают зимнее техническое обмундирование, и пришлось идти на склад.
Встретил Харчевского. Он сообщил,  что меня собираются послать в командировку в Чкаловскую под Москвой,  принимать из ремонта машину. После этого я ног под собой не чуял и часа два глупо улыбался. Сидел дома за столом, а сам был уже и в Чкаловской, и в Москве, и ездил в электричках, и покупал цветы...
Господи, только бы не сорвалось!



8 октября 1972 года
Сорвалось. Я до конца все равно не верил, и правильно делал. Я же невезучий. Поедет Спиридонов. Приказ инженера полка: едут только начальники групп. Машина плохая, принять можно только под их ответственность.
Сегодня они выезжают, завтра в 8 утра будут в Москве. А я остаюсь здесь. Ладно, пойду погуляю. Погода изумительная.
Погулял, поужинал. Проводи глазами машину, увозящую наших к московскому поезду. Вернулся в свои стены.
"В строенье воздуха - присутствие алмаза". Это ясно понимаешь, когда стоишь на просеке возле Ключевого. И еще понимаешь: вот и осень проносится мимо, а ты стоишь на просеке. Вечный прохожий, вечный чужой.
На фоне осени мелькают, сменяя друг друга, житейские картинки. Вот старик, повстречавшийся на тропинке, взглянувший удивленно. Вот тихие, осенние, чуть грустные девушки. Вот шумные мальчишки. Вот двое тащат смертельно пьяного третьего. Вот...
А я прохожий. Я беру от мира только осень, без людей, только растения, камни, алмазный воздух, звезды...
Свой мир я несу в себе, и, может быть, когда-нибудь он соединится с миром всех.

К вопросу о вживании.
Угораздило меня в воскресенье днем заскочить к Смольникову по какому-то пустяку. Валера принял меня в чулане. Несколько смущен, и есть отчего. По полкам млеют пироги,  отсвечивает перламутром селедочка, краснеет винегрет, матово смотрится салат, румянится жареная рыбка... У меня слюнки побежали, и я поскорее убрался восвояси. Потом Валера зашел, попросил луку, общипал то, что осталось на грядке, и ушел - мало ли зачем семейному человеку лук?
Неожиданно эта история продолжилась в следующую пятницу. По тревоге я оказался в передовой команде. Едем в Малышкино. Травят мужики байки по дороге, про выпивку, конечно. Когда, чего, сколько, где, с кем... Про известных в полку любителей выпить за чужой счет вспоминают, про скупердяев. И тут по теме выдает свою историю Славка Карпов, сосед наш по "Шанхаю", прапорщик.
- Да вот, - рассказывает Славка, - пригласили нас с подругой тут к одному на день рождения жены, еще Елисеев был с подругой, всего, значит, три пары. Стол - во! Выпили по первой, значит, четвертинка на троих, по 83 грамма. Для начала - ничего, думаю, пора и еще. Бабы вермут дуют, а мы сидим. Тут хозяин говорит: эх, хорошо бы еще выпить! То есть как это, думаю?! А бабы вермут дуют - литр итальянского вермута на троих. Как же это, думаю?!А больше ничего и не было, четвертинка на троих! По 83 грамма!!! А бабам - литр итальянского вермута на троих. Белого, итальянского! Нужно было бабой прикинуться! Повеселились, вобщем... Телевизор посмотрели...Кофе напились,.. ... ...! Хозяин, а? Еще бы выпить !!!
Публика по достоинству оценила ситуацию, гоготала над рассказом от души и комментировала без стеснения.    Да, вот так. С волками жить – по-волчьи выть. Можно, конечно, и не выть. Но тогда и жить не стоит.

Гуляю, гуляю по осени. В глазах людей, вероятно, я кажусь чудаком. Но ведь это не я, это моя неуклюжая большая оболочка, простуженная и молчаливая, бродит среди вас. А я - далеко!

Поправляюсь. Так на ж тебе! В пятницу, в половине шестого утра - тревога. Болен, не болен, бежать надо. (Только совсем уж больным полагается по тревоге ковылять в санчасть и готовиться к эвакуации.) Когда тревога, всегда подспудно сидит в тебе страх: вдруг это всерьез? Умом-то знаешь - понарошку, но...
Бегу по лесу, спотыкаюсь о корни,  задыхаюсь. Темнотища, холод, звезды с блюдце.
Прибежал - молодец, грят. Полезай в машину с передовой командой. Сунул пистолет в задний карман брюк (как красиво, как по-мужски!), патроны, правда, забыл, бегу к машине,  галифе мои необъятные под тяжестью пистолета сваливаются совсем. Повезли нас в Малышкино, полтора часа обозом тянулись. Приехали, надели   противогазы, залезли в щели, подышали, посидели. Отбой. Сняли противогазы, вылезли, поехали. В дороге поломались наши боевые машины, загорали полчаса, пока починили их. Околели. Починились, поехали.
В гарнизоне давно все позавтракали  и разошлись, а мы, передовые, все тревожимся. Еще напасть: забыл в машине противогаз, искал шофера, потом никак не мог сдать пистолет. Домой пришел в 12 дня. И это человек, освобожденный от выполнения служебных обязанностей!
На службе все нормально. Стараюсь избегать умственных усилий, приберегая энергию для другого, а поэтому выполняю труд обезьяний. Что делать, приходится выбирать. За   "своего" меня по-прежнему никто не считает, так и живу несколько на отшибе, но это, по-видимому, неизбежно. Колька Митяев тоже так жил. И Смольников  у себя в ТЭЧ почти белая ворона. И на Захарова в его четвертой эскадрилье с недоумением смотрят – не всегда, но достаточно часто.
В последнее время не могу найти верного тона с инженером. Он меня раздражает своей суетливостью и бабьими причитаниями, я перед ним даже немножко теряюсь. Он их тех людей, реакцию которых предугадать невозможно. На один и тот же сигнал он может обложить матом или улыбнуться. Впрочем, здесь чаще матом изъясняются - по-хорошему и по-плохому, по делу и без дела. Ну, никак не могу приспособиться к этому казарменному средневековью.
Наконец-то проводили старого комполка. Долго собирался, но  все-таки отбыл. В среду нас два часа держали на плацу в строю. Передача должности, речи, подарки. Он простился с полком холодно, как и полк с ним. Зато новый командир, Шумов, всем симпатичен; хотя нас дела наверху и мало касаются, общий тонус все же значительно поднялся.

Неделя была неудачной, суетливой, нервозной. Планы менялись по сто раз на дню, совершенно невозможно было  организовать свое личное время. То приезд польской делегации, то смена командира, то назначают полеты, то их отбивают - бардак, который может быть только в армии. Несчастное комсомольское собрание переносили со дня на день, но так и не провели за неделю. В довершение всего начались репетиции праздничной самодеятельности, четыре раза в неделю, в  восемь вечера. Пришла тетя с аккордеоном, жена нашего комэска, и сказала, что она «самодеятельность наладит»,  «устроит», «организует», «заставит»… Наша эскадрилья уже когда-то пела под ее руководством, и вот они затянули старую, юбилейную. Одеревеневшие люди старательно вытягивали какие-то революционные слова, ничего не понимая, не вникая в смысл. Я досидел до перерыва и ушел. Теперь надо дожидаться сценария праздничного фейерверка, ибо читать все равно придется. А уж петь  - увольте.

Двухгодичники-3

Колька Елисеев, москвич, 1947 года рождения,  то есть фактически ровесник, мой сосед по дому, имеет выслугу на восемь месяцев больше моего. Жена Люда, медсестра, а ныне сельская домохозяйка, дочь Катюша трех лет, такая малюсенькая, что и двух не дашь,- вот его "семейство".
Елисеев настолько общителен, что кажется болтливым.  Шумен. При первом же знакомстве он меня заговорил. Рассказал много ядовитого, ибо к армии относится активно-неприязненно и этого не скрывает. Сначала, говорит, заявлял об этом прямо, в любых разговорах, с собеседниками любых рангов, но потом стал язык придерживать, ибо понял, что откровение плюет людям в кашу, а им это не нравится.
Елисеев рассказывает:
-Приезжаю сюда 25 августа. Дождь хлещет. А на танцплощадке – танцы. Чуть не это, под гармошку. Ну, думаю, ёлкины, оптимисты! Побродил. Ну, ёлкины, дыра! День торчу, потом иду к Малову и прям говорю: нужно,  это, за семьей съездить! Он мнется, да вы понимаете... Я ему прям говорю: не пустите, буду в армию писать, вы мне в глаза плюете, а я что?! А у самого очко играет. Тут мне сразу - бац! - отпуск за 71-й, десять суток, и еще, представляешь , на дорогу трое суток!!!Это от Ленинграда до Москвы - трое суток! Я - в Питер, на самолет, елкины, и в два ночи подкатываю к дому на такси! Гражданка, ёлкины! Привожу семью. Дают деревянный домик финский. Ты знаешь, что это за дом? Зимой на кухне около печки, когда топишь, сорок градусов, а в комнатах восемь. Иванов - знаешь Иванова? - капитан, в первой, лысый такой, жена еще в штабе торчит, говорит, что вентилятор с МИ-4 устанавливал, гнал воздух из кухни в комнаты, и все равно больше одиннадцати градусов никогда не бывало. За зиму по двадцать кубов сжигали, ёлкины! Октябрь, ёлкины, а у меня вода по утрам замерзает. Торчу, ёлкины! Комнат нет. Наконец, дали комнату - тут, представляешь, приехал какой-то генерал, ему комнату отдали под гостиницу на две недели. Очко играет, жена в панике, Катька заболела. И так, ёлкины, тяну до ноября. Привез дров, осина, сырая, вонючая. На 7-ое ноября выпал снег, я выколупливаю дрова из-под снега, пилю, колю. Праздник, все торчат, а я как негр,  ёлкины! Иду к Малову, очко играет, злой, представляешь! Что ж вы, говорю, если двухгодичник, так   можно, елкины, издеваться? И тут, представляешь, подвезло: черта одного выгнали, сверхсрочника, пьянь. Я сразу сюда. Катька почти всю зиму болела, и контейнер с барахлом да мебелью, представляешь, два месяца шел, ёлкины!

Служит Елисеев легко. Так получилось, что начальников над ним в ТЭЧ, кроме самого командира части, майора Николаевского, нет. Изредка Колька ходит в эскадрильи с установкой для снятия параметров двигателей после регламентных работ, но этим его техническая деятельность и ограничивается. В основном он рисует и пишет плакаты. В ТЭЧ, в управлении, в клубе. У  него способности. (Оформленная  Елисеевым "Комната боевой славы" заняла но армии третье место, так что ему даже предложили остаться в кадрах на должности завклубом. Моисеев отреагировал бурно-насмешливо.)

...Он закончил авиационное училище и работал в Домодедове механиком на ТУ-114. Потом через какие-то общественные каналы поступил на физмат в Университет Дружбы народов. Закончил первый курс... и тут пришла повестка. В военкомате он сначала объяснял и просил. Потом требовал. Потом орал. Потом готов был впасть в истерику... но понял, что его просто не видят и не слышат. Он был для комиссии подлежащим призыву специалистом определенного профиля, и комиссию не трогали личные планы студента первого курса Елисеева.
Поняв, что жизнь летит к чертям, он, придя из военкомата, заперся в ванной, взял из баночки  щепоть марганцовки и стал втирать себе в левый глаз. Почуяв неладное, жена рвалась в ванную, но он открыл только после того, как дело было сделано и он завыл от боли.
Глаз вспух, заплыл, загноился... и через две недели прошел. Как раз к последней повестке. Елисеев избежал ответственности за членовредительство, а  службы не избежал...

(Забегая вперед.    Таким вот воинственным, шумным я и увидел его впервые в апреле 1972 года. Тогда  он еще позволял себе "вольности", несмотря на зарок жить тихо.
Например, на семинаре но марксо-ленинской подготовке в ТЭЧ заходит спор.
-Система образования в США..., - начинает Елисеев.
-В США нет образования, там пропаганда, - на полном, что называется, "серьёзе" перебивает его заместитель начальника ТЭЧ капитан Андреев, закончивший недавно академию в Ленинграде. Моисеев выразительно хмыкает и ржет ему в лицо.
Или случай с инженером 4ВЭ капитаном Желтовым. Елисеев, придя на пробу, топчется со своим прибором возле домика, не зная, какой  вертолет должен запускаться после регламента. 
-Товарищ капитан,- обращается он к Желтову - на какую машину идти?..
Желтов стоит рядом, но Елисеева не видит, вопроса его не слышит, смотрит  в другую сторону. Это его обычная манера.
-Товарищ капитан, куда идти-то?
Желтов не шевелится.
-Вы что, не можете ответить?
-Ты сколько времени служишь? – неожиданно  спрашивает Желтов, не меняя позы.
-Десять месяцев, а что? - недоумевает Колька.
-Ну и вот,- говорит Желтов.
-Что... «вот»?.. Так на какую машину мне идти?!
-Вот.
-Вы что, оглохли?! - кричит Елисеев.

Однако на втором году службы он поутих. Его мучила неопределенность в будущем. Возвращаться на второй курс в 27 лет вроде бы поздно. Квартиры нет. Удовлетворительной профессии нет...
Но к идее остаться в кадрах он по-прежнему относился непримиримо.  Люда    вообще о возможной жизни в Прибылове  и слышать не хотела.
Елисеев уехал в Москву в августе 1973-го, взвинченный и полный ожиданий. Письма не прислал.
И вот в декабре 1973-го я узнаю невероятную новость: Елисеев возвращается! В кадры! Я не поверил своим ушам. Колька, который…   который... Смольников  расспросил начальника ТЭЧ. Выяснилось, что через пять месяцев после увольнения Елисеев пришел в военкомат и написал рапорт. Служить он просился к нам. Полк запросили, и от нас в военкомат пошел официальный вызов.
Но Елисееву не суждено было стать кадровым военным. Он не приехал.  Как сказал Смольникову тот же Николаевский, в рапорте Елисеева были два существенных условия: только в наш гарнизон и  только на летную работу, борттехником. С  гарнизоном устроилось, а комиссию на борт он не прошел но состоянию здоровья.
Елисеева уговаривали идти на наземную должность, в ту же ТЭЧ, но он не согласился. Начав службу в 25 лет, он к 45-ти имел бы без льготного исчисления всего около 20-ти лет выслуги и в лучшем случае - звание капитана...

19   октября   1972    года

Роняет лес багряный свой убор,
Сребрит мороз увянувшее поле,
Проглянет день как будто поневоле
И скроется за  край окрестных гор...


Александр Сергеевич, все не так... Наполовину зима, земля покрыта полурастаявшим снегом, сквозь который проглядывает что-то желтое. Незаве-ршенная картина бездарного художника, бездарное время, зима, готовая растечься знобкими потоками. Ноябрь на носу, ноябрь, глухое время. А днем греет солнце - глупый парадокс, скучная пародия на раннюю весну.
...Холодной осени печален поздний вид...
...А друзья? Иных уж нет (в друзьях), а те (все остальные) далече…

День 19 октября 1972 года чем-то поразил меня, и я долго носил его в памяти, все собираясь понять, чем же.  Чего было в нем такого, тяжело осевшего на дно души, какие подробности или мысли были особенно важны?..
Что же было в тот день?

Как всегда, с утра я проспал. Вскочил рывком и бросился на кухню, оставив постель неубранной, но с постелью так бывало ежедневно, я убирал ее под вечер. На кухне привычным, тоже ежедневным, уколом возникла мгновенная боль. Ее почему-то всегда вызывали занавески в подсолнухах на окнах и на двух кухонных полочках. Почему именно занавески? Черт их знает. Ситцевые жалостные подсолнухи вызывали воспоминания о бывшей здесь недавно жене, о ребенке, которого мы ждали, который вот-вот должен был появиться...Теперь я был здесь один, в моем довольно запущенном, холостяцком, прокуренном углу.  Пробегали одинокие секунды, минуты, часы, дни - дни, недели, месяцы без горевшего здесь когда-то огонька уюта, теплого и желтого, как подсолнухи на занавесочках.
Но боль была мимолетной, хотя и острой. Я к ней привык, она стала столь же обязательной по утрам, как холод, жужжание электробритвы, полстакана кофе. Она не ослабляла. Скорее наоборот, она не давала мне  смириться с армией, слиться со средой. Через такую, по сути, элементарную вещь, как тоска по теплу, мое сознание немедленно приходило к осознанию теперешней несвободы, навязанности чуждого мне образа жизни, среды, занятий и - следующая ступень - к необходимости противостоять  давлению окружения, к необходимости выжить, не потерять лицо, не прогнуться, не опуститься.
Впрочем, почему - "несвобода"? Может быть - свобода? Свободные вечера, а то и дни. Делай, что хочешь! Занимайся, чем душа велит! Отбарабанил на службе свое, и сам себе хозяин. Хотя бы в пределах гарнизона. Неограниченно используй личное, свободное время для личных свободных занятий.  Трать на них пять часов в день или пять минут в день. Столько, сколько нужно для восхождения. Восхождения куда? К себе самому. К тому, кем ты в силу своих потенциальных возможностей можешь и должен стать. Не имеешь права не стать…   Но задача восхождения¸ цель, которую я перед собой ставил,  порождала постоянный внутренний  конфликт с армейской  средой, в которой я жил, с  делом, которым я занимался,  короче – со службой.
Так ли думал я в день 19 октября 1972 года? Не знаю. Скорее, это сегодняшний анализ тогдашнего состояния. Естественно,      я не помню деталей. Но зато хорошо помню состояние. Если счастье - состояние, то в том состоянии, том настроении от счастья было очень мало. И многого, наоборот, не хватало. Не в последней мере - тепла. Впрочем, если я ищу его всю жизнь,  то мне не хватало себя. Самого себя…
Деталей того утра я, естественно,  не помню.   Оно точно было таким же, как еще сто.  Об одной    непременной детали я сказал: это занавески в подсолнухах, вызывающие укол боли.  Кроме того, я совершенно определенно прыгал по кухне в трусах, совершенно  определенно орал приемник, изливая на меня   вдохновляющий поток слов о подготовке к празднованию очередной годовщины Октябрьской революции, о трудовых успехах на многочисленных стройках пятилетки. Они влетали в одно ухо и тут же вылетали из другого.  Как и обвинения   американских агрессоров в новых злодеяниях во Вьетнаме. Результаты вчерашних футбольных и хоккейных матчей и сводку погоды  я старался  расслышать сквозь жужжание электробритвы. Но, в общем, было не до хоккея.   Одновременно я насыпал в стакан растворимый кофе и сахарный песок, ставил чуть-чуть воды в кружке на газ, умывался, выключал газ, размешивал кофе, причесывался, закрывал вентиль редуктора на газовом баллоне,  надевал брюки, рубашку, пил кофе, закуривал,  бежал в комнату за книжкой, которую нужно было взять с собой,  допивал последние глотки кофе, собирал полевую сумку, затягивался дымящейся в пепельнице сигаретой, влезал в китель,  гасил сигарету, зашнуровывал ботинки, натягивал шинель, выключал свет, выскакивал за дверь, запирал ее и уже на бегу прятал ключ в нагрудный карман рубашки, чтоб понадежнее…   

Построение у нас - в 8.50.   Чтобы успеть к 8.45 - 8.47, когда на плацу начинают выстраиваться эскадрильи, нужно выйти из столовой в 8.40.Так как основная масса приходит на завтрак в 8.15 -8.25,нужно выйти из  дома в 8.15,чтобы с гарантией сидеть за столом не позднее, чем 8.25.Тогда можно быть уверенным, что нормально позавтракаешь и вовремя встанешь в строй.
Оптимальный вариант: заканчиваются известия по радио, ты выходишь из дому, спокойно запираешь дверь и спокойно идешь.
Но в тот день я наверняка несся в столовую на всех парах и хорошо, если успел сесть за столик в половине девятого.
Эта уж мне столовая! Сейчас она мне осточертела. Каждый день слышать: «Щи, рассольник, горох, вермишелевый, борщ, харчо, рисовый, полевой, пшенный, гречневый, лапша домашняя... бифштекс, домашнее, духовое, тушеное, жареное, селянское, поджарка, биточки, котлета, по-грузински, по-русски, с овощами..." Каждый день кусок масла, кусок сыра, стакан компота, два стакана чая, винегрет, капуста, кусочек рыбы или селедки, немного соленого огурца, квас, булочка...О, господи!
Все обошлось, я позавтракал. Вероятнее всего, наспех. По правилам - не торопясь, используя вилку и нож, ешь на ужине, когда спешить некуда. А на завтраке - лишь бы прожевать успеть.
Хорошо помню, что день сей был целиком посвящен каким-то занятиям. Учебный год в армии начинается 1 декабря, и промежуток от 15 октября до 1 декабря бывает в основном заполнен разного рода занятиями, которые, на взгляд гражданского человека, возможны только от безделья, да, собственно,   и есть безделье. Это времяпровождение   - характернейшая особенность армейской системы, не повторяющаяся, по-видимому, больше нигде. Особенность эта связана со специфическим, уникальным социальным положением огромной массы людей, составляющих армию.
Один горе-лектор, полковник из политуправления нашей воздушной армии, на вопрос, к какому социальному слою относится армия, ответил - "к интеллигенции". Возможно, он приятно пощекотал нервы сидящих в зале офицеров. Если им нравилось относиться к интеллигентам, чего я, например, не наблюдал.  Но это совершеннейшая чушь! Военнослужащие составляют особую социальную группу, в которую, кроме них, никто не входит. Во-первых, эта группа ничего не производит, ни материальных, ни духовных благ. Во-вторых, она не находится ни в каком отношении к средствам производства и собственности. В-третьих, она замкнута по роду своей деятельности: деятельность армии, в мирное время - учеба и поддержание боеготовности - есть самоцель.
Поэтому в период от середины октября до конца ноября огромная масса военнослужащих изнывает от безделья и глупости. Время это используется:
-на проведение всякого рода инспекторских проверок;
-на проведение итоговых проверок по политзанятиям (прапорщики, сверхсрочники, солдаты) и марксо-ленинской подготовке (офицеры);
-на итоговую проверку по защите от оружия массового поражения;
-на сдачу зачетов по техническим и летным дисциплинам;
-на сдачу зачетов по уставам Советской Армии;
-на прочее в том же духе.
Однако так стройно и красиво все выглядит лишь на бумаге да в головах начальства. А на самом деле... На самом деле наши летчики, например, шутят:"мы - классные летчики, все в классе да в классе."

Куря на ходу (что всячески преследуется!), иду от столовой на плац.
Курение на ходу, если ты в форме, периодически придается анафеме. Очередная кампания длится несколько дней, потом утихает, все спокойно курят, где хотят, когда хотят и сколько хотят. Потом смерч борьбы за уставные порядки опять подхватывает начальство,  мечутся громы и молнии.  Повод для этого  всегда найдется. Все поводы, собственно,  известны и включены в стандартный набор.   В нужный момент из колоды извлекается  наиболее подходящий. 
Ну, например, нарушения формы одежды. Тут  борьба направлена на то, чтобы офицеры носили ботинки только установленного образца, обязательно простроченные по носку, погоны на рубашках – даже под кителями, носки зеленого или темно-коричневого цвета.
Или начинаются придирки по поводу отдания воинской чести, потому что,  не знаю, как вообще в армии, но в авиации это фундаментальное уставное положение сплошь да рядом забывается. Одна из понятных причин - куртки и комбинезоны летунов и технарей. На них погон нет, поди разбери, кто там идет тебе навстречу. Это всем удобно, отпадает идиотская необходимость то и дело прикладывать руку к фуражке. Солдаты, конечно, честь офицерам и прапорщикам отдают, но уже прапорщики офицерам – дифференцированно. Честно говоря, я бы удивился, если бы вдруг какой-нибудь прапорщик отдал мне честь. Но тот же прапорщик непременно козырнет Осинину. Я же - нет. И с инженером полка по электрооборудованию, моим прямым начальником  просто поздороваюсь. Но инженеру полка козырну, хотя   он моему начальнику равен по званию. Короче, все знают, кому честь нельзя не отдать, а кому и можно. Не уставные взаимоотношения, а шкурные…
Еще один повод побороться - курение на ходу и держание рук в карманах. По правде, в куртке и ходить-то иначе неудобно, а в шинели руки в карманы и захочешь - не засунешь: некуда.
А неуставные  взаимоотношения между военнослужащими? Это вечный объект борьбы. Никакого панибратства! Только на "вы", только по званию!  Например, к  Осинину нельзя обратиться "Виктор  Федорыч", можно лишь "товарищ капитан". Или, меняем мы с Градовым на  вертолете прибор, и я ему "товарищ прапорщик" либо "прапорщик Градов" говорю, а он ко мне адресуется не иначе, как "товарищ лейтенант".
Но сколько ни слышал я, правда, о том, чтобы "никакого панибратства", никогда это не выполнялось. Даже попытки никто никогда не делал, и борьба за уставные взаимоотношения ни разу не вышла за пределы пустой говорильни.
Но любят, очень любят в армии время от времени побороться за что-нибудь такое, казенное, уставное! А тут, в конце учебного года, времени для этого сколько угодно - целых полтора месяца!
И вот вам еще одна,-  тотальная,  разновидность борьбы - строевой смотр!

Итак, куря на ходу, я шел от столовой на плац. Шел на строевой смотр. О нем сообщили неделю назад, а вчера вечером я гладил брюки, особенно тщательно чистил ботинки, собирал в бумажник требуемые документы: удостоверение личности, расчетную книжку, комсомольский билет, талон-заменитель на пистолет и 20 рублей денег. Утром в спешке я все-таки ухитрился надеть подходящие носки. Они не очень, чтобы уставные, неопределенного, бежево-зеленоватого цвета, но ни разу не подвели, никто к ним не придрался.
Несоответствующие носки - источник неприятностей. Проверяющий отойдет на несколько шагов от шеренги и скомандует:
-Первая шеренга, поднять брюки!
Все задирают штаны и смотрят на свои носки и на носки соседей. Если наблюдается оживление, значит, у кого-то носки "с петухами" – не того цвета или, о, ужас, с каким-нибудь рисунком. На карандаш его, ату, ату!
Мы построились, мы начищены, надраены, аккуратны. В карманах свеженькие носовые платки… нет, уже не свеженькие, уже  впитавшие пыль и вобравшие табачную труху.
-Как, запаслись платками? - прохаживается перед строем начальник штаба нашей эскадрильи майор Ковалев.- Будем проверять наличие платка у молодого человека, у офицера, так сказать!
Начало праздника, впрочем, проходит обычно, буднично. Равнение, приветствия, доклады, появление командира...
Но вот... вот от управления отделяется какой-либо чин и направляется в нашу сторону. Рангом чин не ниже майора-инженера. Не дай Бог, если это инженер полка.  Шелест, даже сам Шумов, не так страшны, как он.
Ответственный момент:
- Эскадрилья, ра-авняйсь! Смирна!! Ра-авнение-на-право! Товарищ...,, третья вертолетная эскадрилья представляется по случаю строевого смотра! Командир эскадрильи майор Барабаш.
И начинается священнодействие.
-Срочная служба, кр-р—ругом! Капитан Осинин, проверить солдат!

Инженер уводит блестящих сапогами солдат.
-Капитан Кривонос, проверить прапорщиков. Прапорщики, кр-р-ругом!
Кривонос отводит прапорщиков далеко на правый фланг.
Остаются офицеры. Дается команда шеренгам разойтись на три-четыре шага, и товарищ из управления, сопровождаемый Барабашем и Ковалевым, раскрывшими каждый по  толстой общей тетради, начинает осмотр с первой шеренги.
Доходят,    в конце концов,    и до меня.    Представляюсь:
-Лейтенант Петров.
Вынимаю бумажник, предъявляю документы. Проверяющий листает удостоверение. Цель проверки: правильно ли записаны звание и должность. (Часто, например, бывает, что лейтенант, получивший старшего, все еще ходит с лейтенантским удостоверением). Но у меня документы  в порядке, они просто не могут не быть не в порядке, я кем пришел на службу, тем и уйду. И все же:
-Где ваш личный знак?
Личный знак - это жетончик из тугоплавкого полиметалла, на котором выбит номер, под которым ты числишься и на действительной службе, и в запасе. У двухгодичников всегда возникают осложнения с личными знаками. Нам их почему-то не дают, они лежат в сейфе у начальника строевого отдела, прикрепленные к личному делу шпагатом. Объясняю. Сколько раз я это объяснял!
Я стою, а глаза начальника ощупывают мое лицо, прическу, одежду. На лице начальника написано напряжение, в  его глазах - свет поиска. Не хочу сказать, что он ищет, к чему бы, так сказать, придраться. Но - могу утверждать!- он считает себя обязанным найти недостаток. Иначе, где же требовательность? Непримиримость к нарушениям? Где, наконец, опыт, наметанный взгляд старшего? Ну, что бы сказать? И вот рождается замечание такого, допустим, характера:
-У вас криво сидят птички на петлицах. Одна петлица пришита чуть-чуть выше... Видны нитки, которыми пришиты погоны...
Ковалев и Барабаш стоят рядом, пишут в свои черные книги. Фиксируют недостатки. Но это, конечно, ерунда, а не недостатки.
Обойдя шеренгу спереди, проверяющий делает общий проход сзади. На предмет причесок. Тут уж придирок хватает, потому что многое зависит от субъективных понятий проверяющего о допустимой длине и форме причесок, И тут уж я непременно попадаю в список нестриженных, потому что с моими волосами следовать армейской моде трудно.  Напрасно объяснять,  что позавчера стригся (хотя это чистая правда!), напрасно ссылаться на природу... В тетрадь, в тетрадь, сразу в две тетради!
Но вот проверка закончена, подводят солдат и прапорщиков, чин удаляется к управлению. Комэск ходит перед строем со своим  раскрытым талмудом:
-Учтите... все, которые тут записаны... Мы, от, с майором Ковалевым посмотрим, что было записано в прошлый раз, и кто систематически нарушает, предупреждаю, будем наказывать! Чтоб это было в последний раз. Хватит разговоров, от. Наказывать будем, от.
Мы внимаем. Могу поспорить, что после следующего смотра Барабаш так же будет расхаживать перед строем, смотреть в раскрытую тетрадь и говорить те же слова...
(Только один раз на моей памяти меры были приняты незамедлительно. Когда шла борьба против черных ботинок, нарушителей прямо из строя прогоняли в магазин, несмотря на то, что не все получили к тому времени уставную обувь.)
Строевой смотр, как всегда, венчается прохождением. Под душераздирающие звуки нашего самодеятельного оркестра мы делаем небольшой круг по плацу.
Десять минут перекура – и в класс. Сдача уставов Советской Армии. Ковалев  втиснул свое пузо за стол и достал две бумажки. Писарь прошел по рядам и раздал каждому по бумажке. По чистому стандартному листу. Ковалев посмотрел на первого, за первым столом левого ряда сидящего, и продиктовал два вопроса с двух своих бумажек. Один - из Устава Внутренней службы, другой - из Устава Гарнизонной и Караульной службы. И пошел, и пошел - каждому по два вопроса.
Дошла очередь и до меня. Ковалева запнулся, вздохнул и продиктовал не из листков, а из головы:
-Вопрос первый: общие обязанности военнослужащих. Вопрос второй: понятие гарнизона. Что составляет гарнизон, что называется гарнизоном…
"Овопросив" всех, Ковалев посидел грозно за столом минут  пять  и вышел.
Что тут началось! Я вытаращил глаза. Обстановка в точности напоминала  обстановку в нашей институтской группе при сдаче зачета по какому-нибудь сварочному делу. Господа офицеры, вплоть до капитанов и даже одного майора, сдирали и подсказывали, как зеленые студенты.   Те, кто догадался захватить с собой уставы, трудились в поте лица.     Те, кто пришел с пустыми руками, приставали к догадливым.  Их беспрестанно дергали: много ли осталось? Образовались  очереди.  Они быстро увеличивались.  Старшие лейтенанты Толстанов и Горожанин не поделили место в очереди за уставом Полубоярова и принципиально сцепились. Сначала они выясняли, кто за кем, потом вспомнили взаимные обиды, дошли до оскорблений, чуть не до драки. На них заорали, и они разошлись – побагровевшие, непримиримые… Те кто опоздал вовремя сунуться в очередь, бегали со своими вопросами по всему классу и приставали к списывающим. От них отмахивались…
Со мной рядом сидел старший лейтенант Ячменев, прибывший из Польши на замену уехавшему туда старлею-радисту. Вернее, не сидел, а ерзал. Человек новый, он чувствовал себя отчужденно: не полез в очередь за уставом и спросить никого не решался... Попыхтев минут десять, он, наконец, с отчаянием повернулся ко мне. Двадцать лет отслуживший, поседевший и обрюзгший, состарившийся на исполнении этих самых уставов, он обращался за помощью ко мне, двухгодичнику, "проходившему" уставы двадцать часов, предусмотренных институтской программой! Я сочувствовал ему, я понимал его страх, его опасение па первых же шагах в новом полку сесть в калошу, но я чуть не рассмеялся ему в лицо...
Однако пора было отвечать на вопросы. Я отвернулся от этого позорища и стал писать ответы. Точных формулировок я, конечно, не помнил, но вопросы давали возможность логически связать очевидные вещи и обрывки уставных положений, застрявших где-то на задворках мозга. Так я и сделал, и через двадцать минут положил листок на стол, в оставленную Ковалевым  папку, и пошел курить.
Постепенно, справившись с экзаменом, выходили соратники.
На мероприятие было отпущено два часа, но все уложились в час. Пришел  писарь, взял папку и понес в штаб Ковалеву. Папку забрал, а распорядок остался. Положено, отведено на зачет два часа - сиди два часа. Вот когда пригодилась захваченная из дома книжка!
Я стал читать Бунина, но читать было трудно, потому что другие убивали время иначе: слонялись, громко обсуждали вчерашний полупорнографический финский кинофильм, ржали...

Вот тут-то и возникла подробность. Деталь. Факт. Может быть, день 19 октября 1972 года и запомнился мне благодаря этому факту. Хотя ничего "такого" в факте не было.
Майор Полубояров, 47 лет, отслуживший тридцать лет "календаря", участник Великой Отечественной войны, техник отряда, получающий в месяц 340 рублей чистыми деньгами, мужик еще крепкий во всех смыслах, имеющий две лодки, два мотора, два мотоцикла, два велосипеда, полный дом барахла, маленькую семью из дочери и жены, скупающих в дни завоза в военторге все дорогие вещи, майор Полубояров,..
Стоп. Сначала немного о классе, в котором мы сидели.  Это длинная комната. Стены увешаны схемами и плакатами, по углам - макеты. Доска, мел. Два ряда белых канцелярских столов.  Для удобства под столешницами приделаны решетчатые полочки настилов из ровненьких, окрашенных в зеленый цвет реечек. Сделали их,  видно, давно, и теперь кое-где реечки оторвались, выпали или держались на двух боковых планках.
...Оторвавшись от книги, я попал глазами в Полубоярова. Он ходил но классу от стола к столу, опускался возле каждого на корточки и ощупывал реечки. Оторвавшиеся просто вынимал, едва державшиеся отрывал без усилий. Обследовав все столы, он набрал шесть гладких, сухих, покрашенных реек, отнес их на свое место, осмотрел и спрятал.
-Надо дома к цветам приспособить,- сосредоточенно бормотал Полубояров.
Он вел себя так, будто был один. Но на него и в самом деле никто не обратил внимания.

…Такой вот факт. Случай. Эпизод. Ничем не выдающийся.  Для армии – совершенно рядовой. Но он  запал в память, он потянул за собой цепь других фактов и  эпизодов, и ожило минувшее, и выстроился  день – «Лицейский день 19 октября 1972 года»…

Меж тем,  в класс возвращался накурившийся зеленый  народ: идет Ковалев.  Начштаба ни слова не говорит о результатах зачета. Все, значит, сдали. Объявляет: обед переносится на час, в два сидеть в клубе. Очередное мероприятие: приезжает некто генерал Живолуп, участник всех войн.
В два - в клубе. Старый генерал держится прямо и вообще воин бравый. Он что-то длинно, скучно и косноязычно рассказывает о боях, о походах... Мы со Спиридоновым читаем "Литературку". Проговорив минут сорок, генерал меняет тему: обращается к молодому поколению, к сидящим в зале. Он говорит о памяти, о преклонении...Я снова углубляюсь в газету, успев подумать: "3ачем? О войне, о войне- - бесконечно... Зачем призывать  с трибун смотреть в ржавую воду на дне старых окопов? Пусть каждый определит в душе свое отношение к этому, переживет, встанет в душе своей на колени...Но зачем так - бесконечно, официально, казенно?"   
Генерал Живолуп все еще на трибуне, все еще бубнит свое. Потом выступают наши: солдаты, офицеры, молодежь, старшее поколение, комсомольцы, коммунисты... До пяти часов вечера.
Что было после митинга - не помню. Зато помню, что в 20.00 - репетиция. В том же самом классе. Сидим со Спиридоновым за столом, там же, где и днем. Читаю в "Литературке" подборку новых стихов Вознесенского.
Витьке скучно, он заглядывает в газету и читает начало стихотворения  «Петрарка»:
Не придумано истинней мига,
чем раскрытые наугад -
недочитанные, как книга,
разметавшись любовники спят.
-Что такое "петрарка"? – спрашивает.
-Во-первых, не что, а кто. Во-вторых, это итальянский поэт эпохи Возрождения. В-третьих, не зная, о чем он писал, не понять, а…
Около нас останавливается Гунченко, симпатичный двадцатишестилетний кобель, басовитый и самоуверенный,
-На, прочти! - перебивает меня Спиридонов.- Поймешь?
Гунченко читает вслух, а прочтя, басит:
-Все правильно! Петрарка, не петрарка, кончается постелью.
Витька давится смехом до красноты, до удушья.

Начало    зимы

24 октября1972 года
23часа 59 минут. Через минуту пойдет 25 октября. Крупными спокойными хлопьями валит мокрый снег. Он не тает сразу и уже чуть-чуть припорошил землю. Первый снег был в пятницу, 20 октября, около полуночи. Он сыпал совсем бесформенный, мокрый, больше похожий на дождь, на крупный сгустившийся дождь. Лес почти облетел, и сквозь этот первый грустный снегопад идти было тоже грустно, грустно и светло.
На следующий день и следа от снега не осталось. Стоял ледяной туман.

16 ноября во время дневных полетов отказал один из двух двигателей на МИ-10.  Чуть не погибли четыре человека экипажа. 
Двигатель выключился на высоте двести метров. Командир растерялся. Несколько секунд, пока они быстро теряли высоту, он сидел в состоянии оцепенения. Рассказывал потом, что знал, как действовать, но не мог пошевельнуться, двинуть рукой и ногой. Выйдя из ступора, он стал делать, как объясняли летчики, не то: увеличил до предела шаг несущего винта, чтобы поднять вертикальную составляющую подъемной силы, но это привело к перегрузке оставшегося двигателя, обороты возросли почти до предельных.
Они потеряли сто пятьдесят метров, снизились за границу облачности, увидели под собой  верхушки деревьев. Тут командиру все же удалось остановить падение, они связались с руководителем, и пошли на посадку напрямик, не делая коробочки.
Через пять минут отказал еще один двигатель, тоже правый, на МИ-6. Полеты тут же прекратили.
МИ-10 зарулил. Командир не мог сказать ни слова. Борттехник пошел красно-белыми пятнами. Бортмеханик сел на снег. Один только правый летчик  не потерял способности говорить, но ничего толкового не сказал, сказал только, что все они до того растерялись, что начисто позабыли о возможности сброса платформы. Если бы они сбросили платформу, то облегчили бы вертолет на четверть!
В эту ночь они до четырех утра пили у командира.    Через неделю  пилотов отправили отдыхать в санаторий.     В полку неделю не летали,    вертолеты опечатали до прибытия комиссии. Комиссия пришла к выводу, что причина отказа в следующем. Во входном тоннеле правого двигателя установлен штырь датчика радиоактивного сигнализатора обледенения РИО-3. Полеты проходили в условиях сильнейшего снегопада - снег валил, что называется, стеной. На штыре образовался ком слипшегося и заледеневшего снега, так как обогрев не справлялся с такой массой осадков и ком не успевал растаять. Потом он сорвался со штыря и попал в турбину компрессора. Компрессор заклинило, двигатель остановился.
На МИ-6 отказ прошел легче благодаря счастливому стечению обстоятельств. Капитан из 4-й эскадрильи готовился выполнять упражнение как раз на выключение двигателя!  Психологически и профессионально он был готов, и пережил, может быть, только недоумение, потому что выключение произошло раньше времени и как бы само собой.
Двигатели на вертолетах поменяли. При облете "Аполлона" – так, словно американский лунный корабль, в полку называли МИ-10 - параметры левого, спасшего вертолет двигателя, вышли за пределы нормальных. Двигатель не выдержал перегрузки, "запоролся", но все же в воздухе не подвел. Облет срочно прекратили. Пришлось менять и этот двигатель.
(Забегая вперед.
Командир экипажа больше никогда к МИ-10 не подошел. Потрясение оказалось слишком сильным. Он написал рапорт, и его сняли с должности. Второй пилот    отнесся к происшествию спокойно и долгое время был правым летчиком "Аполлона". Борттехник изыскивал любую возможность, чтобы на нем не летать: придумывал неисправности, бегал в санчасть накануне полетов, если был запланирован и т.д. В конце концов он списался на землю, передав "Аполлон " борттехнику помоложе.   Бортмеханик поступил честно: открыто заявил, что летать на этом вертолете он боится. Около года его мурыжили, а потом приказом перевели бортмехаником на МИ-6. На "Аполлон" загнали «помазка», попавшего к тому времени в немилость к инженеру.
Вообще, в полку к МИ-10 вложилось отношение опасливое и отчасти презрительное. Хлопот он доставлял много, летал редко, летчики его побаивались. Не зря же, а  с явной насмешкой   его окрестили "Аполлоном"! Новый борттехник, узнав, что его переводят на МИ-10, целый день ходил по стоянке, сообщал всем новость и смеялся при этом нехорошим смехом.
Печальна участь машины, которую не любят, которой опасаются, на которой боятся летать. В конце концов насчет "Аполлона" выработалось негласное решение: отогнать в 76-ом, когда по плану положено, его на рембазу в Конотоп, а оттуда не забирать, сославшись на то, что некому летать.)

Приказано ходить в шапках.
Вчера достал я из чемодана свою новенькую шапку, из кучи бижутерии, разных аксельбантов и побрякушек вытащил "краба", который показался мне именно тем, нужным, положенным к шапке, вымерил логарифмической линейкой расстояние, нашел середину, проделал ножницами дырку и водрузил "краба" на место.
Иду сегодня утром в столовую, сияю. Здороваюсь на крыльце столовой с сослуживцем.  Он вдруг замолкает на полуслове и смотрит на мою шапку. Вид у него забавный: обескураженный и даже обиженный.
-Что это ты прицепил?
-Как что?
-Это же от парадной фуражки, «капуста»!
Я потрясен. Что же делать? Времени, чтобы сбегать домой и сменить железяку, нет. Может, не так и заметно? Нужно на построение, и я иду на плац, чувствуя себя так, будто бы иду без штанов. И все, черт возьми, замечают, смотрят на мою шапку... Или преувеличиваю?..
Подхожу к своим. Вернее сказать, опасливо приближаюсь. Стоят Спиридонов, Градов, Трошкин... Приближаюсь...
Меня замечает Спиридонов, открывает рот и почему-то начинает делать суетливые движения руками. Все оборачиваются и смотрят на меня. И я вдруг с изумлением понимаю, что   они не удивлены, что им даже не смешно! Они  шокированы. Я совершил святотатство.
-А что? - начинаю оправдываться помимо своей воли. - Видел, что какая-то железка на шапке, но не приглядывался. Взял похожую...
В мое положение все-таки входят. Собирается консилиум, словно у постели тяжелобольного.  Решают:  «капусту» снять и спрятать, сказать, что «краб» только что сломался, отвалился, потерялся... В строю прячусь, качаюсь, пригибаю голову. Пронесло. После построения несусь домой на велосипеде, меняю «капусту» на «краба».
«Инцидент исперчен». А ведь  вышел не просто забавный эпизод. "Краб" на шапке - вещь серьезная. Очень серьезная.
Я случайно нарушил устав, и весь монастырь всколыхнулся, и послушники растоптали бы меня.

Двухгодичники - 4

Барабаш все подсмеивается над Потаповым:
-Ну и жучок, ну и жучок... Год отсутствовал  и при этом руководил комсомольской организацией!
Перезвонов, штурман эскадрильи, секретарь парторганизации и - в отсутствии Кураева  - замполит,  политический босс, одним словом, сопит над шахматной доской, водит над ней похожими на сосиски пальцами правой руки, левой сильно трет лысину и бормочет:
-Да…  жучок... тэк... я - всегда это говорил.. .тэк... я - сюда, тогда он - сюда, я - так, тогда он... ладно.. .нет, не пойдет... командир... он  так... мы потом об этом поговорим. Так!
Перезвонов делает ход. В шахматы он играет отлично.

Юрка Потапов  - штурман-трехгодичник. Выпускник  Ленинградской лесотехнической академии.  Все они, штурманцы, оттуда. Парень очень общительный и к общественной работе привычный, он на первом году службы с удовольствием согласился  стать секретарем комсомольской организации эскадрильи, принялся ретиво за дело... и вскоре недоуменно притормозил. Он всегда вел общественную работу на гражданке .На гражданке, но не в армии! А в армии должность комсомольского секретаря проста. Он на побегушках у политотдела, у комэска, у секретаря парторганизации. В работу  общественных организаций привносится железный армейский элемент. Юра Потапов просто исполнял то, что ему приказывали. До остальных комсомольцев приказы доводились под видом "комсомольской работы", хотя и невооруженному глазу видно, что эта работа - точная копия другой работы, которая проводится в Вооруженных Силах, в ВВС, в армии, в полку в рамках очередной компании.
-Зачем ты в это полез? - спросил я как-то Потапова.
-Понимаешь... хотел сделать полезное. Приехал сюда, посмотрел, понимаешь, живут ребята не как люди. Ничем не интересуются. Не хотят ничего. Могут сесть на целый вечер в кресло, понимаешь, и просидеть, прождать, что им кто-то что-то предложит. Думал, понимаешь, культработу наладим, лекции, поездки, солдат в Ленинград вытащим, да и офицеров, этих крестьян, тоже... А получилось... Эта сволочь Перезвонов сел и поехал, давай-давай, а когда говорю - не нужно это делать, неинтересно, грозит: в армии каждый пишет себе характеристику сам, и ты, говорит, такую напишешь – с дерьмом смешаем, уж это я, говорит, постараюсь. А бюро... я один рвусь, бумажки пишу, а им все до лампочки. Защитники родины! По мне лучше никаких не надо, чем такие! Радоваться, когда своему же парню дыню вставляют, своих же ребят подсиживать… Дурак я был, вот и полез...

Может быть, Потапов и сделал бы хоть что-нибудь полезное, что-то из того, что наметил,  но стал систематически болеть. Ни свежий воздух, ни обильный харч не пошли ему впрок. То  щитовидка, то простуды, то фурункулез... Из первого года месяцев семь провел Потапов  в разных медицинских учреждениях, вплоть до главного госпиталя ВВС в Москве. Налетал очень мало, в строй, по сути, так и не вошел. Какая уж тут комсомольская работа!
Вот и подсмеивается Барабаш, пристает к Перезвонову:
-Сперва, вроде, ничего показался. Ну жучок, ну жучок! Так, Сергей Палыч, когда проведем комсомольское собрание и кого выдвинем?
Партайгеноссе бросает на меня быстрый взгляд. Я как смотрел внимательно на доску, так и смотрю, меня интересует только партия.
-Ладно, командир, мы завтра об этом поговорим.

За "развал комсомольской работы" Потапову отомстили. Он   постоянно ходил в "плохих", в "нарушителях". Один раз он попался на самовольной отлучке, и с тех пор не было подведения итогов, на котором бы  не склонялась его фамилия. Несколько раз его наказали просто в назидание другим, одного из нескольких штурманов, виновных в неуставном хранении карт. Никого не наказали, одного  Потапова. Не было также ни одного праздника, чтобы Юрка не попал в наряд, причем в наряд самый обидный, тягостный: с 31 декабря на 1 января, с 30 апреля на 1 мая... В ноябре, во время истории с картами, во время отчетно-перевыборного комсомольского собрания, Юрка ходил в наряд пять раз.
Отойдя от комсомольских дел, он ожил, и несмотря на гонения, развил кипучую деятельность. Купил и освоил мотоцикл. Построил за зиму катер. Женился...
...Какой-то полковник из политуправления армии, обходя по-инспекторски общежитие, похвалил репродукцию с картины Врубеля "Царевна Лебедь".
-Умельцы!    Кто же это у вас так?
-Великий русский художник Врубель! - по-уставному, пожирая начальство глазами, отчеканил Потапов.
У полковника хватило ума быстренько уйти.



Декабрь  1972   года

Снег, выпавший в  ноябре, давно растаял. Плюс   пять,  дикие штормовые ветра, частые дожди. По данным метеослужбы влажность 99 процентов. На аэродроме - лужи и смерчи; кажется, вертолеты не просто отсырели, они буквально пропитались  ледяными декабрьскими дождями.   Для летчиков все это значит «установленный минимум погоды», практически экстремальные условия полетов, для нас, техников - отказы, отказы, отказы... 
Ночью долго не могу заснуть, лежу в темноте, слушаю, как гремит что-то на крышах домов, как шумят сосны, как воют собаки, как бегают по потолку крысы и кошки. Сквозь плотно сдвинутые шторы пробивается полоска света от далекого фонаря. За полкилометра от дома беснуется море.

Наконец-то выпал снег, и очень хочется сходить на море, посмотреть, каково оно, когда природа затихла. Обрадованный лес  исполнился очарования.  Простой взгляд на сосенки  дарил радость. Согнувшись под тяжестью снега, сомкнувшись макушками,  они образовали арку над тропинкой, по которой я хожу на аэродром.  Я останавливался и  осторожно  брал губами восхитительный свежий снег с низко склонившейся лапы. Я медленно-медленно приближал к ней лицо. Снег чуть-чуть искрился, и пахло...чем пахнет снег? Морозцем, смолой, тишиной, счастьем - всем, всем, всем!
...И вот уже снег сияет, снег кружится, снег надает большими хлопьями, снег танцует, танцует, танцует... Играет в школе вальс, огни, огни, смех, смех, новогодний бал… Я спешу туда, я волнуюсь, я несу в душе ее образ, ее - не знаю точно, чей...Новый год, волшебная ночь, обновление, надежды... "Иные в сердце радости и боли, и новый говор липнет на язык..."

День закончился приключением. Дым коромыслом.
Система сушки дров в духовом шкафу, самообслуживание печки, которой я гордился, оказалась с крупным изъяном. Оказывается, дрова, уже чуть подсохшие на кухне, в шкафу могут загореться, а не просто поджариться «до корочки». Так и случилось. Я почувствовал запах дыма и услышал потрескивание из шкафа. Открыл. И обнаружил, что дрова горят. К самой  жаркой, примыкающей к топке   стенке, где и сырые-то обугливаются, я сдуру положил тонкую палочку и порядком подсушенное сосновое полено, которые и занялись... Пока я раздумывал, как бы это их оттуда извлечь, под действием обильного притока воздуха слабо горевшие поленья запылали, огонь перекинулся на соседние, а отвалившаяся кора подожгла нижний рад. Все произошло очень быстро - я и раздумывал не более десяти секунд. Но теперь я по-настоящему растерялся, и через полминуты в шкафу бушевал настоящие пожар. Пришлось схватить висящее над печкой полотенце и, плюнув на  опасность ожогов, вытаскивать поленья по одному, бросать на пол, затаптывать, а полыхавшие отправлять в топку.
Через три минуты пожар был ликвидирован. Полотенце наполовину сгорело, тапочки обгорели, пол покрылся  слоем золы, я задыхался в дыму,  но опасность миновала!
Так закончился сегодняшний день. Длинный день, отданный армии...

Он начался построением в восемь утра в темноте  и тумане. Если бы командир не включил фары своей "Волги", он бы не смог прочитать плановую таблицу.  Будут полеты,  не будут - не ясно.  А раз ясности  нет,  предполетная подготовка проводится. Значит, развози аккумуляторы, задвигай  их в отсеки, закрепляй контровочной проволокой, поднимайся  в кабину, включай наощупь освещение, проверяй напряжение аккумуляторов, крепление приборных досок, заводи часы, устанавливай на "ноль" стрелки высотомеров... У нас, группы АО, работа всегда  есть.  На 55–ой машине  никак не могу вставить в отсек аккумулятор. Темнотища! А фонарик я до сих нор не удосужился приобрести.  Сознавая, что делаю глупость, зажигаю спичку и лезу с ней в отсек. Конечно, на меня сразу же орут. Гашу спичку и молчу, сатанею потихоньку с этим аккумулятором…
Управились, прокрутили машины, но к десяти, к началу полетов, туман еще больше сгустился. Не летать сегодня, ежу понятно, но отбоя нет, и работы полно - неисправности. Погода, погода...
Вчера на предварительной подготовке  обнаружили: на 65-ом выбивает АЗС строевых огней. Вчера же вскрыли плафоны, удалили влагу, заменили подозрительные лампочки. Но при прокрутке дефект повторился. Где-то короткое замыкание. Где? Отключаем все плафоны хвостовой балки, оставив плафоны на плоскостях. Дефект не проявляется. Значит, короткое на балке. Сидим с Игорем Градовым в хвосте, думаем. Методику разрабатываем. Ага, можно сделать так: присоединять плафоны по одному, начиная с первого, ближайшего. Подключаем первый - КЗ нет, второй - нет, третий...есть! Громов лезет на балку и вскрывает плафон. Вроде, нашел, говорит он, но не очень уверенно. Что-то подгибает, подправляет. Ставит  плафон на место. Включаем. КЗ… Снова отсоединяем третий плафон, и короткого нет. Но  сам плафон в порядке! Неужели дело в штепсельном  разъеме между вторым и третьим плафонами?  Разбираем разъем. Грешить на него нельзя: он сух и чист, без малейших следов подгара. Начинаем осматривать провода. Дергаем их, тянем, только что не нюхаем, но на них тоже грешить нельзя. Снова включаем, и  снова короткое. Что за черт!
У  Игоря ум начинает заходить  за разум: он уверяет меня, что лампочки соединены последовательно, а не параллельно, как положено в осветительных схемах, и поэтому короткое не в третьем плафоне, а в четвертом. Я настолько обалдел от  этой чепухи, что на какой-то момент ему верю.  Но потом прихожу в себя  и начинаю доказывать, что этого  просто быть не может, не может просто потому, что никогда не может быть. Теоретически я прав на все сто, но где же неисправность?
Давай заменим плафон,  да и дело  с  концом! Градов  приносит плафон, вытаскивает старый,  с проклятьями зашвыривает его в лес.  Не вставляя в гнездо, подсоединяем новый плафон  к  цепи. Ну?!. Слава  Богу...     Градов вывинчивает из плафона лампочку, кладет ее в карман, вбивает плафон в гнездо сапогом, вставляет лампочку... Я включаю АЗС... КЗ!       Отматерившись, Градов  вдруг  чувствительно хлопает себя по лбу. Его осенило: ведь он же принес новенький плафон с новой лампочкой, проверил – с новой, но  вывернул ее при монтаже, положил  в карман… где уже лежала лампочка от  старого плафона!  А потом  достал из кармана одну из лампочек. И  вставил ее в плафон. Может быть, старую? Может быть, в ней вся  загвоздка?!  Игорь кидается к плафону, вырывает лампочку, смотрит на нее и… чуть не падает с балки. Потом бросает лампочку мне: на, полюбуйся!
Ёлки-палки, да это же не лампочка, а приспособление для коротких замыканий! Изготовленное на заводе и пропущенное ОТК! Плюсовой контакт напаян так небрежно, что наползает на цоколь, который есть контакт минусовой.  И этот пустяк, этот очевидный брак  съел у нас  три часа и заставил усомниться в теоретических основах электротехники!.. Ну, кому придет в голову рассматривать новую  лампочку? Ее просто берут из коробки, из двух десятков одинаковых ламп, и ставят на вертолет… Мы торжественно преподносим лампочку начальнику группы Спиридонову - как сувенир.
По стоянке передается приказ: обедать, в 13.30  - построение. После обеда еще один приказ: полеты по тому же распорядку переносятся на завтра, а сейчас - зачехлять вертолеты, и через час - тактико-строевые занятия. Конец рабочего дня - в пять вечера. Да, длинновато что-то получается...
И - черт его возьми ! - новая неисправность.
На МИ -10 не обогреваются входные устройства  двигателей. Идем со Спиридоновым  на "Аполлон" разбираться в схемах обогрева. Схемы эти в принципе нам знакомы, поэтому быстро находим общую точку по управлению и по мощности. Ползаем по простыням схем, думаем, но нет ничего конкретного. Неисправность по схеме не просматривается. Нужно прозванивать цепи. Пока Спиридонов  раскрывает тестер и выбирает, откуда начать, а я в задумчивости сижу на полу около схемы, Толстанов, борт-техник "Аполлона", вдруг делает открытие. Он громко читает строчку из спецификации: "предохранитель в цепи контакторов, включающих  обогрев". Какой контактор? - ворчу я. Нет тут на схеме никакого контактора. И предохранителя нет никакого. Да вот же написано, оправдывается перед специалистом Толстанов. Я нехотя поворачиваюсь к схеме… и подскакиваю. Схема-то по переменному току! Двухпроводная! Мы же, привыкнув  к однолинейным схемам на постоянном токе,  найдя две точки, за-были, что могут быть ,должны быть еще две такие же точки! И предохранитель на схеме есть, и контактор есть, и именно в этой цепи неисправность... Разрешить проблему достаточно просто -  заменить предохранитель, и обогрев заработает. Так и происходит.
Конечно, занимаясь неисправностью, на тактико-строевые занятия мы не попали, и не знаю, в чем они заключались... Но в четыре часа последовал новый  приказ: прибыть в  казарму для чистки оружия. Чистка заняла два часа.
Рабочий день – «от темнадцати до темнадцати», как любят говорить в армии. Хотя какой там «рабочий день»? Служба это. А служба и есть служба. Она не нормирована. Это образ жизни. Состояние души…

Ну, а  второй план дня?.. Касающийся службы не как работы, а именно как состояния души?
Второй план  включал нескольких курьёзов: как разыграли Градова с заблудившимся солдатиком, как Градов не понял шутки "у вас вся спина белая" и попытался заглянуть себе в спину... Второй план – это истовость при чистке оружия. Почти священный ужас: "Матюнин уехал в отпуск, не почистив пистолета?!"
Спору нет: приятно чувствовать в руке тяжесть и ладность пистолета. Как глубоко сидит в нас почитание оружия! Мужчина - это оружие. Это наглость и самоуверенность пистолета, похлопывающего по заду. Это недобрая усмешка глаз и жестокий оскал дула. Мужчина - это тот, кто успеет выстрелить первым.
Армия одарила меня  навязчивым состоянием,   связанным  с оружием. Часто меня посещает картина: я взвожу затвор автомата или оттягиваю затвор пистолета. Потом направляю в кого-то ствол… Именно так. Лежу ночью, смотря в проем двери, и в этом проеме вырастает фигура, фигура врага! В этом нет ни малейшего сомнения. Я щелкаю затвором. Но...но до выстрела дело не доходило никогда...

Ничего, ничего не знаешь о будущем...
Не вспомню ли я это время добрым    словом? Луна вполнеба, синие тени, легкий мороз, жарко горящая печка, незамысловатый уют, одиночество...    Но умиротворение - редко. Зато часто - чернота…

Двухгодичники  - 5

Первый праздник в гарнизоне. «30 апреля офицерское кафе работает с 22-х часов до 2-х часов ночи». Ну не Первомай - Новый год...
Клуб. Танцы. Полутемный зал. Скамейки по периметру. Сидящие на   них девчонки. Какое-то символически-плотское свечение женских коленей. Я почти пьян. Я слушаю игру дешевого оркестра и смотрю на девчонок. Полутемный зал наполняется свечением коленей.
Провинциальная танцплощадка. Эти жалкие и одновременно непобедимые колени...

...Но это - пьяный  пассаж той поры. Сейчас я мог бы сказать, допустим, так:
-Этот экспрессивный стереотип общения - танцы, то есть, - меня не удовлетворяет. Возможно, сам по себе он не плох, однако мой идеал, который, возможно, утопичен, требует других экспрессивных форм. Поэтому, в силу несовпадения идеала с реальностью, объясняемого завышенностью моих установок, мое мнение никак не может считаться объективным.
Представляю, как вытянулась бы физиономия, скажем, Харчевского, загни я ему такое!

...Кружащаяся в вальсе пара. Валера и Лариса Захаровы. Он в сером костюме, она в черном платье с мехом - боги, уже два года прошло с того дня!..
Я вышел покурить, следом вышел Валера - разгоряченный, веселый, возбужденный. Прикуривая у меня, спросил:
-Ты, кажется, невеселый? Или я...
-Да...Так, не привык еще. А ты привык?
-Бог ты мой, ну, конечно! Я здесь восемь месяцев!
Мы сказали друг другу несколько слов, выкурили по сигарете. Сколько сигарет мы вместе выкурили потом, сколько слов сказали друг другу!

Захаров не принимал, но и не отрицал армию такой, какая она есть. У него было свое представление о том, какой она могла бы быть. Поэтому он искал компромиссы. Он жаждал изменений, приблизивших бы действительность к его идеалу. Он служил два года с постоянным, непреходящим убеждением, что люди армии не составляют с армейской системой единого целого, что они находятся примерно в том же положении, что и мы, двухгодичники, что, так сказать, самих по себе, их возможно отделить от системы, что они не продукты, а, значит, и не  приверженцы системы.
Эта установка не мешала ему, однако, свежо и остро воспринимать окружающее.
Как-то, в середине октября, насколько помню, я встретил его у столовой. Он шел один и смеялся, и, не прекращая ржать, рассказал "наблюдение из жизни".
На дереве перед казармой сидели двое солдатиков, обрывали по листочку бурые, уже чуть державшиеся листья, а солдатики внизу эти листья тщательно подбирали. Валера, прытко поспешавший в столовую, столбом застыл на дороге. Да что за черт? - спросил он себя. Что они, яблоки обирают? Однако скоро  он догадался, в чем дело: октябрьские листья поминутно падали, и сколь ни подметали солдаты курилку и дорожки перед казармой, идеальной чистоты добиться не могли. То и дело листик падал на свежеподметенную территорию... А завтра - завтра приезжала комиссия. Тогда инженеру полка Калошину,  руководившему уборкой, и пришла в голову гениальная мысль - помочь природе, и родилась операция "листья".
Но даже такие случаи Валеру не убеждали. Он хотел изменений. Улучшений. Мало того, он своими собственными действиями хотел им способствовать.

...Как сейчас помню декабрьскую ночь, штормовой ветер и дождь за окном, свечку, бутылку спирта, плотный табачный дым и нас, оседлавших табуретки на моей кухоньке. Настроение элегическое.
-Дикие, длинные, докучливые, дебильные декабрьские дожди, - сочиняю я.
-Знаешь, - вспоминает вдруг Захаров, - как я рос... В пять лет я вовсю ругался матом. Матери это очень нравилось, она просто в восторге была.  Бог ты мой, ну и выдавал же я! Был такой случай, мне брат потом рассказывал. Мать приходит с работы, я встречаю ее в коридоре. Купила шоколадку? Нет, говорит, не купила. Тут я разорался. И так, и этак, и перетак... Выхватил у нее сумку, вытащил деньги и сам побежал в магазин, купил шоколадку. Где сдача, мать спрашивает? Нету, говорю, сдачи!
Жили мы в коммунальной квартире. Соседка была учительница, еврейка, как теперь понимаю, очень интеллигентная... Из тех еще, знаешь! И муж - соответственно. Когда она слышала, как я выдаю, а мать смеется, у нее глаза на лоб вылезали. Помню, однажды она пригласила меня в свою комнату и поговорила со мной. О чем и как она говорила, не помню, но мат с меня как рукой сняло... Убедила она меня.
А вот как мне дали в первый раз почувствовать разницу в воспитании. И я увидел четко, кто я, а кто мой товарищ.
Отец приходил с работы, мы садились ужинать. Бутылка - на стол. Мне было лет девять. Помню, умер какой-то член правительства. Отец за бутылкой сказал - сдох.
Ну, поужинали, я пошел играть в пинг-понг к товарищу, Отец у него - профессор, дед профессор... Бог ты мой, четырехкомнатная квартира, конечно! Стол для тенниса, книги и все такое. У него часто вся наша школьная контора собиралась. Ну, играем, и я говорю: слышал? такой-то сдох. Он бросил ракетку, подошел ко мне и дал мне такую, знаешь, натуральную пощечину. Я бросился драться, но, помню, он мне надавал. А потом говорит: ну, что, убедил я тебя, что этот человек даже не умер, а скончался?
…Мы молчим.  Потом принимаем по стопке. Молча.
-Знаешь, есть у меня желание, - нарушает молчание Валера. - Я хочу пойти к Панченко. Взять бутылку коньяка и пойти к нему домой.
—???
(Панченко был недавно назначен командиром четвертой эскадрильи, где служил тогда Захаров.)
-Как ты думаешь, выгонит или не выгонит? Я думаю, не выгонит, выпьет. В самом деле, бог ты мой, неужели же выгонит?
-Да зачем?!
-Понимаешь, может быть, тебе это покажется странным...но...кажется мне, что мужик просто не знает, что ему делать, что он растерялся. ..
-Ну и что, ты хочешь его "убедить"? В чем?
—Мне кажется, если с ним поговорить, подсказать ему... Как ты думаешь, может быть, ему нужно помочь...Со стороны виднее...
-Валера! Очнись! Ты, двухгодичник, лейтенант, придешь к майору, командиру эскадрильи, и откроешь ему глаза на то, что он не может командовать, руководить? Если ты даже  начнешь говорить по  делу, как ты думаешь, будет он тебе благодарен? Да вообще, захочет  ли он тебя слушать?
Мы спорили еще долго. Я  считал - и сейчас считаю - эту затею не только неосуществимой и бесполезной, но попросту вздорной...
Валера так и не собрался сходить к майору Панченко. Не собрался он и к подполковнику Малову, и к капитану Жукову, начальнику строевого отдела полка, про которого тот же Малов сказал: "Жукову не с людьми, а только со столами работать можно!" Не собрался, хоть и очень хотел поговорить за коньяком с Маловым по душам о партийно-политической работе, а из Жукова выжать капельку человеческого... Стремление изменить людей и отношения с помощью разговоров не оставляло Валеру на протяжении всей службы.
Впрочем, тенденция отделять людей от дела, а дело от системы во многом облегчила ему жизнь в армии. Все двухгодичники, которых я знал, были совершенно не удовлетворены профессиональной стороной службы, не говоря уж о другом. Работа техника групп обслуживания вертолетов для вчерашнего инженера, научного сотрудника, даже студента, - это нонсенс. Это издевательство. Насмешка. Это кручение коровьих хвостов.
Но Захаров даже в эскадрилье находил в работе удовлетворение, потому что и там был "хороший парнище", и там тоже, а рыбаки, вообще, на каждом шагу. А перейдя за полгода до увольнения в ТЭЧ, с удовольствием окунулся в милый ему мир вольтметров и частотомеров.

Оставаться в кадрах Валера, естественно, не собирался, но и к увольнению не спешил. И уволился совершенно спокойно.     В январе 74-го я был у него в Ленинграде. Что и говорить, трудно начинать гражданскую жизнь после двух лет службы. Другой мир, от которого успел отвыкнуть, другие отношения... И возраст. Начинать почти с нуля в двадцать семь лет?
-Лажанули нас,- сказал Захаров. Выглядел он неважно.
-Да... Но было бы хуже, если бы забрали под тридцать. А так - мы свободны, свое оттрубили.
-Не знаю... Может быть, мое место было там?

Зима  1973 года

2 января 1973 года
Сегодня началась неделя учебы. Целая неделя сидения в клубе и классах. Впрочем, я доволен. Аэродром, вертолеты и неисправности надоели до зеленых чертей.
В клубе было забавно. Я сел в гуще своей эскадрильи, но скоро понял, что сидеть там невозможно – вокруг  вздымались  густые волны махрового перегара. Сначала попытался понять - от кого? Повертелся .Со всех сторон - бычьи глаза, мятые физиономии. После перерыва сбежал на самый последний ряд.
Вступительную лекцию читал Шелест, тоже кислый... Он говорил минут десять и вдруг застыл на полуслове с выкаченными глазами. Да что его, удар хватил?
-Смотрите, какая наглость! - рявкнул, наконец, Шелест и показал рукой вдоль прохода. Очнувшийся от дремоты народ вскочил, вытянул шеи.
В конце прохода, у задней стены,  нахально стояла пестрая, нарядная бутылка из-под рома.
-Убрать! - и кто-то потащил бутылку...

8 января 1973 года
Уже прошла целая неделя 73-го. Сегодня был последний день учебы. Вряд ли кто в целом полку пожалеет об этой неделе, кроме меня. Хорошо было - читать, думать. Никому нет до тебя дела, аэродром далеко, тепло...
Январь в последние годы всегда был месяцем плотной работы. Сессии, потом последний штурм диплома. И вот — такое непривычное раздолье: тишина, спокойствие, одинокость моей почти деревенской избы, масса времени и книг. Мне снова нравятся вечерние часы, стол, свет лампы, россыпь бумаг, журналов. Возможно, из этого выйдет что-то дельное. Возможно...
Только по утрам тяжело. Проклинаешь все на свете и думаешь: а, пропади оно все! Буду ложиться пораньше!
А вечер приходит в зеленом ореоле лампы, и стол, бумаги, книги манят к себе.

Ночью ветер срывал  крыш наших стареньких домиков, бушевал в кронах сосен. Утром расквасило, опять сырость, мерзость. Так начался день.
В час дня выхожу из клуба – и ослепляет солнце, и оглушает прибойный шум сосен. Иду домой, и меня, в длиннополой неловкой шинели с чужого плеча, хлестко подстегивает ветер, резво гонит по остекленевшей дороге прямо на слепящий солнечный диск, низкий и холодный. Отчетливая резкость дня, свойственная январю, все контрастно, сурово очерчено.Только не та цветовая гамма. Вокруг цвета поздней осени, конца ноября, когда едва повернуло на зиму.
Снег, выпавший в декабре, уже присел, слежался. Дорожки плотно утоптаны. Какие  пятна, а по сути, переходы, скачки качеств   можно увидеть! Черный, мерзлый, неприятный на вид и на ощупь зимний асфальт чередуется с  буроватым, даже красноватым исхоженным снегом. Пронзительный ветер идет совсем низко, по самым пятнам, и в быстром потоке границы  становятся неотчетливыми.
Белый январский свет позволяет видеть все подробности, каждый неровный шов кирпичной кладки озябших домов.
На бледном небе бьется сетка голых, сжавшихся веточек.

Еще о солнце.
На аэродроме. Конец декабря. Мы готовимся к полетам. День ясный, чуть морозный, Божья благодать, дарованная в утешение человекам посреди слякотных пучин… Солнце торжествует, это его день. Но что это за странное мелькание? А это высокий МИ-10 лопастями своего винта   рубит солнце, стоящее как раз над ним, шинкует солнце, как капусту, делает из солнца фарш...
Потом вертолет застывает мертвой глыбой холодного металла, а солнце,  уйдя из-за спины машины, остается на небе весь день.

14 января 1973 года
Растянул спину, снимая с полки аккумулятор. Случай, достойный удивления. Я же тонн пятьдесят, если не больше, аккумуляторов переворочал!
Аккумулятор весит 30 килограммов, на машине их четыре. В летный день летают, как правило, 3-5 машин. В среднем, будем считать, четыре. Рабочих рук никогда не хватает, и если из этих 16 аккумуляторов половина прошла через твои, то это уже 240 кг. А операция "поставил - снял" дает почти 500 кг. В неделю - тонна-полторы. Чтобы, как говорится, "служба медом не казалось". А бывают такие дни, что недельную норму выполняешь...
И - на тебе! - спину растянул. Смешно.

Обычный январский день, серый, ветреный и холодный. Обычная работа - полеты с 12 до 18. К двум идем в столовую. Столовая закрыта. Недоуменно топчемся на крыльце, стучим в дверь, в окна - ничего. Над полосой один за другим заходят на посадку вертолеты, заруливают на стоянки - мы это по работе двигателей определяем. Что случилось?
Откуда-то передается приказ: всем к 14.30 на перекресток, к домику первой эскадрильи. Приходим и узнаем новость: приехала комиссия Министерства обороны по проверке кадров. Кадров, мол, не хватает, вот они и ездят, изыскивают ресурсы... Ресурсы? У нас? Н-да... Может, где они и есть, а у нас сейчас треть вертолетов законсервирована, борттехников нет. И в группах офицеров нет, прапорщиков нет. Ресурсы!
В 14.30 на перекрестке выстраивается весь гарнизон. Стоим, голодные и замерзшие, а командиры подразделений суетятся, считают людей, листают штатные расписания и штабные списки.
Барабаш  с Ковалевым выясняют, кто где. Трудное дело! Действительно, кто - где?
Рабочий день, а пять человек неизвестно где. Минут за пятнадцать все же удается разобраться. Один отпущен в Выборг в ателье шить парадную форму, второй занемог и пошел в санчасть, третий, оказывается, еще со вчерашнего дня болен, четвертый отпросился у инженера. Барабаш готов съесть и инженера, и Шустрина, разрешившего своему «праваку» уехать в Выборг. Но эти хоть известно, где! А вот капитана Кирюхина, техника третьего отряда, и вовсе нет следов... Вспоминают, что у него сегодня не летает ни одна машина, поэтому искать его нужно не иначе, как на Дальней банке, там окунь хорошо берет. До банки пять километров. По льду залива.
В три подъезжают два "газика". Комиссия. Три генерала! Возглавляет - генерал-полковник! На Барабаша жалко смотреть. Как-то Кирюхин завтра отговорится?..
Проверка заняла пятнадцать минут. К каждому подразделению подошел чин, проверил, записал, отошел. Без речей и церемоний.
У нас вышло не гладко.
-Сколько людей у вас по штату?- спросил генерал-майор у майора Барабаша.
-Девяносто семь, товарищ ге...
-А по списку? - перебил чин.
-Девяносто семь, това...
-Это  по штату. А по списку?
Барабаш рылся в бумажках.
-Девяносто семь - по штату или по списку?!
Молчание.
-Вы какую должность занимаете?
-Командир эскадрильи.
-На вашем месте нужно понимать разницу между штатом и списком,- громко сказал генерал. Перед строем! Перед подчиненными! Перед солдатами!!!
Подскочил Ковалев. Разобрались.

Спиридонов в отпуске. Градов вторую неделю болен. Мы с Харчевским  - вдвоем. Иногда, через день, бывает двое-трое солдат. Солдатам не до техники: котельная, снег... И на том спасибо.
Все делаем с Серегой сами: аккумуляторы таскаем, предварительную и предполетную подготовки делаем, неисправности находим, приборы меняем, вертолеты запускаем. Время, короче, тяжелое. Зима - вообще самое тяжелое на технике время. Холод. Сырость. Неисправностей - море. А ведь зеленые мы еще: я девять месяцев на вертолете, он - шесть.
Вчера - отказ манометра давления топлива. Схема прибора проста: датчик - провода - указатель. Никаких усилителей, ничего, электроники никакой. Значит, неисправно одно из трех звеньев. Проверить, какое именно, просто. Нужно перекинуть провода с датчика левого двигателя на указатель правого и наоборот. Если неисправен датчик левого двигателя, то при перестановке не будет работать указатель правого. Если неисправен указатель левого двигателя, то он как был неживым, так и останется. Проделали эту операцию. Ясно, указатель не при чем. Датчик? (Из опыта знаем, что провода крайне редко выходят из строя.) Меняем датчик. Запускаем вертолет - по-прежнему. Тогда провода? Прозваниваем провода, подтягиваем кое-где контакты, возвращаем на место "родной" датчик, снова запускаем. Без изменений.
Расстроенные, влезаем наверх, открываем капот двигателя и... покрываемся холодным потом. На рабочем насосе лежит гаечный ключ. Мы забыли на двигателе ключ! Вертолет запускался, а на двигателе лежал ключ...Здоровенный ключ. А если бы он от вибрации сполз с насоса, попал бы под тягу или замкнул провода...страшно подумать что бы было...
По законам авиации мы совершили преступление. Ведь если обна-руживается, что в эскадрилье пропал хотя бы один инструмент - из бортового комплекта, из комплектов групп, из каптерки группы ВД - ни одна машина эскадрильи в воздух не поднимется.
Мы спускаемся вниз: придти в себя, покурить, подумать. Внизу волком ходит инженер Осинин. Еще немного, и начнется крик, мат, нервотрепка...
В чем же дело? Где искать? И начинается работа черная, неблагодарная, тяжелая: вскрытие штепсельных разъемов. Один, второй... Есть! В разъеме - лед. В оттепель натекла вода, а сейчас замерзла. Плохой, не герметичный разъем, конструктивно-производственный дефект.
Подгоняют керосиновый обогреватель, незаменимую зимой машину МП-ЗОО. Подносим к разъему рукав, и горячий воздух быстро плавит лед, сушит разъем.
Уже пять вечера. Запускаем вертолет - манометр работает. Но... но...на десять градусов врет гироиндукционный компас, курсовая система ГМК-IA. Инженер в панике, которая  вскоре трансформируется в матерную ругань. Машина запланирована на завтрашние полеты !!! Утром неисправность устранить!!! Да понятно, понятно. Что зря орать… Лучше закажите на ранее утро АПА или МП-300.
Сегодня с утра, взяв солдатика, толкового якута Александрова, прихожу на стоянку. Что же делать с проклятой курсовой системой? Проблема в том, что она гарантийная. То есть запасных комплектов нет, а если бы и были, менять самим, без представителя завода, ничего нельзя. Остается старый испытанный способ: вскрыть штепсельные разъемы и просушить их горячим воздухом.   (Гироиндукционные компасы очень чувствительны, и малейшее попадание влаги в разъемы или контакты приводит к значительным ошибкам.)
Когда мы с Александровым  вскрыли разъемы, выяснилось, что MП-300 нет и не будет. То ли инженер не заказал вчера, то ли батальон не выделил но каким-то причинам.  С Тонковым, борттехником машины, бегаем в поисках обогревателя, звоним в автопарк, но безрезультатно. Так и проходит время до 12 часов, а в 12 приходит инженер и сразу направляется к нам. Объясняю, как обстоят дела.
-Ты знаешь, что машина запланирована?- зловеще начинает «дед».- Почему вы раскидали машину?! Собрать!! Через два часа начало полетов!
-Но, товарищ капитан, она неисправна! Нужно просушить, нужно...
-Это не твое дело!- орет инженер.- Неисправна! Я решаю, исправна или не исправна! Я решаю, выпускать в полет или нет! Я за исправность отвечаю! Еще раз повторяю, что это не ваше дело! Сейчас же - вы слышите, сейчас же! - машину собрать!
Это он, положим, перегибает. И мы за безопасность полетов отвечаем. Неисправна машина по нашей службе, и все. Мы можем сказать «нет»,  можем просто не расписаться в контрольном листе, и машина в воздух не пойдет.
А Осинин  откровенно, не стесняясь, идет на грубый обман. Доложи он сейчас о неисправности машины, значит, не доглядел он. Если же неисправность обнаружится в полете, пусть на первых же минутах, можно будет сказать, что дефект проявился только что, а во время подготовки все нормально было.
Что ж, «деда» можно понять, ему перед пенсией неприятности не к чему, тоже ведь майора получить хочет за безупречную службу на капитанской должности. Всех можно понять...Только как работать?
Когда я подхожу к вертолету, меня догоняет МП. В  машине сидит Хар-чевский.
- «Дед» сказал продолжать. Запасная вместо этой полетит.
Сушим разъемы,    собираем, запускаем. Компас врет на десять градусов. Остается докладывать инженеру полка и ждать представителей.
Ha полетах -к нам подходит Перезвонов, штурман эскадрильи.
-Спецы, - тянет он, - что там с 71-ой? Пойдемте, поглядим, может, мои что напутали?
Надежды на Перезвонова мало, но почему не попробовать?
Необъятный Сергей  Палыч втискивается в штурманскую кабину. Как он только там помещается?.. Запускаем. Исправно!
Что же было? Старая история: неграмотная эксплуатация. Кто-то из молодых штурманов крутанул не так ручку вычислителя и ввел слишком большее склонение, а это дало постоянную ошибку в десять градусов.
Так прошел мой день рождения...

Как тяжело груженый лесовоз, поднимающийся в гору, январь наконец-то одолел свой 31-й километр. Как медленно, как невероятно медленно ползли дни!
А вот февраль после первого числа покатился быстро. Оказывается, уже греет солнышко, собираются в стаи собаки, поют ночами кошки, синее становится небо. Неужели скоро весна?
Задрав ноги на остывшую печурку, читаю в стартовом вагончике «Разбитую жизнь», целиком погружаясь в ее причудливый мир. Я далеко от аэродрома, я далеко от армии, мне нет дела до гогочущих за переборкой доминошников. Хорошо, что и им нет дела до меня.
Тихо бреду через лес, долго сижу ночью на крыльце, слушаю звон тишины. Тишина действительно звенит...
Раньше я считал слова "вот тишина спускается, звеня..." лишь поэтическим образом.

Когда-то, живя долго в городе, одинаковом, по сути, в различные времена года, мечтал о бревенчатой избушке где-нибудь посреди заснеженного леса, о сугробах, тишине, едва заметной лыжне меж разлапистых елок, печке, не спеша заглатывающей смолистые дрова, тепле, маленьких оконцах... О покое, морозных звездных ночах и работе, полезной, хорошей, достойной, а не нервной, изматывающей...
И что сейчас?.. Замело, занесло, засыпало, горят смолистые дрова, я часто сиживаю с книжкой у печки, читая разумное, доброе, может быть, и вечное... Одиночество, маленький домик, тишина - и снова нервное, снова тревожное.   
Так, наверно, можно жить годами: писать письма, тосковать, зная, что где-то есть родные, близкие люди, получать подробные ответы, но все больше обособляться, расходиться, забывать живые черты друг друга... Человек - это и его тело. Это и голос, и взгляд, и походка, и складки одежды. Когда рядом нет живого человека, а есть лишь фотография на столе и письма в ящике, срабатывает закон «с глаз долой - из сердца вон». О чем эти  слова? О непрочно-сти чувств, о неверности, забывчивости, неспособности долго любить или ненавидеть, боготворить или презирать? Да, конечно. О том,  что нам нужен живой человек, а писем и фотографий - мало.

Три дня мы жили в сказке, но вот похолодало, подул ветер, снег подсох и облетел с деревьев.
Три дня я не мог понять, чем же все-таки пахнет этот поздний снег, щедро покрывший землю?..
Сейчас я понял. Он слабо-слабо, едва-едва, чуть-чуть пахнет весной.     Пахнет ожиданием, предчувствием весны.
Боги, боги мои, неужели скоро весна?

Вертолет и планета

Иногда сижу где-то под полночь на кухне своей квартиры, дымлю сигаретой, попиваю чаек, гляжу на разномастные окна соседнего дома - и вдруг отключаюсь от московской реальности, тону в дыму табачном и тумане  воспоминаний. И приходит на ум странное, страшно уже далекое: ведь может быть, сейчас, в этот миг, в эту секунду от железной полосы «моего» аэродрома отрывается, опустив нос и покачивая короткими плоскостями, тяжелый  МИ-6 и идет, идет полого вверх, в черноту ночного неба, а по полосе бежит, слабея, свет его фары. А вертолет уходит, уходит, и только тревожно-красный "проблеск", равномерно вспыхивая, не дает забыть нам, оставшимся на земле, что там, в ночной высоте, в это мгновение напряженно работают шесть человек экипажа.
А я, глядя на слабеющий маяк вертолета, сижу в AПА.  Горит тусклая лампочка освещения приборного щитка, лежит на моих коленях книга. Уйдет вертолет, замрет в ночи "проблеск", и я снова примусь за книгу, или, если проснется шофер, привалившийся, посапывая, к левой дверце кабины, угощу его сигаретой и поболтаю о всякой всячине, о его родном Самарканде, например, о техникуме, где парень не успел закончить последний курс и куда собирается вернуться, и так скоротаю час, оставшийся до перерыва. А потом,  когда вертолеты сядут, зарулят на заправку и выстроятся в ряд на рулежке, мы поедем к ним, и я взбегу по трапу в грузовую кабину, где пахнет керосином и нагретым маслом, где один за другим, каскадом, щелкают бесчисленные контакторы и реле, где из открытого люка редуктора бьет горячая волна воздуха. Я открою дверцы пилотской кабины, где командир как раз поднимает руки к кранам останова двигателей, а правый летчик  быстро выключает тумблеры на щитках АЗС, и постою так несколько минут, в который раз с удовольствием наблюдая за  умелой работой экипажа. Я дождусь, пока остановятся роторы турбин, затормозят в нужном положении несущий винт, стравят давление в основной гидросистеме, и когда командир и борттехник снимут шлемофоны, спрошу: «Как дела?» И услышу в ответ: «Нормально». Так я объеду все вертолеты, распишусь в бортжурналах за подготовку к повторному вылету, прослежу, как солдаты меняют барабаны в бароспидографах. Потом моя машина вернется на старт, втиснется в ряд других АПА, топливо-, масло- и воздухозаправщиков, грузовиков, воздухоподогревателей, пожарных машин, шофер уснет, привалившись к левой стенке кабины, а я включу слабенькую лампочку и буду читать...
Почему-то мне всегда кажется, что происходит это   в конце ноября или в декабре, ночь ветрена, темна, и по-северному сурова, и только изредка сквозь рваные проломы тяжелых туч проглядывает на минуту луна.
Мчатся тучи, вьются тучи;
Невидимкою луна
Освещает снег летучий;
Мутно небо, ночь мутна.
...Я возвращаюсь. Снова перед глазами  моя кухня и громада соседнего дома.  И, может бытьв эту секунду в   «моем» полку  отрывается от полосы вертолет, и в кабине АПА, рядом со спящим шофером, сидит лейтенант-двухгодичник, незнакомый мне и брат мне, и смотрит в небо на замирающий "проблеск", и вспоминает пушкинские строчки.

Авиация, авиация... Серый бетон аэродрома, стройные ряды серебристых уснувших птиц. Или: ревет турбиной, дрожит, напружинившись на старте, истребитель, и вот несется через мгновение по полосе стремительным ловким призраком, задирает нос, скользит в сантиметре над землей - и идет, идет круче, дальше, выше... Рвется из сопла пламя форсажа, и само это слово - форсаж - уже невнятно волнует, как волнует и тревожит вся романтика авиации.
Да, авиация - романтична. Авиация стремительна, деловита, элегантна, мощна. Авиация современна. Авиация - символ времени. Авиация - само время.
Мне было пятнадцать лет, когда в космос поднялся Гагарин. С тех пор я свято чтил романтику авиации и романтику космоса. Я с восторгом летал на самолетах. Я читал книги Экзюпери. "Самолет и планета"! Сколько в этом гордости! Из кабины самолета смотрел Экзюпери на "планету людей". Самолет был для него инструментом исследователя, крылатым конем поэта, оружием борца.
Обучение на военной кафедре института, где меня приобщали к профессии «самолетного инженера» и мировозрению офицерства, а также месячное пребывание на военных сборах в авиационном полку, ничего не изменили в моем отношении к авиации. Впрочем, это было отношение "извне".
И вот теперь... Скучно разочароваться. Скучно разлюбить. И писать об   этом тоже скучно. Никто не любит разлюбивших. И я не хочу говорить, что разлюбил совсем, да и нельзя так говорить, потому что мое отношение к авиации как к таковой, к авиации самой по себе, в сущности, не изменилось.
Наверно, такое отношение абстрактно. Авиации "самой по себе" нет, она включена в общество, в какую-то его часть, в систему человеческих отношений. "Изнутри" я увидел авиацию, включенную в армейскую систему. Авиацию в армии. Военно-воздушные силы.

В полк приехал экстернат, много, человек тридцать мальчишек. Пока что их поставили на техническое довольствие, и они ходят в нашу техническую столовую. При нашей тесноте ни пообедать тебе вовремя, ни, тем более, позавтракать. На них злятся, а я все посматриваю с любопытством. Уж очень интересует меня эта штука - экстернат.
И вот как-то на ужине попадаю за один столик с тремя из них. Спешить некуда, затеваю разговор. Как вы попадаете в армию, спрашиваю? Через ДОСААФ, через аэроклубы, отвечают. А что, вы там уже летали? Конечно! Но, все-таки, как в армию, почему? Объясняют: оказывается, есть не только обычный, гражданский ДОСААФ, в котором и я состоял студентом и куда исправно платил взносы, но и военный, о котором я и не знал. Лучше сказать, ДОСОАФ с военной окраской. В нем наряду с летной подготовкой ребята получают и начала военной подготовки, а потом разные военные представители, там подвизающиеся, при-зывают ребят подаваться в армию, полетать три годика, «в армии это раз плюнуть – полетать». Ребята пишут рапорта и попадают в авиационные полки в звании младших лейтенантов. В полках они за год должны пройти ускоренный курс среднего летного училища. Они летают с целью в конце получить квалификацию правого летчика, изучают теоретические дисциплины, материальную часть, занимаются физподготовкой, строевой подготовкой и прочими военными премудростями. Через год едут сдавать в училище "за училище". С дипломами, значками "ВУ" и второй звездочкой возвращаются в полки, их подготовившие, или уезжают в другие. Дослуживать свои два года.
Дослуживать? Два года? В этом смысле в положении экстерната есть неясность. У экстерната какой-то неопределенный статус. С одной стороны, диплом военного училища есть свидетельство военной профессии. Гражданским такие дипломы не положены. С другой стороны, рапорт о зачислении в экстернат не тождествен рапорту о зачислении в кадры. Кроме того, не может быть, чтобы так сразу, без годичной проверки, парень сделался кадровым офицером. Вдруг, например, он окажется в итоге никудышним летчиком. Или морально неустой-чивым типом, пьяницей...
-Хотя, в общем-то, нам давали понять, - смутившись, сказал один из пареньков, - что в армию мы насовсем...
Вот что такое экстернат. Ускоренная подготовка летчиков и кадровых военных.  Это, конечно, мера экстренная, обусловленная жесткой нехваткой кадров.  Ну, не серьезно же, в самом деле, вводить парня, еще и за ручку-то держащегося с грехом пополам, на втором месяце службы в боевой расчет.  Экстернат называют "велосипедными курсами", намекая, что летчики и офицеры получаются не слишком качественные. В целом отношение к нему ироническое.

Выяснить точно, на какой срок призваны в армию мальчишки, сидевшие со мной за одним столиком, мне так и не удалось, авторитетных источников (из доступных мне) не нашлось
-Но как же вы решились? Так вот, ничего не зная? Вдруг в армию - насовсем? Вас это не пугает? - настойчиво допытывался я.
И в конце концов получил ответ.
-Можно было поступать в гражданское училище, - совсем смутившись, сказали они, - но туда очень трудно поступить.
Они только что закончили школу и еще не брились регулярно.
Мне стало грустно, потому что цена, которую они заплатят за мечту, выглядела в моих глазах непомерно высокой.
Я понимаю эту мечту, эту страсть - стать летчиком, летать! Понимаю и уважаю, хотя сам такой страсти в юности не испытал, но то, что она существует, что подчиняет себе людей и их судьбы, могу засвидетельствовать.
Гриша Горожанин, «правак», на сегодняшний день безнадежный, бес-таланный, что ли, как-то сказал мне, что здесь, в армии, придя четыре года назад в экстернат, он "нашел себя".
-Почему?
-Летаю. Люблю летать.
-Ты же почти не летаешь, на правом-то кресле.
-Летаю...
А какую злую шутку - в лучшем армейском стиле - сыграла страсть летать со многими, кому сейчас около сорока! Ступин, первый мой знакомый летчик, рассказывал еще в самом начале моей службы, об одном любопытном парадоксе. Когда Ступин начинал - лет пятнадцать назад - к высшему образованию в авиации (и, по-видимому, в армии вообще) никто особенно не стремился. Прекрасно без академий обходились: летали, по службе продвигались. Летному составу денег тогда платили больше, спирт рекой лился. А между тем,  разнарядки на учебу исправно приходили, и командиры ломали голову - кого же послать учиться? Теперь это смешно, а тогда вызывали летчиков и чуть не силой заставляли идти в академию, а те отбивались, как могли: товарищ командир!!! Пожалейте, я летать хочу!!! Неужели я так плохо летаю, что хотите от меня избавиться?! Да нет, хорошо летаешь, отвечали командиры, только вот разнарядка, должны же мы кого-то послать... И посылали тех, от кого и в самом деле хотели избавиться, неспособных, бесперспективных летчиков. Теперь эти бесперспективные командуют полками, а Ступин (мастер спорта по вертолету, между прочим) и иже с ним, прекрасно, в совершенстве овладевшие ручкой, всего лишь командиры экипажей, капитаны, из года в год отрабатывающие бесконечные «коробочки», «зоны», «строи».
Зато теперь за разнарядки в академии дерутся. Времена круто изменились, "поплавок" решает успех карьеры, и молодые лейтенанты, приходящие из средних училищ, хорошо знают ему цену. Но как трудно нынче заполучить "поплавок"! Растет число высших летных училищ, выпускающих летчиков-инженеров, а тем значительно легче пробиться в академии. В высшие же училища принимают ребят после десятилетки, а не выпускников экстерната.
Что же остается моим мальчишкам? Мечта, страсть летать, романтика и... военная служба.

Романтика и военная служба... Обратимся к цифрам. Сколько летает военный летчик в нашем вертолетном полку?
Начнем с того, что по существующему положению военный летчик должен налетать 50 часов в год. Считается, что этого достаточно для поддержания и развития профессиональных навыков. Кроме того,   при налете 50 часов год службы засчитывается  за два. В среднем, рядовой летчик эти 50 часов налетывает. Командиры отрядов, заместители командиров эскадрилий налетывают под 100 часов. Командиры эскадрилий,  чины из управления полка налетывают под 150. Как правило, в неделе два летных дня. В месяце - 8 летных дней. В году - 96. Допустим, 100. Из этих 100 дней летчик участвует в 70-80 летных днях (минус отпуск, наряды, командировки, болезни и прочее). Следовательно, для обеспечения налета, даже превышающего положенный 50-часовой, летчик должен летать в каждый из этих 70-80 дней по часу. Значит, в неделю -  два  часа, или в один день два  часа, или в два дня по  одному  часу.
Летчик, который летает два часа в неделю? Помилуйте... Это не летчик. Но это самый реальный летчик вертолета МИ-6. Например, реальный правый летчик Николаев на конец ноября 1972 года налетал 32 часа, и в декабре всполошившийся командир эскадрильи, получив соответствующий нагоняй от командира полка, в аварийном порядке давал Николаеву возможность "долетать". Николаева планировали в каждый летный день, в каждую смену; подчас казалось, что полеты проводятся ради одного Николаева... Где уж тут говорить о счастье полета? Одно желание - за ручку подержаться.
Для Экзюпери самолет был орудием познания. Летчик открывал планету. Наш военный вертолетчик уныло кружит над одним и тем же крохотным районом   планеты. Он тренирует бесконечные упражнения на боевое применение: полеты строями, полеты в составе эскадрильи, полеты в зону, полеты на предельно малой высоте, имитация спасательных работ. Служба есть служба, работа. На 99 процентов будничная, на  один  процент праздничная. Если же на этот жалкий процент посмотреть с учетом армейской специфики, то что от него останется?..

Я люблю летать. Есть, есть ни с чем несравнимый момент перед взлетом. Выходят на режим двигатели, вибрирует тело машины, нетерпеливое, готовое к стремительному разбегу, к полету. И вот отпущены педали тормозов, несется, наваливается на тебя земля, и вот она уже покачивается под колесами машины, уходит вниз, назад, остается в другом измерении, и где-то далеко, в оставленной тобой жизни, снуют по аэродрому фигурки людей. Небо...Сколько свободы!..
Хорошо помню свой первый полет на вертолете. Я запускал машины после перерыва, и вдруг из кабины 61-ой Ленька Реутов махнул мне рукой: садись, мол, прокачу. Я заметался, беспомощно оглядываясь. Солдаты как раз ушли на обед, Харчевский  неизвестно где, а больше никого. Реутов, глядя на меня, удивленно округлил глаза: не хочешь? Ты ведь на днях у меня просился. Ну, как знаешь. Но тут я, к счастью, увидел идущего со стороны нашей стоянки Харчевского, крикнул шоферу АНА, чтобы отправлялся к нему, а сам - была не была! - взбежал по трапу в кабину.
Меня посадили в кабине экипажа на табуретку, на самую обыкновенную кухонную табуретку между борттехником и бортрадистом, и я приготовился летать.
Взлетаем мы на скорости всего-то 45 километров в час, что меня несколько разочаровало, даже показалось обидным. Зато тряска превзошла всякие ожидания. Она показалась мне адской, приборная доска прыгала на амортизаторах так, что я не мог прочитать показаний ни одного прибора. Набираем высоту. Быстро проносятся внизу часть залива с хорошо знакомыми мне грибными островами, соседний поселок. С трехсот метров начинается облачность, на высоте 600 м Реутов устанавливает по компасу курс, докладывает на СИ руководителю полетов, и мы уходим на первый маршрут. Задание экипажу таково: выполнить два маршрута плюс два крута с посадкой на запасном аэродроме Малышкино, возле большого озера.
Реутов ведет по приборам. Внешне работа летчика очень проста: сидит спокойно человек, руки лежат на ручках управления, ноги на педалях, перед глазами у него 5-6 приборов, которые он непрерывно контролирует, изредка говорит что-то по СПУ экипажу или по связной рации земле. Физических нагрузок летчик практически не испытывает, за него трудятся мощнейшие безотказные гидроусилители. Таково впечатление. Но вот, спустя час полета, Реутов перебрасывает переключатель триммеров на правого летчика, бросает ручки, и, с наслаждением потягиваясь, оживленно смотрит по сторонам. За блистером сплошное молоко, смотреть не на что, в кабине все привычно и знакомо до мело-чей, поэтому взгляд Реутова останавливается на мне, как на новом, непривычном, чужеродном предмете. Сообразив, что я такое и как здесь очутился, он улыбается и подмигивает.
-Устал? - спрашиваю.
Он не слышит, но понимает мой вопрос и кивает. Устал. А на взгляд стороннего наблюдателя - спокойная поза, никаких физических нагрузок. Напряжение, сосредоточенность, концентрация внимания, ясность восприятия и мысли, быстрота реакции - вот что требуется от летчика, вот от чего он устает. Четыре часа в облаках, маршрут вслепую - не шутка.
Штурману проще. Он вольготно расположился у себя в носовой кабинке, разложил карты, поворачивается во все стороны, считает на линейке, пишет. У борттехника работы в полете мало. Во время первого маршрута он дремал, привалившись к блистеру, а я частенько на него поглядывал. Я видел, что переключатель положения управления расходом топлива стоит в положении "ручное", и - как бы это сказать? - чуть волновался. Ведь бывали же случаи, когда борттехники засыпали и не переключали своевременно топливные насосы на новые баки, а от этого двигатели, глохли, вертолеты падали... Но Миша Лодкин, наш борттехник, спал с умом, знал, где проснуться, и баки переключал исправно. Проще всех, кажется, в экипаже бортрадисту. Солдатик Кучеренко сначала читал книжку, потом сладко спал, а в конце второго маршрута угостил Ложкина воблой и сам же помог Лодкину ее съесть.
При посадке нас снова сильно трясет, так что мои мозги подпрыгивают в черепной коробке. На земле я чувствую, что уши будто заткнуты ватой, а ноги слегка подгибаются. Летчики сильно растирают поясницы.
Потом я летал много, и каждый раз убеждался, что летный паек, двойная выслуга, 45 суток отпуска и прочие льготы предоставляются летному составу не зря.   

Весна   1973    года

Ночь с 11 на 12 апреля 1973 года
Час Быка, а я бодрствую. В наряде. Помощник дежурного по полку. Около меня телефон и разные книги разного учета. Перед носом - инструкции. Вдруг позвонят из штаба армии, вдруг тревога, война, вдруг еще что? Дежурный храпит, радист храпит Дежурному ночью сжать положено, радисту нет, но он - солдат, все равно спит. Мне положено спать днем.
Хотел бы думать, что, так сказать, защищаю ваш покой. Может, так оно и есть, но все уж слишком явно отдает игрой, которой тешатся взрослые дяди ради самих себя. Это грустно - делать то, во что абсолютно не веришь и не сможешь поверить.
Как хочется кофе или крепкого чая! В прошлую ночь были полеты до двух, лег я  в половине четвертого и встал в девять. Сегодня была проверка боеготовности, тревога, днем, правда, я летал с передовой командой почти до Ленинграда, в грузовой кабине. Тряска невероятная.  В ушах и сейчас звон. Зато налетал еще два часа, а вообще за год уже почти 25! Больше, чем у иных «праваков».
После отпуска вошел в колею сразу, в первый же день нормально работал. В группе РЭО новенький двухгодичник, только что появился. Как я год назад. Ему еще все предстоит. А мне уже почти наплевать. Службе принадлежит малая часть моего существа, а все остальные части - где они бродят, чего хотят?..
Стены моего жилища обдали меня унынием и  холодом. Какое запустение, как походит на тоскливую берлогу! Грязно-голубой, леденящий душу цвет стен, паутина,  гирлянды копоти, пыль, щепки, запах дыма... Кажется, накрепко въелось в стены одиночество. Сколько времени прошло, а каждое утро, когда выскакиваю на кухню и вижу эти занавески в желтых подсолнухах, стол, набитый пыльной посудой, становится нехорошо. Хочется верить, что это не больше, чем настроение, что в конце концов пройдет, но все-таки...


24 aпреля 1973 года
23.30. Ходил на колодец. Доска обледенела - заморозки. Вчера завернуло. Днем - около нуля. А солдат только что переодел в  пилотки и гимнастерки.
Но все равно - весна! Небо светлое-светлое, не то зеленоватое, не то фиолетовое, звезды бледные, настоящей темноты нет. Белые ночи близко. Вокруг нашей стоянки собирают березовый сок. Войдешь в лес - и обязательно найдешь полную бутылку. Сок прозрачный, холодный - сама свежесть. Интересно, что сок разных берез имеет разный вкус. Бывает очень водянистый, бывает ощутимо сладкий, но любой хорош.
Холодно, сухо, солнечно, ветрено.

Заканчивается апрель. Размытый ветрами, застланный туманами, про-питанный дождями апрель.
Унылость медленного северного пробуждения.
Каждый день перед моими глазами облака, ручьи, тающий снег, исчезающий лед на заливе, набухающие почки.  Уши полнятся наглыми весенними песнями  котов. Движение жизни, движение мысли.
Размышляй в одинокие и несчастливые дни твои!

Maй. Из письма...
Никаких бурных событий в моей жизни нет, нет ни успехов, ни провалов, все однообразно и довольно-таки бессмысленно, потому что большую часть времени провожу "на барщине" и работаю, чтобы есть.
В мае долго мучились с одной машиной, на ней уникальная неисправность. Провели все возможные опыты и получили сплошь негативные результаты. Неисправность не устраняется, хоть тресни. Известно: негативные результаты имеют не меньшее значение, чем позитивные. Однако нашему начальству этого не вдолбишь. Здесь не институт, а строевая часть, критерием полезности является директива о проценте исправности боевой техники. Но такие, отчасти курьезные, отчасти интересные случаи, редки, в основном, - поденщина. Я конечно, задубел, и уже не режет ни глаз, ни ухо то, что поражало раньше.
Только иногда проймет. Вот, например, такой случай. Как-то иду по стоянке, в руках - журнал "Аврора", возвратил один летчик. Попадаюсь инженеру эскадрильи. Он останавливается, застывает и смотрит на меня так, будто я шествую голый со змием в руках.
-.........! - говорит.
-Что? - спрашиваю.
-Чтобы я,,,.........,.........,........., никакой литературы, кроме технической, не видел!
-Так возвратили, - говорю.
-............,, не видел чтобы! И на полетах чтоб ничего у тебя не видел,.........!
Понимаю, что он просто психует из-за наших негативных результатов, что на полетах он мне читать не запретит, и прохожу себе спокойненько мимо. А через десять шагов становится тошно-тошно. Вдруг понесло такой затхлой, такой темной казармой...
Тут недавно  предложили остаться в кадрах. Не конкретно, конечно, а в порядке прощупывания. Капитанская должность,  звездочки, к сорока годам майор. Блага: паек, квартира, тряпки, неплохие деньги. Искушение: остаться - и драть их как сидоровых коз, чтобы хоть немного умственно и психологически подтащить от николаевских времен к 20-му веку. Но детство это, глупость. На полвека хватит работы, да и нужна ли она, возможна ли такая модернизация? Ведь шагистика – вечна.


Май. Из письма.
Ночи - белые. Черемуха - буйствует. Я загораю. Каждый день наблюдаю, как растет трава, наливаются темным соком листья, как хлопочут скворцы, как нагревается до летнего жара железнодорожная насыпь, как совсем летней, пепельной становится пыль на дорожках, как наполняется запахом смолы воздух, как цветут одуванчики, как жужжат мухи на нагретом солнцем крыльце, как...
В этом, кажется, самая большая для меня сейчас радость...

Языкотворцы

Начальником группы Валеры Смольникова в ТЭЧ был капитан Чубик. Николай Петрович Чубик. Хохол. Из Чернигова. Самое широкое место - талия. Самое примечательное - язык. Вернее, то, что  Н.П. с ним выделывал. Язык мой - враг мой. Валера за ним записывал.    Дословно. Так что  хотите верьте, хотите нет!..

-Вы всегда делаете то, что не знаете, а получается то, что нарушаете.

Из беседы с молодым воином:
-Вы пили на гражданке?
-Да...так… хм…
-Не пейте, здесь нельзя, да и на гражданке нельзя, там водку не уважают, не ценят!

При подведении итогов дня:
-Если сломали где что - скажи, не стесняясь со временем, с личными предубеждениями.

Инструктаж:
-Находитесь ли вы на двигателе, в сопло или ногой как-то, штырь иногда сломан приходит.
(Необходимое напоминание.
Как я уже упоминал,  рассказывая о летном происшествии с МИ-10, во входном туннеле правого двигателя вертолета установлен датчик радиоактивного сигнализатора обледенения РИО-3. Датчик этот представляет собой длинный и тонкий штырь, в верхней части которого находится капсула со стронцием-90. Когда лазаешь по двигателю, можно поскользнуться и въехать ногой в сопло, погнув ногой датчик. Так часто и бывает. Смысл фразы: Чубик призывает к осторожности!)

Инструктаж по ТБ:
-Вертолет в полете... там есть статическое напряжение, и стоите вы около вертолета…  вы -  большая масса, и если то... то может сильно стукнуть, товарищи!

Особо ценное указание:
-Это нарушение сугубо техники безопасности!

ЦУ:
-Идете на вертолет, возьмите с собой все сразу, чтобы потом не бегать, это отрывает время, то есть некультура в работе!

Воспитание молодых солдат:
-Нужно повиноваться тому, что положено... Должен быть культурный порядок... Нельзя быть хладнокровным к недостаткам...

-Не сдвинемся с успеха!

Обучение молодого лейтенанта:
-Нельзя механиков натягивать на знания!

Упрек:
-Это не знаю, как это лежит на вас...

Инструктаж:
-Дефекты делаем, бегаем, а карточки не составляем. Это нужно делать, не отходя от производства!
(Пояснение: на каждый дефект летательного аппарата составляется соответствующая  карточка    неисправности. Следует понимать: дефекты устраняем.)

-Поверьте мне, если говорить с буквы закона...

При принятии соцобязательств солдатик написал свой вариант, а не по всеобщему образу и подобию. Николай Петрович урезонивает:
-Подожди, надо писать то же, а не то же уже…

Распекает:
-Положил позор на  всю группу!

Особенность речи - незаконченность фразы. Допустим:
-...не прощать никаких!

Солдат напился.
-Напишем письмо отцу. Потом станет плохо, когда встанет перед фактом!

Подведение итогов:
-Я коротко взял из журнала...

-Очень молодец!

-Поработал хорошо, нужно вовремя показать...

-…делают безобразию!

При обучении молодых солдат:
-...чтобы исполнитель был сугубо не исполнителен…

На собрании группы обсуждается дело неудачливого солдата:
- Потенциально терпел все   это...

- ...именно быть!

В начале дня, после построения:
-Сейчас разделимся пополам на четыре части...

Из выступления:
-К нам едет ревизор! Приезжает московский министр обороны!

-И последнее ещё требование, чтоб техники, которые дают задание, чтоб именно отчитываться...

Записано дословно:
-Два работают - один лучше. Три хорошо - один все равно лучше. И надо поощрять. Добросовестно поработал хорошо – поблагодари. Не каждый день, чтоб именно, а то давай-давай, превратились в работяг,  а людей не видим, и это именно самое страшное...

-Надо на ящичках делать крючочки, а то ящичек посыпался, перевернулся как-то, и что - инструмент посыпался, как из рога изобилия...

-Приглашаются все в приказном порядке!

-Ощутимо ощущаем.

Наш начальник штаба, Александр Иосифович Шелест, белорус,   - мужик незлобивый, какой-то широкодушный. И при этом, надо полагать, совершенно серый. Он имеет "лапу" в штабе армии.  Это «лапа»  влиятельного  однокашника, с которым вместе начинали. Однокашник выучился и радеет Шелесту.  A. И. как-то кому-то в минуту откровенности признался, что ходил бы он в старших лейтенантах, в капитанах, в лучшем случае,  если бы не друг. Ни образования ведь, ни особых талантов. И на тебе - подполковник.
Он всем "тыкает", но это воспринимается  не обидно. У него так получается - необидно. Похож он на дородного, холеного, хлебосольного барина из Гоголя или Тургенева. Тот-то ведь почти всем тыкал, ему и в голову не приходило сказать "вы" зависящему от него человеку. Так и слышится:
-Ну ты, братец…
Не могу представить себе, чтобы Шелест устроил кому бы то ни было злобный разнос. Он может, естественно, ругаться, наказывать и т.д. Но истеричный, слюнявый, разнос в его устах, по-видимому, невозможен.

Сцена в кафе. Огромная очередь - ибо на дворе пятница,  день банно-стаканный, пивной. Жены офицеров и прапорщиков сдают мешками пустые бутылки, берут пиво, воду. Распаренные после бани мужики томятся, отираются уже промокшими платками, пытаются сжульничать, только бы поскорее пива, пива! Но еле-еле ползущая очередь бдительна …
Бочком, бочком протискивается к прилавку Шелест. Толпа расступается.
-"КОМ" есть? - спрашивает он буфетчицу.
-Нет, не привезла...
-Привези, привези... Ты же знаешь, я "КОМ" курю...
И бочком, бочком выбирается, постеснявшись взять пива. Да и не по чину начштабу полка отовариваться вместе с прапорщиками.

Шелест обладает уникальным свойством. Он может говорить совершенно невозможные вещи. Такое впечатление, что язык его сам по себе болтается во рту и совсем не контролируется высшими центрами. От этого происходит несогласование падежей, соединение несоединимого, подчас на редкость комичное.
Однажды он ляпнул на построении перед всем полком что-то такое, отчего  строй закачался, застонал...
Комполка сказал ему тихо:
-Александр Иосифович, ты  хоть думай, что говоришь.
-Командир, не могу. Если я думаю, у меня еще хуже получается!
Кто-то подслушал, рассказал, и пошла фраза бродить по полку.

Его перл:
-Ей, вы, двое, идите сюда втроем!

На каких-то ученьях, вскакивая в машину:
-Поехали!
Шофер хватает ручку, выскакивает.
-Куда?!
-Завести нужно, това...
-Поехали, потом заведешь!

-Летать полеты.

-Некоторые офицеры пьянствуют водку, от этого напиваются, из угла в угол качаются, нарушают безобразия. Значит, еще раз повторяю, что не пить!

-У некоторых офицеров обмундирование износилось, старое уже, значит, грязное. Значит, достаньте отрезы, что там у вас есть, из загашников, и сшейте. На строевой смотр галстуки хорошие достаньте. Галстуки пожирнее на стоянку носите.

Говорят, некоторые записывают за ним. Исписали по толстой тетрадке. Читают иногда в компаниях. Завидую я им!

Сентябрь  1973  года   

24 сентября.
19.54. Гарнизон переводится в состояние "повышенная боевая готовность".
Днем командир полка минут сорок уделил разбору  летно-тактических учений и утреннего подъема по тревоге. Сказал он примерно следующее: о тревоге знало 90 процентов личного состава, и то налицо недостатки. А о сле-дующей тревоге не будет заранее знать никто. Тревога будет скоро, в ближайшие дни...
Сказал командир - и хорошо. Днем - предварительная. Вечером - репетиция. Завтра - полеты в две смены, в среду ЛТУ ночью в простых метеоусловиях.

...Неужели война начнется так просто, буднично, нелепо? Военные специалисты утверждают: нет, война начнется взрывом, массированным ударом, в первый же чае она загремит, как не гремели все предыдущие войны, вместе взятые! Все предыдущие войны, которые вели люди... Все!
И все же... Вечер, холодный, прозрачный  вечер. Мы греемся у горячей печки, разговариваем о всякое всячине. Заварен свежий чай, сгущаются сумерки, зажигаются звезды, желтеют занавески в подсолнухах. Милые, мирные подробности быта, привычные вещи и ощущения, повседневность. Насмешливыми глазами прошлого смотрят со стен "абстрактные картины" моей юности, причудливые, непонятные теперь даже мне, символы, зримые дыры во времени...
Я иду на ужин. Мирная колкость воздуха и звезд. Мирный  асфальт. Мирный свет в уютном зале столовой, мирное обилие мяса, хлеба, сахара, овощей, мирное и хлебосольное гостеприимство официанток.
Я прихожу на репиетицию. В штабе поют:
Здесь птицы не поют,
Деревья не растут,
И только мы плечом к плечу
Врастаем в землю тут.
Горит и кружится планета,
Над нашей родиною дым...    
Я слушал как поют солдаты,   и их пение мне совсем не нравилось. Они фальшивили, они не понимали, они не пытались даже вникнуть. Я был настроен критически, я пришел работать Меня ждали не возвышенные мысли, а черновая работа но постановке чтения и всей композиции.
Слова "повышенная боеготовность "прозвучали с оттенком сомнения. Заместитель командира эскадрильи Панкратов  нерешительно повертел трубку, потом вызвал дежурного по полку. И вот слова, уже в начале несшие тревожность, возникли и затвердели в воздухе с неумолимостью чего-то страшного. Что случи-лось в мире, еще минуту назад бывшем просто холодным сентябрьским миром, с игольчатостью звезд,  трепетом поэзии, теплом очага, обилием благ? Что случилось? Неужели?..
Больше не было мирных людей, приводивших веселой немузыкальностью в отчаяние руководительницу хора и до седьмого пота отрабатывающих колена шумной пляски. Теперь эти люди знали одно чувство - чувство долга. Ни о чем не спрашивая, подавляя тревогу, они отправлялись выполнять свои долг.
Я собирался дома, укладывал чемодан, натягивал сапоги... Горела печка, плыло блаженное тепло, приветливо светились желтым светом занавески, аромат свежезаваренного чая наполнял кухню...Теперь это не имело никакого значения. Это было просто тем, что я унес бы с собой.
Слова "повышенная боевая готовность" раскололи кристальную безмятежность вечера как удар тяжелого топора, и из разлома всплыли и наполнили мир далекий рев машин, треск мотоциклов, топот солдатских ног, крики и ожидание леденящего гудка тревоги...     Я стоял в черноте, мир вокруг меня плавал в сыром тумане, сквозь который старался пробиться свет какой-то   отважной звезды. Звуков не было, казалось, что туман плотен, как вата...Вязкая лень обволакивала тело, не хотелось ни двигаться, ни думать...Это был какой-то осколок, туманный край сонной вечности... И только изредка, где-то вдалеке впереди меня, перекликались часовые...

Все было куда прозаичней.
Дежурным по полку в сен злополучный день заступил Славик Козлов. Явившись, как положено, в 13.00 в штаб, он взял в сейфе инструкцию дежурному, пролистал ее, освежив в памяти кое-какие наиболее запутанный положения - не в первый раз шел все же! - и отправился на инструктаж к Шелесту.
Начштаба был занят делами более важными или торопился, поэтому инструктаж вышел коротким.
-Ходил? - спросил Шелест.
-Так точно, товарищ подполковник, ходил.
-Ну ладно, знаешь. Инструкцию читал?
-Читал.
-Ну ладно.  Чтоб не опаздывать и форма в порядке!

Начало дежурства не предвещало Славику неприятностей. Но вот в  19.45 к нему в комнатку вошли командир полка и начальник штаба.     Славик отдал рапорт согласно инструкции.
-Вот что, Козлов,- оказал Шумов. - В гарнизоне объявляется состояние повышенной боевой готовности. Как будешь действовать? Действуй!
Славик напрягся, перебирая в памяти параграфы приблизительно знакомой инструкции, но ничего конкретного не нашел. Он соображал минуты три, и Шумов потерял терпение:
-Дежурный по полку, действуйте!
Коротков включил систему оповещения и, действуя по логике вещей, сказал в микрофон:
-Внимание! В гарнизоне   объявляется состояние повышенной боевой готовности! В ...
И, повторив два раза, выключил систему.
-Козлов,  почему так объявляешь? Как надо? - спросил Шумов.
Славик молчал.
-Как сказано в инструкции?
Славик потел.
-Давай сюда инструкцию,- вздохнул командир.
Двадцать страниц инструкции положения не прояснили. Насчет состояния повышенной боеготовности в них не было ни полслова.
-Александр Иосифович,   переделать, дополнить!
По этому поводу Шелест, естественно, не возражал. Но вот как дополнить? Шелест доказывал, что Коротков объявил правильно, так и надо объявлять. Шумов разнес и его, и всю внутреннюю службу, нерадивость, лень, халатность... Присутствием дежурного и еще двух человек он не озаботился. В самом деле, а если бы приказ исходил не от него? Если бы проверка из штаба армии? Из округа? Если война, наконец?! Да пока дежурный сообразит, как сказать и что объявить, половину гарнизона уничтожат!
«Объявляется немедленный сбор!» - вот как должно говорить! Просто и ясно. Все знают, что делать: собирать вещи и спешить на аэродром. Батальон знает, что возможно казарменное положение и немедленно доставляет на стоянки кровати и постельные принадлежности. Гарнизон действует четко, как и положено действовать армии.
А что получилось?- рассказывал мне Славик эту историю. Половина пошла на аэродром, половина дома ждала... (Я и сам с час, пока посыльный не прибежал, сидел дома, не зная совершенно, что же в этом состоянии делается.) - Батальон не знал, что делать: везти койки или не везти, везти боеприпасы или нет... Бардак! Вместо положенного часа переходили три часа.
-A я-то, я-то за что погорел?- обижался Славик. - В инструкции этого нет, Шелест не работает, а я - отвечай? Шумов сказал: дежурного наказать. Меня мол, не касается, что нет в инструкции, вы как офицер с высшим образованием, летчик-инженер, должны такие вещи знать. Правда, потом Шелест зашел, ладно, говорит, Козлов, не волнуйся, тебе ничего не будет...
(Через три дня "состояние" сняли. Начались разборы, Шелест и сам лекции читал, и командиры подразделений на каждом подведении талдычили о разных состояниях, о функциональных обязанностях по тревоге... Что ж, надо было учиться, если осрамились! Крепко всех Шумов тряхнул, ничего не скажешь.)

Октябрь 1973 года

1 октября 1973 года, понедельник.
8.25 - построение. Начинается инспекторская проверка полка ко-мандованием воздушной армии. Топаем строем на бетонку. Весь гарнизон. Встреча инспекции, митинг, строевой смотр, прохождение торжественным маршем - с песней и без оной.
На митинге Шумов от волнения пускает петуха и вообще спотыкается (никогда с ним этого не бывало!) Ну, ещё бы: два генерала, с десяток полковников, с десяток подполковников и майоров. Представительная прилетела комиссия, прямо скажем. "Сколько папах?" - спросил бы Вадим Тонков. Аж двенадцать!
Строевой. К нам пришел подполковник Какой-то. Передаем по рядам двадцатипятирублевую бумажку: многие забыли положенные деньги.
Строевая подготовка. Как назло, я стою в середине строя. При поворотах на меня нещадно шипят и отдавливают сзади и с боков ноги. И брюки пачкают. Я тоже в долгу не остаюсь.
Прохождение. Без песни  - нормально. Но с песней... И это после концерта! Шумов приказывает Барабашу завернуть эскадрилью. Барабаш красен и обливается потом, несмотря на пронизывающий холод. Пока поворачиваем,   успеваем лихорадочно посовещаться: оставить старую песню или спеть новую. Половина не знает старую, половина - новую. А трибуна все ближе. Она уже совсем близко, и  мы…

…Приглядитесь  к строю. О, это совсем не просто, когда идет строй!
Хождение строем – целая наука, успешно выполняющая задачу по подготовке необходимых армии людей. Она называется шагистикой. Или, сказать поприличней, строевой подготовкой. Это странная  наука. В отличие от всех нормальных наук, развивающих мышление, шагистика отучает человека думать,  загоняя сознание в подошву сапога.
Шагая в строю, сознаешь только то, что шагаешь в строю. Отвлечься нельзя – пропустишь переход  с обыкновенного шага на строевой или наоборот, а если пропустишь, сразу собьешься с ритма, налетишь на  идущего впереди (или идущий сзади налетит на тебя), поломаешь строй, выпадешь из общей массы, окажешься на виду у командира, ведущего строй, а это опасно. Поэтому человек, идущий в строю, стремится полностью слиться с ним, стать как все, подстроить ногу и   дыхание,  слиться со стальной  когортой. Прочь с дороги, идет строй!
Нет человека. Есть единообразно  одетая, единообразно движущаяся, единообразно чувствующая колонна пустоголовых человекообразных роботов, беспрекословно повинующихся приказам. Теперь  дайте цель попонятнее и позаманчивее, воткните в руки факелы, заставьте оркестры играть марши,  поставьте на трибуны вождей в маршальских мундирах, и… Известно, до каких пределов могут доходить такие несокрушимые когорты…
… А строй нашей, третьей вертолетной эскадрильи дошел уже почти до трибуны.  Она уже совсем близко, и мы отчаянно орем старую песню. Впечатление, чувствуется, не очень, не то, что на концерте, но больше нас не заворачивают.
На этом торжественная церемония заканчивается, и с 12 часов начинается обычный рабочий день. В половине пятого приказ: сегодня проводим летно-тактические учения -  распогодилось.     ЛТУ начинается в 18.00. Первым эшелоном на наших машинах идет четвертая эскадрилья. Наши выруливают около полуночи.
Дома в три часа ночи.   

3, среда.
В 7 утра будит посыльный. Тревога объявлена в 6, я проспал. Теперь спешить некуда. Несколько неприятных минут, но начальство вьется вокруг инспектирующих чинов, и я быстренько отхожу в тень. Перекантовался в эту тревогу я, признаюсь, оригинально.    В 10 идем на заклание. Техсостав - в классе ЗОМП. Итоговая проверка. Чуждые общественных наук воины дрожат. Замираем в классе и ждем проверяющего.Тихо и скромно сидим четыре часа. К нам проверяющий не пришел. Сами себя не проверяем. Ковалев ставит "усвоено" против всех фамилии и расписывается в ведомости как представитель ру-ководящего состава эскадрильи.

День занятий и работы на авиатехнике.    Используем  неожиданно освободившееся время для перевода машин на зимнюю эксплуатацию, хотя официально перевод не начался и на него выделят время не меньше недели. Однако дело это весьма хлопотное, скрупулезное, и лучше начать его загодя.
Осмотр. Хожу с блокнотом и отверткой. Со мной трое солдат. Составляю дефектные ведомости, рву отверткой слабую и старую контровку.  На всех переводах я всегда работал с отверткой и хожу с ней больше по привычке,  потому что теперь сам механическую работу не делаю.
Лазаю по всему вертолету, показываю, где подтянуть, переконтрить, почистить, подкрасить.
Моему начальнику Витьке Спиридонову    подписали рапорт о зачислении кандидатом в академию. Серега Харчевский  написал рапорт на предмет поступления в Ленинградский институт авиационного приборостроения, на заочное. В гражданский ВУЗ пробиться трудно, обычно отказывают. Почему? С точки зрения логики объяснить трудно. Наоборот, вроде бы, нужно поощрять стремление к учебе, а  Харчевскому  отказали под предлогом того, что разрешили Спирину -  двоих сразу отпускать нельзя никак.

Заковыристая неисправность на одной из машин. Ничего не понятно. Упрашиваю Самокрутова  запустить двигатели и поэкспериментировать  в рабочем режиме.  Запускаем, смотрим в руководство, производим положенные действия. Система срабатывает. Приговор: неграмотная эксплуатация, виноват и борттехник, и летчики. Не могут даже правильно прочитать инструкцию, а ведь там все однозначно. И сколько раз так было... Мучаешься, мучаешься, а потом оказывается, что дали ложную информацию или что-нибудь включить забыли.
Спиридонов  и Харчевский угнетены: у них прямо из комнаты, из шкафа украли парадные шинели и мундиры.   

План по налету выполнен, класс подтвержден, техника переведена на зимнюю эксплуатацию, инспекторская проверка прошла успешно. Начинается ноябрь. Целый месяц нас будут занимать разной ерундой, придумывать несуществующую работу. Вот и сегодня номинально - день занятий. Это значит - кто во что горазд. Третья часть в отгулах.  Те, кто на службе, рубятся в домино и в шахматы. Читают. Паяют. Чертят графики, пишут плакаты. Рассуждают о своей тяжелой жизни автомобилисты. Спорят о пенсиях старые прапорщики. Самокрутов возится в "спиртовой комнате". Можно все – в домике, на службе. Нельзя только одно: уйти домой и заняться делом.   

Ноябрь, 2, пятница.
8.30 на стоянке. Загружается 53-ий. Повезет на   новое место домашний скарб и "Жигули" майора Алексахина, назначенного командиром отдельной смешанной эскадрильи. Вылет задерживается: туман. С плаца доносится буханье оркестра, там идет строевой смотр в парадной форме. Этой пытки я избежал. Ждем вылета, и тут поступает команда: полеты с 15 до 21.Кто-то из армии не успел в текучке административных дел подтвердить класс и приехал к нам, чтобы не упустить свои шесть сотен. Ничего себе рабочий день! Прокрутили, вырулили, но снова наполз туман. Отбой. Вылет 53-го переносится на субботу. Я начинал, мне и заканчивать. Заодно вышедший из отпуска Осинин "пихает" меня ответственным - присматривать за нижними чинами.
В субботу     ни на подъем, ни на завтрак к солдатам я не пошел, пошел на стоянку к вылету. Туман. Экипаж и семья Алексахина томятся.
Суббота - парково-хозяйственный день. Солдаты моют полы и бросают в котельную уголь. Я при этом присутствую и пишу письма. Звонит Барабаш: почему не были на подъеме и на завтраке? Прикидываюсь дурачком: так инструктировали. Кто? Инженер. (И это на самом деле так.) Барабаш сомневается, и тон у него какой-то нехороший. Ладно.
Зачехляем вертолет и идем на обед. Теперь вылет переносится на понедельник.
К 17 часам иду в казарму. У солдат баня. Зачем, спрашивается, там нужен я? Есть же старшина, это его прямая работа - в баню водить, нянчиться. Но - положено. На субботу и воскресенье назначается ответственный из офицеров."Ответственная нянька подразделения". Чтобы было кого наказать, если что случится. Положено и другое: ответственными ходят начальники групп и выше, то есть те, у кого есть подчиненные. Начальники групп вообще не ходят ни в какие другие наряды, кроме этого. Но назначают всех подряд. Например, по графику идти инженеру, а тут как раз окунь здорово берет,..
Баня. Ужин. Кино. Телевизор. С 19 до 24 торчу в казарме. Сначала присутствует и занимается своим делом старшина, но   постепенно ухитряется крепко набраться и уползает домой.
Вечерняя поверка. Все на местах. Отбой. Что мне делать теперь? Ждать, пока уснут, что ли? Глупо. Ухожу.

Погоны и люди

…Вечереет. Неоктябрьской голубизны дневное  небо  тускнеет. Ветерок с моря быстро наносит ночной холод.   Сижу на решетчатой скамейке на краю футбольного поля,  под защитой  желто-зеленой стены берез и елей. Светит неуютными пустыми окнами  казарма.  Стоит у скамейки  мой трудяга-велосипед, лежит рядом фуражка,  подпирает ребра кобура с пистолетом.  Я – в наряде. Служу сегодня дежурным по стоянкам части – ДСЧ.  Делать в это время   мне совершенно нечего, разве что ждать ужина. Вот и жду – подальше от глаз начальства.    
Поужинать нужно в первых рядах, то есть за столом «наряженных» - находящихся в наряде.   Потом следует объехать стоянки эскадрилий, опросить дежурных, позвонить диспетчеру… Много чего  будет нужно потом. Пока же докуриваю «беломорину», встаю, еду в столовую.
Около девяти вечера   - в штаб. Кладу в сейф печати. Куда теперь? В караулке  делать мне до утра нечего, если, конечно, тьфу-тьфу,  ничего не случится. Значит - к дежурному по караулам. Дежурный по караулам, капитан Антонов подсовывает  мне   седьмой  номер журнала "Звезда за 73-й год,  советует прочитать о последних годах царя Николая II, о расстреле царской семьи. Но, листая журнал,  я цепляюсь за  рассказ Андрея Битова "Солдат" («Из воспоминаний о семье Одоевцевых»). Ого, какой интересный писатель... Теперь обязательно нужно будет прочитать рецензию в "Литературке".

Штаб, комнатенка дежурного по полку. График нарядов на октябрь. От нашей эскадрильи ДСЧ еще 6(!) раз, начальник патруля и дежурный по полку так часто, что, почитай, через день. Я сомневаюсь, что не угожу в наряд в ближайшие же дни, Афонин, дежурный по полку,  тоже, его помощник Малинин уверен - в этом месяце не сдобровать.  Обсуждаем такую приятную тему, как наряды: какие, если можно так сказать,  «лучше»,  какие  «хуже». Афонин обожает патрули. "Страдаю по этому наряду". Ха, страдает. По мне нет ничего омерзительнее, чем ходить сутки пугалом, полицаем. Ловишь и записываешь какого-то несчастного солдатика,  хотя тебе на  этот  самый уставной порядок глубоко наплевать, придраться к нижнему чину ты не умеешь и уставов не знаешь...
Все мы, бедолаги, осужденные на скудную, неудобную, холодную ночь, рассуждаем о тяготах службы. Медом  она нам точно не кажется. Свой замореный голос подает и солдатик-связист. Для него служба проходит как страшный сон: 12 часов дежурства,12 отдыха, и так крутится, крутится, крутится... Для парня перемешались  дни и ночи, выходные и будни. Говорит -  совсем обалдел.
-Тебе хоть читать можно. Наверно, всю библиотеку перечитал? - спрашиваю.
-Не могу вот уже два месяца читать, - говорит. - В день по страничке. За учебники взялся, за математику, и тоже не очень-то... Так, сижу…
И то: ни работы, ни отдыха - одуреешь.
Вспоминаю только что прибывших двухгодичников. Однокашники.  Из   МЭИ.  Один закончил в 71-м, два с половиной года отработал - забрили. Впечатление об армии? «Дурдом».

Удивительно тихая, звездная, черная и теплая для октября ночь. Я у дежурного по караулам. Привез себе на ночь шинель,  не замерзну. Одну стоянку нужно из-за экипажа спасателей вскрывать в 7 утра, остальные - в 8, как обычно.
Дежурный уже посапывает, а только что храбрился, собирался читать.

Развод караула – это ритуал. Устав караульной службы дает о нем весьма слабое и поверхностное представление. Казенными  параграфами священнодействие не опишешь. А развод -  священнодействие. Священный ритуал.
Во-первых, в нем  отражена иерархия.  На правом  фланге – караул  №1, потом №2, потом караул на полковое знамя, за ним дежурные и дневальные по подразделениям полка, наряд батальона во главе с дежурным по ОБАТО, дежурный по автопарку, внутренний наряд подразделений батальона, ПАРМ со своим дежурным, рота связи - со своим. На левом фланге мы - я и пять ДСП, за-мыкающие, наряд по ведомству инженерно-авиационной службы.
Перед строем "главный из дежурных" - дежурный по полку. Он обязан построить караулы и внутренний наряд, встретить дежурного но караулам, доложить, сопровождать. Афонин стоит перед строем и смотрит на солдатскую чайную. Дежурный по караулам всегда появляется из-за чайной. (Чайная в этом отношении стоит удобно: солдаты непременно зайдут подкрепиться перед нарядом. Сколько раз я сам покупал там сигареты или пил сок перед разводом!)
Валера Афонин не производит впечатления строевика, но это не беда, можно, и  не щеголяя выправкой, сделать все грамотно. Беда в том, что y Валеры в голове можно «шаром покатить и шар не застрянет в извилинах» (из примерного репертуара Миши Лодкина). Валера окончил экстерном Ворошиловградское штурманское училище, то есть почти те же "велосипедные курсы".  Он непосредствен до ужаса, детски непосредствен. Спокоен он тоже до ужаса, ему все-все до лампочки. Ценнейшее качество для военного! Но Афонин спокоен не потому, что хладнокровен, не потому,  что у него крепкие нервы, воля, самообладание, а потому, что  просто непробиваем из-за  тупости. Например, он никогда не обижается, прошибить, обидеть его - невозможно. Памяти у него нет, он не помнит ни добра, ни зла; не помнит даже вещей фактических... Ну, например, он не помнит, что я не «радист», а «спец», и постоянно обращается ко мне с вопросами по радио. Но и незлобив он редкостно, и, ей Богу, не поворачивается язык съехидничать на его счет.
...Так вот, Афонин, увидев появившегося из-за чайной Антонова, скороговоркой, без ударения, без интонации промямлил «равняйсь, смирно» и будничным шагом, не приложив руки к козырьку, отправился навстречу капитану. Солдаты хрюкнули. Доклад Валера скомкал, запутался в конце так, что сердобольный Антонов даже покивал ему ободряюще. Потом капитан по всем правилам пошел вдоль строя, а Валера поплелся следом, явно сбитый с толку и потерявший последнюю способность соображать.
Антонов  поздоровался, чуть развеселившийся караул ответил нехотя, нестройно, и началась обычная процедура развода - инструктаж, опрос вручение паролей, прохождение - тягомотина на полчаса...
Примечательным в сегодняшнем разводе было то, что дежурный по караулам добрался и до нашей ИАС-овской группки, что в моей практике впервые (а я уже раз десятый хожу ДСЧ).
-Как у вас, в порядке? - спросил.
-Конечно.
С Антоновым мы вместе тянем лямку уже третий раз.

Сейчас 0.30 5-го октября 1973 года.
Спать придется здесь, у дежурного по караулам, потому что наступил последний, пятый день инспекторской проверки полка комиссией воздушной армии. Значит, возможны неожиданности и  подвохи, как-то; ночное посещение инженера (проверять он будет свою службу, то есть меня), тревога, ранний вылет, ранний прилет какой-нибудь шишки (как будто их здесь и без того мало) и т.д. Я вынужден спать в этой конуре, на больнично-канцелярском топчане, преклонив го-лову на серую, занюханную, заезженную казарменную подушку...
Конечно, по инструкции я должен спать здесь и только здесь, но как приятно нарушать инструкции! Особенно же приятно нарушать инструкции железные, армейские. Как двухгодичника не корми, а он все на гражданку смотрит... Вот и не спал я за десять раз ни одной ночи на присутственном топчане в тесной комнатке. Когда наверняка знаешь, что особых случаев не будет, что ж там мыкаться? Чаще я спал в казарме, у солдат, на койке, раздевшись. Хорощо, если дежурят свои ребята. Постелят  чистое белье, выберут койку поудобнее, разбудят вовремя. А уж когда знаешь, что совсем спокойно будет - идешь домой. Только вот раздеваться дома все  же опасно, снимаешь только куртку и сапоги, пистолет - под подушку, и спишь чутко-чутко...
Итак, я привез шинель, чтоб помягче и потеплее, меня ждет топчан. Но... сейчас мне все равно. Есть тетрадка, есть масса материала, умирающего из-за жестокой путаницы армейского существования. Дело даже не в недостатке времени, дело в нечеткости, издерганности, нервности. Нет возможности разумно организовать свое личное время. Впрочем (полковая шутка!), "личное время" - неправильное написание, на самом деле следует писать "лишнее   время".
Мне тепло, удобно, нормальный яркий свет, я сижу за столом и пишу. Зачем домой? Дома я лег бы спать, потому что устал и простудился, температурка есть, водичка подтекает из носа... Да и что дома? Никто не ждет, холостяцкое запустение, холодная, провонявшая окурками квартира. Раскиданное барахло и толстый слой пыли. Так что, по нынешнему состоянию, ничего ужасного в сегодняшнем наряде нет. Да и вообще наряд с четверга на пятницу - идеальный. Наименьшее из всех неизбежных зол. В пятницу чувство освобождения полнее, а предвкушение двух выходных – острее. Чудесный вечер пятницы! Баня, расслабление, иногда - пиво или что покрепче... И утро субботы прекрасно. Как воскресное утро Робби Локампа из «Трех товарищей» Ремарка.  Как он, не торопясь варю кофе. Спокойно курю, мысленно обсасывая день. Только вот рубашку и галстук не выбираю, потому что редко их ношу в этой глуши, и пойти мне, кроме столовой, некуда. А если еще случится утро вроде сегодняшнего - смеется небо, смеется солнце, светятся березы, серебряные нити в воздухе плавают - совсем хорошо.
И вечер субботы хорош, потому что он, как правило, рабочий. Зато вечер воскресенья проходит  в меланхолии.

Вернусь  немного назад, в вечер 4-го октября. Съездил я все же домой, выпил чайку с кусочком хлеба и кусочком халвы. Блаженство - крепкий, горячий, сладкий чай из зеленой эмалированной кружки! Нет, это же правда, что в одиночестве и глухомани остро чувствуешь жизнь, мелкие подробности бытия, составляющие его повседневную ткань и – может быть! - суть. А смысл? Как знать, как знать...
Вместо переполняющих меня армейских впечатлений - снова лирические, так сказать, отступления. Нужно писать об армии! Вот, однако, всплыл вопрос, я  к нему не готовился, направление мыслей было другим, а он вдруг взял и всплыл из подсознания...
Какими должны быть заметки об армии? То есть - точнее - какую форму они должны иметь? Описаний, регистрации фактов, или же мгновенной интерпретации, осмысления, обобщения?
Кажется, обобщения приходят потом. А фактический материал забудется, умрет, потеряется навсегда.

Антонов уехал проверять второй караул. Ночью положено проверять караулы и посты в них. Когда он  выедет за гарнизонный шлагбаум, дежурный по КПП сразу же позвонит во    второй караул и капитана встретят должным образом. Служба несется бдительно, уставной порядок соблюдается полностью!
Капитан Кучеров  Виктор Иванович, начальник АТС - авиационно-технической службы, сиречь, снабженец в батальоне, единственный, кажется, из всех, ходящих соответственно должности дежурным по караулам, проверяет второй караул не формально, а по существу. Он налетает внезапно, проехав ночью не через КПП, а по лесной дороге, мимо моего дома. Как-то Кучеров, совершив свой наскок, нашел весь личный состав доблестного второго караула в стельку пьяным. Снял, конечно, с наряда. Начали расследование. Выяснилось: караульная машина, отвезя обед, заезжала в деревенский магазин, личному составу доставляли водку и, говорят, даже девочек. Врут, наверно. Какие в сей деревне девочки?..
Пьянство в карауле - преступление, с какой стороны ни посмотри. Тем более, если караул  караулит не что-нибудь, а ракеты, бомбы и прочие игрушки. Не знаю, чем закончилось расследование, какие приняли меры. Факт, что теперь завтрак туда возит начальник патруля, а обед - сам дежурный по караулам.
Кучеров, конечно, исключение. Ревностным исполнением своих служебных обязанностей (похвальным, разумеется) он вызывает почти что насмешки (или полуиронические, полунедоуменные усмешки) у погрязшего в тупом формализме и равнодушии офицерства,
(Однако, в скобках замечу, есть у других повод похихикать, есть... Отнюдь не службист Виктор Иванович, и не во всем он образец выполнения служебного долга. Ведь все знают, что уж второй катер роскошный строит он из казенного материала...)

Та же тема.
Можно представить, что такое служить в роте охраны и через день охранять объекты. Здесь, в этих краях, в длиннющее, мерзкое ноябрьско-декабрьское ненастье, в бесконечные январские и февральские ночи! Нервы солдат не выдерживают. Они, ясно, дубеют, тупеют, но это еще полбеды. В таком состоянии даже легче служить. Но когда человек становится психом, неврастеником - это беда. Ведь у него в руках заряженный автомат, и он может нажать на спусковой крючок при малейшем подозрении на опасность.  Особенно тяжело приходится в этих северных краях ребятам из южных республик. Многие из них, вытащенные из  средневековых кишлаков и аулов, впервые видят города и поезда... Доведенные (или дошедшие) до крайности, они готовы на все, лишь бы отдохнуть. Болезнь, санчасть кажутся раем.
В гарнизоне  вспоминают анекдотический случай (хотя армейские старожилы, посмеиваясь,   говорят, что подобную  историю, разве что с некоторыми вариациями, рассказывают во всех гарнизонах страны).  Дежурный по караулам, обходя с начальником первого караула посты, увидел около грибка часового, на свежем снегу ясные, отчетливые ...следы босых ног! Откуда эта чертовщина? Не знаю, отвечает часовой. Как это не знаешь? Около тебя следы, а ты не знаешь?! Не знаю, - уперся солдатик.  Да  ты часовой или не часовой? Как несешь службу?! Ну, приперли парня. Сознался, что разулся и ходил босиком по снегу, чтобы заболеть. Однако не сообразил, что останутся следы. Не учел такой элементарной вещи.
Заболеть он, как назло, не заболел. Не взяло его. А вот десять суток губы получил.

Второй случай. У нас на стоянке. Не любят часовые нашу стоянку; она протянулась по лесу широкой просекой километровой длины.   Ночью лес кажется глухим  и страшным. Поэтому часовые  взбираются на вышку со стороны аэродрома и сидят там,   стараясь вниз не спускаться и никуда не ходить.
И вот в  мрачнейшую ноябрьскую ночь торчит себе часовой на вышке и слышит вдруг: кто-то шумно ломится через кусты,
-Стой, кто идет?
Молчит. Ломится.
-Стой, стрелять буду!
Молчит.  Ломится сквозь кусты на стоянку.
-Стой!!! - благим матом заорал часовой и дал очередь вверх. Нарушитель побежал - быстро и шумно, и бежало сразу несколько!
-А!!!! - обезумел солдат и всадил в источник звука всю обойму.     Стихло. Дрожа, он вызвал начальника караула. Впрочем, и так уже поднялся переполох, стрельбу слышали.
Приехали, осветили фарами место, где затихли нарушители. Увидели успевшую выломиться из кустов на рулежку, но тут и упавшую замертво ...лошадь.

...Такую историю расскажут вам в любом гарнизоне, посмеиваясь, говорят армейские старожилы. Это вечный сюжет.  Бродячий. Солдатский фольклор… Возможно. Но, проецируя этот сюжет на реалии нашего гарнизона, думаешь, что в случае этом нет ничего невероятного. Лошади в нашем гарнизоне  есть, они обитают около свинарника, на них возят корм и воду свиньям. От свинарника до нашей стоянки метров двести,  в лесу проходит хорошая широкая дорожка, так что дойти до нас лошади ничего не стоит…
Бывают случаи похуже. Почти год назад, в полночь, на складе ГСМ, выпустил несколько пуль себе в грудь солдат, тоже из южной республики. Сережа Харчевский как раз был помощником дежурного по полку и потом неделю проклинал свое невезение. Не знаю,  какова причина самострела, но конечный результат знаю: ставшего инвалидом парня комиссовали.

Я проснулся почему-то сам в 6 часов 05 минут утра. Или меня разбудил своим долгим кашлем Антонов?  Сев на топчане, я почувствовал себя не в своей тарелке - голова была гнусной,  тяжелой – температура,   видимо, держалась, хотя в целом ночь можно было назвать удачной, я не мерз, не просыпался… И у него, что ли, температура? - посмотрел я на капитана, но нет,  «побухав» власть, он  потянулся за "Беломором", утренний кашель курильщика, «хрипунец»,  был ему не  указ. К тому же Антонов снова уснул, засопел, откинувшись на спину, держа в пальцах потухшую папиросу.
В 6.45  нужно было быть в караулке и гнать разводящего на вторую стоянку, а до этого хорошо бы съездить домой – умыться и выпить кофе. Я уже выходил  в холодную ветреную темноту, когда  в  дежурку ввалилось презабавное создание: бабка - не бабка,  нечто, закутанное в платок,  в телогрейке поверх пальто, в валенках с калошами. Это была ночная сторожиха объектов второстепенных, на которые часовые не выставляются: магазина, клуба, чайной, тренажера, - обычная гражданская сторожиха, короче. Она пришла сдать объекты. Капитан Антонов, не совсем проснувшись,   сунул ей учетную тетрадь. Кряхтя, жалобно причитая, жалуясь на слепоту бабка, тем не менее,  расписалась  быстро и уверенно, тетрадь в ящик стола  вернула ловко, попрощалась совсем другим тоном и вышла прямо.
Наблюдая эту сценку, я потерял минут десять и домой полетел на всех  парах, но и кофе растворимого успел глотнуть, и умыться успел. В 6.45  был уже  в первом карауле,  будил недовольного помощника начальника, тот   будил  еще более недовольного, издерганного разводящего, спавшего урывками, каждый раз не более часа,   звонил в казарму, подгонял засонившегося  ДСП. А, вот и он: бежит утренней трусцой, автомат бьет по заду. Припозднившись, по траве идем на стоянку, а сзади уже тянутся солдаты и техсостав дежурно-спасательного экипажа. Вскрываю стоянку, ДСП начинает обход и проверку печатей, борттехник напрямик топает к вертолету, слышится рокот отъезжающего от автопарка АПА, а разводящий... разводящий мечется по стоянке в поисках часового . Часовой как провалился! Наконец минут через десять он выползает откуда-то из лесу. Немая для меня сцена: разводящий жестикулирует очень активно, часовой стоит смирно.
Вот что значит придти не вовремя! Вчера я не предупредил караульную братию, что вторая вскрывается на час раньше обычного, и часовой явно не ожидал от разводящего такой прыти в час самого сладкого утреннего сна.
Забегая вперед: когда вскрывали в 8 часов остальные стоянки, часовые торчали на ближних рубежах своих постов, и их позы выражали сознание исполненного долга и упрек за пятиминутное опоздание.

Впрочем,  за поисками часового я  наблюдал одним глазом. Другим смотрел на восход. Восход занимался за взлетной полосой,   был - как бы это сказатъ? - трехслойным… Нижний слой, прямо над зубчатым барьером елей, был лимонно-желтым или  соломенно-желтым,  средний слой – серым  или сизо-серым, перламутрово-серым, верхний – розовым или малиновым или,  скорее, имел цвет пенки  на вишневом варенье. Через 10 минут, к тому моменту, когда  разводящий принялся распекать нашедшегося часового,  границы между слоями размылись и пятнистое утреннее небо залило  неописуемое зарево.

До 8 часов, срока вскрытия  остальных объектов, остается немного времени, и я  спешу  домой бриться... По дороге авария: каким-то образом вылетает замок из цепи велосипеда. Срочно, на ходу, чиню. В 8.00 идем  «на вскрытие». Нигде никаких происшествий. И  слава Богу…
День предстоит активный.  Много вылетов, на третьей и четвертой стоянках уже собирается народ, но мне это все теперь неинтересно. Еду завтракать. После столовой – опять на  стоянку, больше просто некуда деваться: дома быть все-таки нельзя, у дежурного по караулам тоже тоскливо. Как правило, каждый ДСЧ коротает день, не имеющий в его наряде никакого принципиального значения, в домике своей эскадрильи. Хорошо, если эскадрилья летает в ночь. Тогда в домике пусто, ты вообще себе полный хозяин, живи по собственному усмотрению.  В   такие «нарядные» дни я, бывало, прочитывал по целой книге.
Сегодня нет никого из моих постоянных партнеров-шахматистов, но оно и к лучшему. Сижу и пишу. Между делом, как единственный офицер группы, оказавшийся на стоянке, отправляю солдат в ТЭЧ за отремонтированными приборами. Хотя инструкцией дежурному по стоянкам части запрещено выполнять любые работы, не связанные непосредственно с охраной вертолетов, я не могу бросить на произвол судьбы неисправную машину, зная о сегодняшних ночных полетах. Мужики придут - будут мучиться, а я займусь неисправностью просто так,  между делом, считайте – от скуки...

Собравшийся на вылеты народ, прокрутив машины и ожидая экипажи,  поехавшие за разрешением в метеослужбу, травит баланду. Толстанов говорит об усовершенствованиях в летной столовой. Отдельный  кабинет для командира и свиты - это понятно; отдельные столы для командиров эскадрилий - тоже справедливо: они, в самом деле, заняты больше всех. Но вот и заместители комэсков, и замполиты завели себе отдельные столы. Это уже сомнительно.
Однако это в порядке вещей. Стремление извлечь как можно больше выгоды из своего положения  в армии настолько ярко выражено, что возведено в ранг неписаного закона; никто не сомневается, например, в праве замполита греть задницу за казенный счет... Нет, наверно, другой организации, где скромность, человечность, деликатность, тактичность так цинично, нагло, подло приравнивались бы к глупости. Поменьше принципов, побольше нахрапистости плюс луженая глотка - важные составляющие служебного успеха. Поддакни, выступи, попади в струю...
Не спорю: так не только в армии. Но только в армии людские контакты формализованы до такой степени. Это, само собой, основа субординации и дисциплины, но и в быту никто и никогда не забудет о количестве и  величине звездочек на своих погонах. Звездочки определяют меру самоуважения. Впрочем, есть ли здесь быт в привычном, гражданском смысле этого слова? Ведь - не будем забывать! - личное время - лишнее время.
Вот уже недели две, как в нашем техническом зале ввели "стол для старших офицеров". Поначалу за него стали садиться, окромя майоров, и инженеры эскадрилий, люди действительно занятые... Но скоро и перестали. Видимо, майоры взбунтовались. Подозреваю, что инициатива исходила от Чернова, инженера полка по эксплуатации. Повторяя сплетни, Чернов непомерно задрал нос после недавнего присвоения майора… Впрочем,  вот голый, как говорится, факт.  В приснопамятные дни "повышенной боевой готовности" управление спа-ло в штабе; солдаты расставили койки для них в инженерном отделе, самой большой комнате штаба. Когда укладывались, старший лейтенант Валька Лужин, работающий на тренажере и входящий номинально, по боевому расчету, в управление, тоже пришел и стал укладываться. У майоров был спирт и карты, и Чернов сказал Лужину:
-Тебе звание не позволяет спать с майорами...Ты меня понял?
Лужин стал в одиночку перетаскивать койку и матрас в коридор. Все промолчали, и никто не помог.
Так вот, капитанов, инженеров эскадрилий, оттуда, с этих столов для старшего офицерского состава, потихоньку выжили, зато нагло и просто среди начальников обосновался бездельник Полубояров. Уж у него-то время не ограничено, зато майор. Его, ясно,  не любят, на него косятся, но не выгонишь участника войны, себе дороже!

Полдень. Выхожу из домика в поисках курева. Меня окликает ДСП Найденов, зовет к себе на вышку, Закуриваю его "Беломор".
Найденов  - одессит. Однажды, в августе, мы выступали с ним в анало-гичных ролях и вдоволь наболтались о разных разностях. Парень он грамотный, умный, взрослый и достаточно осторожный.  Мне доверяет  - поэтому в некоторой степени откровенен. Знает, что не заложу, не стукну.
Посидели мы на вышке, покурили, поболтали.
-Спасибо, я пойду, - говорю. -  У меня там лежит открытая тетрадка.
И правда, тетрадка эта мне покоя не дает.
- Да, а то кто-нибудь может прочитать, - соглашается Найденов.- Знаете, я в лагерях, в Малышкине, забыл в тумбочке записную книжку, когда ходил в патруль. Там кое-что об армии записывал, и вообще... Ковалев как раз проверял тумбочки...
-Думаешь, прочитал?
-Ха! Прочитал... Правда, пока молчит, но дает мне понять, гад, что чего-то такое знает. Перед дембилем точно скажет.
Найденов  невезучий. Наверняка как солдат он не хуже всех, а вот попадается часто. Отчасти виноват сам, не нужно лезть на рожон;  но большей частью ловят его  на ерунде, на   выпивках  и прочем. Почему же его одного, когда пьют все? Потому,  что мозг Найденова не поддается ампутации, потому что   парень не теряет способности наблюдать, анализировать, потому что имеет собственный взгляд на вещи, собственное мнение.  И это чувствуется. А это категорически не нужно армии. Ей абсолютно не нужны нижние чины с индивидуальностью. Идеально было бы заменить мозг солдата сводом уставов, чтобы лишить его всяческой способности мыслить, а думать – в пределах непосредственных обязанностей -  предоставить командиру отделения.   И так далее: за этого последнего думает замкомвзвода,  за него – командир взвода, за этого – командир  роты… За все Вооруженные Силы  думает министр обороны. Или, лучше, Верховный Главнокомандующий…
Куда как хорошо, правда? Одно плохо: чудесную картину портят такие, как Найденов. Они не желают передавать свои мыслительные функции  командирам. Мощный пресс дисциплины не может раздавить стальную скорлупку воли. Они остаются собой, но платят за это большую цену. Таким в армии  трудно. Труднее всех.

Мне доверяет не один Найденов. Другие  солдаты - тоже. Знают, что зла не сделаю, не нафискалю, не оскорблю, не унижу, не придерусь. На моей совести только два греха, третий косвенный. Прошлой зимой я выругался на Буберенко, когда остро не хватало рабочих рук, а он нахально отлынивал от работы. На днях, во вторник, послал Александрова  за то же самое. Понятно, в среду итоговая проверка по политзанятиям, у всех солдат катастрофическая запарка, но и на полетах черт знает что, и никто же не отказывался от маленьких поручений, один Александров демонстративно писал конспект. И третий раз: взбесившись от тупости Стиблевского и Тачиева при запуске на каких-то полетах, я побежал к АПА. По дороге попался Шатровский, радистик-новобранец,
-Куда они поехали?- заорал я Шатровскому. Он что-то промямлил, чем взбесил меня еще больше. Я понесся к АПА как лось, оставив Шатровского стоять с отвисшей челюстью. Бедняга, кажется, принял  мою реакцию на свой счет, хотя это было только безличное предложение и относилось оно к Стиблевскому и Тачиеву, олухам.
А с Шатровским в самом начале службы был забавный эпизод. Иной раз среди солдат попадаются ребята с удивительно интеллигентными именами. Шатровский Василий Казимирович – звучит. Новобранцы приходят в ноябре и сразу же попадают в неспокойный период проверок, написания (т.е. принятия!) соцобязательств и т.п. Тогдашний начальник группы РЭО Н.Н, Филиппов долго и со вкусом обсасывал имя и отчество Шатровского. И вот Н.Н читает его соцобязательства.
-О!.. - горестно восклицает Н.Н., и его брови ползут к самой лысине.

Я не ангел, конечно, и злюсь на тупость и лень. Но явно выражать это по отношению к солдатам себе не позволяю. Возможно, это далеко не лучший метод, и плетка в руках того же Самокрутова куда более эффективна с точки зрения сиюминутных интересов службы. Но ведь солдат отчасти мой товарищ по несчастью. Он срочную служит, и я тоже... Самокрутов может позволить себе роскошь не видеть в солдате человека - сколько прошло перед ним солдат, сколько еще пройдет! Его не интересует психология ни солдата, ни моя. Но меня-то она интересует! И я отношусь к солдату как к товарищу, хотя дистанцию держу и до панибратства не опускаюсь. Солдаты со мной до известной степени сдер-жанны и обращаются, конечно, лишь на "Вы": товарищ лейтенант...
Но, кажется, уважают...

А с офицерами... С офицерами я тоже держу дистанцию, сам держу. Ко мне же относятся не как к своему (это все-таки объективно невозможно!), но как к человеку, которому можно абсолютно доверять.
У нас, двухгодичников, в одном смысле положение очень выгодное. Нас не интересуют ни звания, ни должности, ни теплые места, ни повышения, ни продвижения. Поэтому мы никого не подсиживаем, никого не закладываем, никому не рвем глотку. Мы никому не соперники, поэтому  можем позволить себе удовольствие смотреть со стороны на мышиную возню карьеристов. Очень, надо сказать, удобное положение для непредвзятого наблюдения.
Нас никто не боится. Сколько раз я выслушивал исповеди враждующих сторон! И всем я внушал доверие, все были уверены, что не обращу во зло.
Недавно мне дал это понять Самокрутов.
Мы с ним торчали в домике эскадрильи после целого рабочего дня на полетах, отбарабанив за прошлые сутки 18 часов. Поливал нешуточный дождь, и вообще погода была мерзкая. Мы устали до прострации и клевали носами за столами в своих комнатах, пытаясь подготовиться к завтрашней итоговой проверке по марксизму-ленинизму. Только в девять вечера полеты из-за погоды отбили.
Градова я отпустил часа на два раньше. Он в благодарность оставил  мне треть бутылки "Волжского", ибо без допинга обойтись не смог и постыдно пил на службе. Спрятав это сокровище в сумку, я запирал нашу каптерку, когда ко мне подошел Самокрутов и тихо спросил:
-Выпить хочешь?
С ним раньше я никогда не пил, а сейчас не стал ломаться:
-Конечно, хочу!
После всей гадости инспекторской проверки выпить было просто необ-ходимо.
- Иди ко мне, я сейчас, - сказал Самокрутов и отправился в "спиртовую комнату", загремел ключами...
Разлили стакан спирта пополам, взяли по огурцу. Половинку яблока он сунул мне в карман:
- Дома съешь, холостяк...
Развели, выпили. Его передернуло, а я в прострации выпил как воду. Съели по огурцу. Вышли под дождь...
Я взбирался на велосипед, путаясь в тяжелой грязной накидке. Самокрутов  светил, потом сунул мне в рот папиросу, и мы поехали, ощупью пробираясь но изрытой колдобинами рулежке.
Какая-то близость возникла между нами,    но говорили только о службе, о комиссии,    о шансах полка удержать звание отличного...
-Главное, что не было происшествий, аварий, катастроф... По этому только и судят. Остальное - ерунда. Я уж сколько этих проверок пережил!
Нас обогнал,    обдав вонью и мутной водою из лужи, двадцатитонный топливозаправщик, мы вильнули к обочине и замолчали. Больше, до самых ДОС-ов, не разговаривали. Едва попрощались - и разъехались. Мимолетное чувство товарищества исчезло так же быстро, как возникло.
У себя на крыльце, в белесой субстанции тумана и дождя, я допил вино и закурил крепчайшую кубинскую сигарету. Стало хорошо. Я стоял, думал, дышал дождем... Меня удивляло, что мне приятно доверие Самокрутова. А ведь я давно его знаю, и логичнее было бы плюнуть и забыть... Дело, наверно, в том, что он, Самокрутов, при всех своих явных недостатках, ярко выраженный мужик, и душа у него не мелкая.

Сижу один в домике эскадрильи. 13 часов 5-го октября. Вертолеты ушли, народ разошелся.
Вот наполнение и формы моей жизни. А смысл?...Вдруг в этой тетрадке и есть смысл? Хоть малая часть обстановки и ее отражения во мне не умрет,  продолжит жить  помимо меня, сама по себе. И впрямь, в литературе есть нечто мистическое. Даже в такой, как эта, в дневниковом бытописательстве, незаметно переходящем, впрочем, в исповедальную прозу.

14.30. Снова в  эскадрильском домике - сегодня я тут обосновался на весь день.
А ведь березы - рыжие! Огненно-рыжие! И вся осень - рыжая... Как такое очевидное не пришло раньше? Как это забылась песня Визбора с теми строчками – «осень - девчонка рыжая, ясная, словно ты»?  В армии и как звать тебя забудешь. Но и здесь бывают светлые минуты, когда всплывает загнанная в глубину память гражданки, студенческих лет, застолий, походов, стройотрядов.   Сейчас она всплыла. Когда ехал по главной рулежке между двумя стенами берез, смотря, как облетают листья.
Каждую минуту - несколько...

В столовой подсаживаюсь к Николай Николаевичу  Филиппову. Несколько незначащих пустых фраз, вроде "приятного аппетита". На его лице резиновая улыбка, глаза зеркальные, а мне кажется, что из складок ставшего растянутой резиновой маской лица сочится яд. Пока всего лишь сочится...  А может и потечь. Рекой. Яду из него вышла цистерна даже за те полтора года, что я знаю. А за те пятнадцать, когда на его лысине сияло клеймо "неудачник"?.. И представить трудно.
Вообще-то за полтора года на моих глазах Н.Н. вышел из себя всего три раза: по поводу брошенного посреди свежеподметенного места окурка; когда  солдатик наступил ему на спину, спускаясь из люка, и когда кто-то из молодых бортмехаников попросил его сделать переходник к удлинительному шнуру СПУ. Последнее было комично.
-Мне предлагает! Мне! - Н.Н. сгорбился, воздел указующий перст, выкатил и остекленил глаза.- Мне! Старшему лейтенанту, до пенсии дослужившемуся!
Сидевшие в курилке захихикали и стыдливо попрятали глаза. Спору нет, для прапорщика и старший лейтенант величина недосягаемая, но… хм...

Все-таки я плохо разбираюсь в людях, потому что в первые месяцы не сумел разглядеть за корректностью, сдержанностью, вежливостью  неприятное лицо неудачника. Вернее, в первые месяцы я плохо разбирался в армейской системе. Но вот год назад уехал в Польшу по замене Толя Полюшкин, хороший парень, хотя, видно, тоже не простак. А приехал по замене на его место Ячменев,  одного возраста с Филипповым и Трохиным,  и тоже старший лейтенант... Господи, как чернили, как обливали Полюшкина дерьмом наши старики! Особенно по-змеиному старался Н.Н. Тогда-то я его и разглядел.
(Забавно выглядела тогда группа РЭО. Всем сорок, лысые, толстые, потасканные неудачники. "Три тополя на Плющихе" - ха! Потом Ячменев ушел  на должность начальника группы в   четвертую эскадрилью.)

... Неудачники. Те, кому  сорок плюс-минус два года и у кого в этом возрасте всего три, а хуже две маленькие звезды на погонах.   Сколько их? Вот теперь-то Н.Н. подстерег капитанскую должность,  выбился в капитаны, но не поздно ли?
Как интересно о них всех написать. Исследовать ущемленные натуры, рассмотреть под микроскопом, понять, как трансформируется неудачливость, как сублимируется комплекс неполноценности. Думаю,     получится, за редким исключением, галерея монстров. Злобных и вредных неврастеников. Эти серые, тихие человечки вовсе не так безобидны, как кажется…
Это неудачники, превратившиеся в монстров. Ну, а другие монстры? Тот же капитан Осинин, который уж неудачником-то себя назвать не может. Что изуродовало его? Власть, ох уж эта власть... плюс бабий истеричный характер и невероятное самомнение. То, что нервишки  у «деда» пошаливают, заметила уже вся эскадрилья. Понятно:  сколько прослужил, сколько потрепал их.... А мне представляется, что "дед" просто распустился в последнее время. Материться на весь лес - дело нехитрое, нужно чувствовать себя элементарно безнаказанным, этаким царьком и божком. Хорошо, что в армии нет телесных наказаний, а то  Осинин  первый бы занимался рукоприкладством. Как сейчас обкладывает в порядке профилактики матом, так бы просто и бил…
А Полубояров? Вот находка, вот где образ для сатирического романа, для «романа ндравов». Живой прототип, Панталоне... Хватит ли у меня силенок хоть сколь точно, правдоподобно, живо его описать? Сомневаюсь.
А прапорщики?..

Отпуск по «лишним» надобностям      

…Запутавшись наедине с собой, я брел под дождем с почты после звонка отца и встретил Смольникова. Как ты?.. А ты?.. А мне бы сейчас в Москву!  Сказал я это совершенно неожиданно для себя. Еще секунду назад я об этом не думал, я думал о том, как бы поскорее написать и отправить письмо. А через секунду, выпалив неожиданное, понял: письма суть все-таки кривые зеркала, почтовая канитель может тянутся еще сколь угодно долго, но к ясности мы так и не придем. Надо ехать самому!
Эта внезапно родившаяся мысль погрузила меня в бесплодный сон наяву. День, начатый энергично, с четкими планами, выродился в дымную грезу на диване. Часов в пять зашел Смольников. Я посмотрел на него ошалело: откуда здесь взялся Смольников? Я был в другой реальности, существующей параллельно с этой,  армейской, но живущей по другим законам... Появление Валеры вернуло меня в нашу общую реальность, и законы этой реальности проявились грубо и обыденно:
- Ну и накурил же ты! Аж в глотке першит. А я вот спирт принес…
- Спирт?..  Давай.
На закуску - холодная вода из ведра и горбушка черного. Поехали по первой. Пошел, пошел разговор... По второй. Стук в дверь. Голос Ирины. Валера пытается спрятать бутылку, но  не успевает.
-Можешь не прятать, - говорит его жена совсем мирным тоном, просит ключ от дома и уходит. Я, конечно, ничего не замечаю...
Семь, пора на ужин. По третъей? Пожалуй... Хлеба уже нет, одна вода. Идет лихо...но для моего товарища - эта последняя капля. Он теряет над собой контроль:
-Я - готов… Начинается детская стадия. Спок пишет: застенчивый  ребенок, набравшись  смелости, выпаливает все сразу, потом ему трудно решиться па такое... И еще у меня язык заплетается, распухает во рту и ворочать его трудно...
-Ну, опять! Это прошло. Зачем приписывать себе комплексы, которых уже нет?
Смех. Про такой говорят – «пьяный».
-Ты просто расслабился.
-Это я у тебя расслабился...
-Нужно собраться!
-Да, да... Однажды, в школе еще, я должен был идти на свидание... А перед этим выпил с братом полбутылки водки...
-Это тогда!.. Можно себе представить, что с тобой...
-Чего я только не делал - и под кран голову совал, и ... ну, все -все... Представляешь, когда я пришел, она ничего не заметила. Я твердил себе: надо, надо, надо...
-А я знаю, почему ты расслабился...
-Хм...да, я тоже знаю...только не говорю...
-Я знаю, что ты знаешь, знаю, почему ты не говоришь,..
-Хорошо, что ты понимаешь меня, а я тебя...
Разговаривая таким образом, мы все же одеваемся, выходим из дома и движемся в сторону столовой, однако Валере трудно держать нужное направление.
-Ну, ну!- говорю я и сильно несколько раз  хлопаю его по спине. -Соберись!
-Хребет сломаешь… Ты... старше… поэтому я до… должен тебя... тебя ув-важ-жать...
- Можешь не уважать.
В столовой Валера все-таки собирается, и ужинаем мы нормально. И до дома обратный путь проделываем нормально. Останавливаемся около его крыльца.
-Горит свет? Горит. Нужно еще немного походить. И как ты можешь курить?..
Бросаю папиросу и иду домой.

… И вот три часа назад Барабаш улыбнулся - наверно, забавный  был у меня вид, когда я  истуканом торчал перед ним, не в силах вымолвить ни слова, и сказал:
-Надо, конечно, съездить... Пишите рапорт.
- Рапорт  у вас на столе товарищ майор.
За что я уважаю Барабаша, так это за то, что он не матерится и никому не "тыкает". Если и обратится на "ты", то в обстановке, исключающей служебную официальность. Но бестолков он на редкость. И суетлив. И трусоват, по всей видимости.

Во вторник меня вызвали в штаб эскадрильи.   
-Только сейчас был у командира, -  сказал мне  Барабаш и показал толстую тетрадь. Вижу свою подчеркнутую фамилию и стрелку, отходящую от нее и упирающуюся концом в жирное слово "нет". - Он не разрешил. Сказал: был в отпуске, от, и нужно было в отпуске устраивать свои дела. Сказал: у него демобилизация в феврале, от, там положено пять суток, от, а сейчас он может отпустить за мой счет, от.  Сказал: как же это вы ходатайствуете, от, я выговор получил, от. Нельзя.
-Мне очень нужно съездить!- говорю я с нажимом. 
-Я понимаю, что нужно, - говорит Барабаш. - Но был в отпуске, нужно было этим заниматься.
-Ты в отпуске этим занимался? - спрашивает Ковалев.
-Но...
-Вот и хреново, что не занимался! - орет Кузнецов.
(Я же хотел только напомнить, что в отпуске-то я был в феврале, а сейчас, слава Богу, октябрь...)
-Но, товарищ майор, - говорю я, обращаясь то ли к Барабашу, то ли к Ковалеву, - могут же быть непредвиденные обстоятельства. Мне в воскресенье отец позвонил. Сейчас там у меня решается такой вопрос, как квартирный...мне нужно там быть, здесь я ничего не могу решить, у меня нет информации...
-Да я понимаю, - тянет Ковалев. - Понимаю, что тебе надо быть там. Вот черт, я-то этого не знал, я-то другое говорил, что тебе о работе...   
-Ты пойди к командиру и объясни ему это, - говорит Барабаш. - Я понимаю, квартирный вопрос, это самый такой сейчас вопрос, от. Я бы тебя за свой счет отпустил и билет бы тебе на поезд купил, от...
-Пойди к командиру, - советует и Ковалев,- Так и говори, что вот, мол, прямо вчера отец позвонил, так-то и так-то...
-К командиру?.. А как обратиться?
-Товарищ подполковник, разрешите обратиться с разрешения командира эскадрильи. Обратись, я разрешаю.
-Только сейчас не ходи, - говорит Кузнецов. - Он сейчас там кое-кого чистил. Вообще-то не вовремя мы попали.
-Да..., - вздыхает Басараб. - После обеда иди, он сейчас пообедает, успокоится.
Разговор замирает. Поблагодарив, отхожу, а начальники остаются обсуждать свое.
В столовой  меня подзывает Самокрутов. Он в курсе дела, ведь это они со Спиридоновым подписывали мой рапорт, прежде чем он попал к комэску. Самокрутов продолжает сочувствовать:
-Ты узнай приемные часы, одень общевойсковую форму...
После обеда иду узнавать. Возле штаба стоит Шелест, живот вперед руки в карманах, сигарета в зубах. Отдаю честь.
-Ты куда?
-Узнать приемные часы командира полка,
-Зачем?
-Обратиться с разрешения командира эскадрильи. 
-Ты рапорт писал?
-Писал. Лейтенант Петров.
-Я в курсе дела. Командира не будет. Он уехал. Завтра вечером будет. Ты в отпуске был? Нужно было тогда. Как же командир эскадрильи ходатайствует? Пойми, два года служишь, а отпускай тебя... Пойми, люди но 25 лет служат и никуда не ездят. Думаешь, ты один такой? Сейчас вообще пришла шифровка, что никого не отпускать…     Пиши бумагу на два выходных. В пятницу вечером уедешь, в воскресенье вечером приедешь. Ну ты пойми, что как тебя отпускать в рабочее время. Люди по…
Шелеста отвлекают. Я некоторое время тупо топчусь, сам не зная, о чем бы я еще хотел с ним поговорить, но он уходит. Тащусь на стоянку.
-Ну, ты ходил? - встречает меня Самокрутов.
Рассказываю.
-Ну, из двух дней можно сделать четыре. Два выходных да два отгула...
-А нельзя ли сделать помимо них?
Даю понять Самокрутову, что готов удрать, если он дает мне два отгула, честно ставлю его в известность и принуждаю высказать свое отношение - покроет ли он, выдаст ли с головой, а также выясняю попутно, не было ж соответствующего кулуарного разговора среди начальников.
Самокрутов высказывается осторожно, но достаточно ясно:
-Помимо?.. Видишь ли, как помимо... Ты ж понимаешь, случись что, дорожное какое-нибудь происшествие, как потом отвечать?..Командир на это не пойдет.
Самокрутов тоже не пойдет и, в свою очередь, честно меня предупреждает: если мое отсутствие обнаружится, покрывать он не будет.

В четверг утром, собираясь к командиру, подхожу на плацу к Шелесту.
-Товарищ  подполковник, разрешите обратиться с разрешения командира эскадрильи. Вы со мной, если помните, разговаривали позавчера.
-Да.
-Товарищ подполковник, нельзя ли будет к двум выходным дням прибавить два отгула?
-Я не могу решить. Обращайся  к  командиру. Скажи, что есть отгулы. Обращайся к командиру.
-А сейчас можно?
-Не знаю.

Шумов в кабинете планирования. Я чувствую себя как перед защитой диплома. Как мне с ним разговаривать? Как половчее выступить в роли  просителя? Пока я переминаюсь около двери, Шумов уходит в свой кабинет.
В кабинете планирования работает команда, готовящая схемы, таблицы, графики к новому учебному году.  В ее рядах - наш Гунченко. Вызываю его в коридор и робко спрашиваю:
-Слушай, сейчас к  Шумову можно подойти? По личному вопросу.    
-А чего, подойди. Он мужик хороший, спокойно поговорит. Чего же ты сразу сейчас не подошел?
-А как у него настроение?
-Вроде, хорошее. Разговаривает.
Командир возвращается, но его до двери кабинета провожает Шелест, и сунуться я не успеваю.
Шумов садится за стол и тянется к бумагам. Я вхожу в кабинет на негнушихся ногах и направляюсь к столу,  но меня опережает писарь четвертой эскадрильи. Стремительно  ворвавшись из коридора, он чуть не бегом подлетает к командиру, отдает ему  папку с какими-то бумагами... Писарь еще отдает честь, а я уже стою за его спиной.
Подполковник смотрит на меня вопросительно.
-Товарищ подполковник, разрешите обратиться с разрешения командира эскадрильи. Лейтенант Петров.
В этот момент работающая команда бешено застучала молотками.
-Кто? - поморщился Шумов.
-Лейтенант Петров.
-Слушаю.
-Товарищ подполковник, позавчера у вас был мой рапорт… мне очень нужно съездить домой, в Москву... у меня там решается такой вопрос, как квартирный... может быть, несколько лет жизни будут зависеть...
-Почему вы решаете свои личные дела со мной? - перебивает мое блеянье Шумов. - Решайте их с командиром эскадрильи.
-Товарищ подполковник, но ведь вы не  подписали рапорт…
Я обескуражен. Вот это поворот! Выгляжу я, видимо, очень глупо, тем более, что в беспамятстве сделал несколько лишних шажков к столу чуть не упершись в него животом. Шумов  смотрит вопросительно,   но совсем равнодушно.  Он безучастен. Я молчу...
-Правильно, не подписал.  Служите два года, а ездите устраивать свои личные дела, как будто сложите двадцать пять.
-Товарищ  подполковник!.. У меня есть два выходных и два отгула! Разрешите мне съездить на эти четыре дня...
-Еще раз повторяю, почему вы обращаетесь ко мне? Пусть зайдет  командир эскадрильи.
-Разрешите идти?
-Пожалуйста.

По дороге к штабу эскадрильи я пытаюсь сообразить, в чем дело. Скорее всего,   Барабаш не сопроводил рапорт никаким пояснением и при отказе даже не попытался  мне помочь, похлопотать. Поэтому Шумов не понял, как это командир эскадрильи "ходатайствует по существу рапорта", а потом легко отказывается от своего ходатайства. Теперь же он Барабашем и вовсе недоволен, потому что он взвалил на меня все хлопоты, разрешил идти к командиру с делом, которое обязан был разрешить сам...
-Ну, что? - с живейшим любопытством спрашивает в штабе Ковалев. - Ходил?
-Ходил. Он сказал, чтобы командир зашел. 
-Ну?
-Сказал, почему это я решаю свои личные дела с ним, а не с командиром эскадрильи.
Глаза начштаба вылезают из орбит, он чешет затылок и при этом кое-что произносит.
Что же его так поразило, черт возьми?! Убей, не пойму!
В штабе появляется Барабаш.
-Ну, что? Ходили?
-Ходил,    товарищ майор. Командир сказал, чтобы вы к нему зашли. Сказал, почему я решаю свои личные дела с ним, а не с вами.    
Барабаш заметно засуетился:
-Хорошо, хорошо, хорошо...
Нужно уходить,    но я продолжаю говорить,    и замолкаю, только еще раз объяснив Барабашу причины, по которым я прошусь в отпуск,  напомнив про два выходных и два отгула, про четыре дня, то есть… Нужно же, черт возьми,   вложить в него информацию!
-Хорошо, хорошо,- суетится Барабаш. А вот слышит ли меня? Понимает ли? Не уверен.
На крутых ступеньках штабного   крыльца обгоняю Ковалева. Он все еще произносит непечатные фразы, а потом добавляет:
-Во... Сейчас еще этот пойдет, «дыню» получит...
-Вот именно, товарищ майор. Неудобно...
-Ничего... Прочихаемся! Прочихаемся...
Умора!
В четыре часа на стоянку звонит Ковалев:
-Петров, зайдите в строевой отдел, получите отпускной билет. Но не  раньше полшестого!
Подробностей не знаю.

В патруле

Это для меня пытка. Сутки пытки.
Придраться к солдату ни за что, ни про что невозможно. Завидев патруль, любой солдат моментально приводит себя в божеский вид: застегивает воротник, который, как правило, расстегнут, оправляет ремень, бросает, если он курил, сигарету, вынимает руки из карманов, сажает на место лихо сбитую пилотку. И, подходя к патрулю, смотрит честными глазами, ухмыляется чуть-чуть и спокойно отдает честь. Придраться не к чему. Не будешь же разыгрывать из себя злопамятную подозрительную ищейку: вот, мол, за пятьдесят метров до встречи у тебя был небрежный вид. Глупо будет и гнусно.
Каждый солдат за службу хотя бы раз ходил в патруль. Возможно, он попадал вместе с кем-нибудь из двухгодичников или с кадровиком-неслужакой. Поэтому солдат хорошо знает об установке, получаемой на инструктаже начальником патруля.
А установка эта такова: как можно больше записывать нарушителей воинской дисциплины из солдат и сержантов. У коменданта гарнизона, то есть у, в комнатке дежурного по караулам, где начинают и где заканчивают свой путь патрули, есть книга установленного образца: "Книга задержанных за нарушение воинской дисциплины в гарнизоне". Тоненькая такая тетрадка большого формата. Отходил свои сутки - будь добр записать в нее задержанных тобой.
Плохо, если патруль, отдежурив сутки, никого не изловил.  Изредка это проходит без последствий, но, как правило, не проходит. Вот, допустим, конец месяца, и нашему начштаба  майору Ковалеву, по совместительству  еще и коменданту гарнизона,  человеку по природе вовсе не кровожадному, но все-таки службисту,    срочно требуются материалы по дисциплинарной практике, по несению патрульной службы. Комендант берет книгу. Глядь, а за иные числа нет задержанных. Кто был начальником патруля? Смотрит книгу нарядов - там все-е-е записано! Вызывает начальника. Почему нет задержанных? Начальник патруля, представ перед Ковалевым, вяло или убежденно оправдывается, но позиция его проигрышная, заранее можно сказать. Напрасны ссылки на то, что полк отличный, гарнизон отличный, поэтому серьезных нарушений быть не может. А за мелкие нельзя же всех подряд записывать, ведь так всех можно записать; ну, сделал замечание и отпустил, солдат ведь  исправил  недостатки. Или в последнее время появилась мода: начальник патруля записывает в книге: "За время моего дежурства серьезных нарушений воинской дисциплины в гарнизоне не было," - и расписывается. Теперь коменданту и искать не надо.
-Как?! - гремит Ковалев. - Патруль, мать вашу, отдежурил сутки и никого не задержал?! Патруль службу не нес!
Ковалев с позиции старого служаки и начальника рассуждает совершенно правильно. Он рассуждает так: человек службы не понял. А чтоб понял, отправляет в наряд еще раз.
Действительно, человек службы не понял. Почему? Да потому что поглотившие армию формализм и показуха диктуют свои  жесткие правила. Тебя назначают начальником патруля. Делай, что  хочешь, болтайся, где угодно, отлынивай от выполнения уставных обязанностей, как можешь, но чтобы в конце дежурства все было нормально, чтобы выход был именно таким, какой от тебя ожидается. То есть, если ты начальник патруля, будь добр записать в книгу нескольких задержанных. Для отчета. Для "галочки". Для плана. Есть зафиксированный на бумаге результат,  значит, службу ты нес. Кто докажет, что ты сидел с патрульными в их казарме и болел за "Спартак"? 3апищи нескольких человек, и тебя оставят  в покое, и все будут довольны. Коменданту есть, на чем  подготовить отчет для начальника гарнизона. Начальнику гарнизона, соответственно, достаточно материала для отчета перед штабом армии. И так далее. Не трогают начальника, он не трогает коменданта, комендант не трогает на-чальника патруля. Служба несется бдительно, нарушения воинской дисциплины искореняются, полки объявляются отличными.

Так что патруль снаряжается не только ради  поддержания в гарнизоне дисциплины. Патруль, к тому же, или, может быть, в первую очередь – средство из арсенала армейской педагогики. Патруль – еще один мощный пресс, давящий солдата. Зачем же его давить? Затем, чтобы превратить в безотказный винтик военной машины, машины подавления, которой является армия.
Простейшей деталью этой машины является солдат. Чтобы вся огромная машина работала безупречно, самый маленький винтик должен быть абсолютно надежен. Но солдат человек, а люди ошибаются. Следовательно, нужно довести его действия до полнейшего автоматизма, добиться от личного состава определенной и однозначной реакции на каждую команду. Однако человеческая способность к мышлению и сомнению препятствую автоматизму, тогда как идеальный солдат – это нерассуждающий солдат. Не думать, а  выполнять – вот что от него требуется. Значит, нужно отучить его от вредной привычки мыслить,  целенаправленно подавить его индивидуальность, его личность, превратить в робота. Только на такого солдата могут положиться вооруженные силы. Его необходимо взрастить, взлелеять, воспитать. Этим и  занимается армейская педагогика, опирающаяся на воинскую дисциплину.
Статья 5 Дисциплинарного устава гласит:
«Каждый начальник обязан воспитывать своих подчиненных в духе  неуклонного выполнения всех требований воинской дисциплины, развивать и поддерживать у них сознание воинской чести и воинского долга, поощрять достойных за проявленную разумную инициативу, усердие, подвиги и отличия по службе и строго взыскивать с нерадивых».
Очень знаменательно, что усердие и подвиг поставлены в ДУ рядом и по существу приравнены друг к другу.  Но разве подвиг можно понимать как нечто,  требующее поощрения с  чьей-то стороны? Или в глазах начальника подвиг подчиненного есть лишь высшее  проявление служебного рвения? Наиусерднейшее усердие?..
Звучит, конечно, дико, но такова система. Она, естественно, приводит к самому непроходимому, тупому, злостному формализму на всех уровнях, на всех ступенях иерархической лестницы, во всех делах и начинаниях. Она порождает кипучих бездельников, демагогов, мастеров показухи, закоснелых чинуш, военных бюрократов – «армейских дубов». Но она такова, ибо армия, как никакая другая система, формализована в принципе. И неформальные группы, и неформальные лидеры здесь, по-видимому, невозможны. Человек - это его погоны и его должность. Субординация и дисциплина, при всей внешней их стертости, незыблемы. При любых соотношениях знаний и индивидуальных качеств майор значит больше, чем лейтенант.

Армейская система на редкость консервативна и, следовательно, стабильна. Стабильность внешняя прежде всего определяется ее статусом "государства в государстве", необходимостью постоянного поддержания вооруженных сил "на взводе". Чтобы армия оставалась армией и всегда была способна выполнить то единственное, что от нее требуется, майор должен значить в любом отношении больше лейтенанта. А это определяет уже внутреннюю стабильность армейской системы.
Естественно, что подобные системы не любят возмущений, быстро возвращаются в положение равновесия, сминая при этом возмутителей спокойствия. Инициатива - даже разумная, полезная - если она нарушает состояние покоя, рикошетом бьет по своему носителю.
Пойми   службу!  Не нужно разумной (и естественной, казалось бы) инициативы - лозунга об отсутствии в отличном полку нарушений воинской дисциплины. Армия стоит на противоположном. Она зиждется на постоянной борьбе с нарушениями любого вида, могущими подорвать процесс превращения человека в безотказное, нерассуждающее быстродействующее орудие убийства. Приемлем только лозунг постоянной борьбы, постоянного давления, постоянного искоренения. Пойми службу! Пойми, что две-три фамилии, занесенные тобой в книгу, станут фундаментом, на котором в конце концов воздвигнется здание отличного полка. Пойми, что твоя инициатива не нужна, что, разумная в другом месте, рамках другой системы, здесь не только не разумна, а и вредна. Не нужно вообще никаких инициатив. Хорошо лишь то, что попадает в «струю».

Конечно, Ковалеву до сих тонкостей далеко. Но он чует нюхом, что нужно, а что нет, он чувствует, что следует делать, чтобы попасть "в струю". И, обладая к тому же колоссальным опытом, он разделяет и властвует в гарнизонной службе.
Летом, например, даже трех задержанных тобой было мало. 5-10 человек требовалось принести в жертву ненасытной книге. За двоих Ковалев вторично погнал в наряд одного штурмана-трехгодичника, который именно так и рассуждал: мол, сделал замечание, недостатки были устранены, но не всех же подряд записывать... Парень полез не в свое дело, проявил инициативу.
Зимой установки становятся менее жесткими. То ли в самом деле нарушений меньше (в самоволку бегать холодно), то ли план по задержаниям уже выполнен, но  зимой двоих-троих пойманных солдат достаточно.
Так вот, солдаты, разумеется, знают об установке, получаемой патрулями, знают, что погорят патрули, если не запишут требуемого числа нарушителей. Знают, что иной раз начальник просто по необходимости хватает солдата, которого спокойно отпустил бы,  кабы выполнил план. Некоторые солдаты пытаются сыграть на этом, на план с усмешкой намекают, другие подчеркнуто-вежливо, презрительно отдают документы, а кое-кто озлобляется и прет, что называется, «в дурь».
Мне попадались всякие. Трудно быть патрулем, трудно найти верный тон. Иной раз - каюсь – «записать» нужно действительно позарез. Записываешь, а паренек симпатию в тебе вызывает, отпустил бы сразу. И получается,  что придираешься. Другой раз начинают огрызаться. Этих записываю сразу, без раз-говоров. Играем в одну игру, так будь любезен соблюдать правила. Что я внутри этой системы, что ты. Мое положение и так достаточно двусмысленно.
Кого я  никогда не отпускаю - это горе-бунтарей. Тех, кто демонстративно не бросает курить, не отдает честь, не застегивается. Я имею право требовать от других соблюдения правил, если уж поневоле играю сам. Иначе все превратится в пошлейший фарс, в котором я буду играть столь жалкую роль, что хоть шутовской колпак надевай!

Помню, каким ужасным был для меня первый патруль. Он же – первый наряд в моей армейской жизни. Конец декабря 72-го года,  мерзкий день: то дождь, то изморозь, слякоть,  одним словом,  отвратительный день во всех отношениях. Я ходил по второму маршруту, целый день ходил, целый вечер ходил. От КПП - до почты, от почты до КПП, от КПП... Сачкануть и в голову не приходило. Хорошо помню ломоту в пояснице и резь в плечах от тройного слоя погон: на рубашке, на кителе, на шинели. Под непривычной тяжестью пистолета неумело надетая портупея нелепо съезжала набок, перекашивалась, в общем, сидела на мне, как на корове седло. Идиотское состояние, и  я впал в тихое отчаяние. В довершение всех бед я потерял свою красную повязку с надписью "Начальник патруля", и мы с солдатами долго бродили по шоссе, пока не нашли этот знак касты. Солдаты - может, хорошо для первого раза, а может, и плохо - тоже были новичками, только что приехавшими в часть. Они обреченно ходили вслед за мной, пока часов в десять вечера я, наконец, решился и повел их греться к себе домой.
На следующий день подморозило, и мы мерзли пуще прежнего, но бродили, бродили, бродили…От КПП - до почты, от почты до КПП, от... В половине шестого вечера эта пытка закончилась.
Дежурным по караулам был Зайцев.
-Ну, записывай, - сказал он и подсунул мне тетрадь.
Конечно же, записывать мне было некого. Я даже не знал, как к солдату подступиться, а уж изъянов в обмундировании и прочем подавно не замечал. Да и откуда было знать?
Видя, что я стою столбом, Зайцев  усмехнулся:
-Что, нет никого?
-Да нет... Сегодня... сегодня же все были в гарнизоне, убирались.
-Плохо...
Но – сошло. Думаю, по двум причинам. Во первых, с Зайцевым у меня сложились интересные взаимоотношения. Он сам познакомился со мной после прошлогоднего ноябрьского вечера:
-Юра.
- Так неудобно как-то... Все-таки - капитан,- сказал я.
-Мы же с тобой не на службе.
Ну, Юра так Юра.
-Мне очень понравилось, как ты читал. Слушай, вот мы к 5-му декабря ставим концерт, я тоже хочу что-нибудь... изобразить...Ты мне не поможешь?
Не помню, что я тогда ему ответил, скорее всего, охотно согласился помочь, но знакомство наше осталось клубным. Командир экипажа Юра Зайцев вскоре стал командиром отряда. Меня он не узнавал, никогда со мной не здоровался, но сейчас, видимо, вспомнил, что со мной на "ты".
Во-вторых, в самом деле в гарнизоне наводили марафет. Ждали Главкома ВВС, и солдаты целое воскресенье драили, вылизывали, скоблили... Кутахов, конечно, не приехал.
Сколько раз он собирался приехать за мои  два года, сколько раз вылизывали - и сосчитать не могу. Можно подумать, что командование периодически встряхивает таким невинным способом успокоившиеся гарнизоны...
(Однажды, впрочем, он приехал. Это было до меня. Посещение Кутахова, надо полагать, навсегда вошло в историю полка. Еще бы! Вот что  случилось.
Главком почему-то не прилетел, как это делается обычно, а подъехал на машине со стороны Выборга. У КПП его торжественно встретил командир. Рапорт, приветствия и все такое прочее... и вдруг Кутахов замечает возле самой двери КПП кучу собачьего дерьма. Непостижимо, согласен, но факт!
-Что же ты, полковник? По русскому обычаю разве этим полагается гостей встречать?
Бледный от стыда, страха и ярости полковник каким-то чудом нашелся:
-Я татарин, товарищ маршал.
- Смотри... Я юмор ценю. Но если еще раз...
Каково!)

...Впрочем, я отвлекся. Так вот и прошел мой первый наряд, мой первый патруль.
Второй патруль был уже в апреле 73-го. В воскресенье заступают два патруля, но на понедельник остается один. Инструктажа по причине отсутствия Ковалева в пятницу не было, хотя я целый день летал на списании девиации и на инструктаж все равно бы не попал. Фокин, второй начальник, тоже не знал, остается он или нет. Проблема разрешилась стихийно: мне достались патрульные от ПАРМ, а они по заведенным порядкам наряжаются только на воскресенье. Фокину нужно было оставаться на понедельник, но сомнения, все же, были... у него, главным образом. Но в понедельник опять вмешалась стихия: я проспал. Вскочил, напялил техническое, полетел на плац, оттуда в клуб, куда все пошли, и на крыльце комендатуры увидел одетого для патруля, все еще сомневающегося Фокина. Но все уже было ясно: ходить ему.
Солдатики попались ушлые  - один "старик", другой вовсе " дед". Они спасли меня от ревностного выполнения служебного долга, затащили в казарму к телевизору, потом греться в курилку, потом... Несерьезный вышел наряд, несерьезный...
Третий патруль выпал в июне, в купальный сезон. Инструктаж я получил подробнейший: ходить по пляжу в Ключевом вдоль всего берега, а в гарнизоне присутствовать только во время танцев.
Ребята хорошие попались. Весело мы ходили, приятно, только много очень - маршрут длиннющий. Из конца в конец Ключевое пройдешь -уже ноги отсыхают. День был прекрасный, места - заглядение. Ребята в первый раз за службу попали на целый день к морю. Радовались, как дети, на рыбок смотрели.
Самовольных купальщиков мы не поймали, купаться было холодновато, но интересные моменты были. Уже перед самым финалом, возвращаясь в гарнизон, увидели идущих навстречу солдата и курсанта. Они нас тоже увидели и свернули,
-Стой! - кричу.
Вздрогнули, сгорбились, идут.
-Стой!!
Остановились!!! До меня - 30-40 метров, неужели же я за ними побегу? Остановились, ослы, олухи!
(Харчевский, когда я ему рассказал назавтра, глаза вытаращил:
-Курсант? И не убежал? Ну и дурак! Я с водкой из магазина от патруля бегал!)
Подходим. Смотрят зло, затравленно. Приказываю следовать назад, в гарнизон, записываю под соусом самовольной отлучки. Поплелись понуро.
Хорошо помню первого остановленного мною солдата. Идет с девушкой. Форма повседневная, и грязная, аж жуть. (С 19.00 в субботу до отбоя в воскресенье положена парадно-выходная форма одежды.) Подзываю. Спрашиваю, почему в таком виде? Отвечает длинно и невразумительно. В таких случаях всегда отвечают длинно и невразумительно. Спрашиваю документы. Документов нет. Их тоже  никогда нет. Называет себя и клянется, что честно. Берусь за ручку,
-Может, не надо записывать, товарищ лейтенант? (И записывать тоже  никогда не надо.)
-Надо. Форма грязная, документов нет. Я же не отправляю вас в казарму, учитывая обстоятельства.,.
Понял. Откозырял. Отошел.
Это было преодоление психологического барьера! Наконец-то я вступил в игру, наконец-то я, офицер, смог придраться к солдату!
В тот день провожали на целину шоферов. Они, само собой, были хороши, их товарищи-провожающие тоже. С ними занимался батальон. Сначала на танцплощадке крутился командир автороты, потом всему батальону объявили построение. Мужики уезжали в четыре утра, им было на все начхать, потому что уехали они бы даже с «губы». Ни мы, ни второй патруль их не трогали...
Тогда я записал 7 человек. Технология выполнения плана очень проста. Нужно встать возле столовой, ибо все пути солдат в гарнизоне ведут к столовой. Приближаясь к кормушке, солдат забывает уставы. Тут и бери его голыми руками...

Четвертый патруль был неинтересным. Середина недели. Почему-то наряд в обычный день и за наряд не считается. Странно, наряд в любом случае наряд: все одно - каторга. Парень попался скучный, унылый, говорить с ним особенно не о чем было. Скука была адская, жара. Записал положенное количество нижних чинов.
Помню только забавное. Валялись на пляже, я бросил фуражку рядом на травку, а когда надел, ощутил сильное жжение во лбу. Сорвал фуражку - рыжий муравей. Стряхнул.  Надел фуражку. Снова  кусаются! Муравьев оказалось очень много, штук двадцать. Я их давил, но они даром жизнь не продали: искусали мне голову.

Пятый патруль был в самом конце лета, в последних числах августа. С вечера смотрели в казарме "Поединок", днем ходили по лесу, искали грибы. Но не было грибов, не было их в этом году вообще.
Патруль этот выпал мне случайно: должен был заступать Дежнев, но ему неожиданно запланировали полеты. Стали наскоро искать замену и ткнули пальцем в мою фамилию. Я пошел в наряд в третий paз за август.
Три наряда в месяц - это все-таки многовато, В столовой я хотел было пожаловаться инженеру. Смотрю - он сидит, Самокрутов. Подхожу. Такое впечатление, что оба сильно на взводе.
-Что скажешь? – спрашивает Осинин, отрываясь ото щей.
-В патруль меня сегодня, - начинаю я ,но только собираюсь приступить, собственно ,к жалобе, как «дед» перебивает:
-Ты на выпуске сегодня был?
-Был.  - Я недоуменно смотрю на Самокрутова. Он что, не видел меня? Мы вместе с ним были на стоянке в 7 утра, машина улетела, мы поехали на завтрак, потом по домам. Но заместитель невозмутимо хлебает щи, и морда у него красная, и глаза навыкате.
- А на выпуске 61-ой? В 10 часов?
-Мне никто ничего не сказал, - тут уж я теряюсь.
-Как не сказал? - встревает Самокрутов.
-Товарищ капитан, мы же вместе были на завтраке. Я вас спросил куда идти. Вы сказали - домой.
Самокрутов качает головой с таким видом, будто я безнадежный идиот. 
-Ладно, иди, патрулируй, -  издевательски бросает инженер.
Выхожу сам не свой.     С таким настроением  и иду в наряд. Харчевский, выдавший мне пистолет, тоже чем-то расстроен. Мы  успеваем поплакаться друг другу в жилетки, становится чуть легче, но в комендатуре меня ждет     еще один сюрприз:   дежурным по караулам заступает капитан Курков, самый отъявленный, непроходимый тупица и службист.
Перед расставанием  он дает мне ЦУ: в 7.30   отвезти завтрак во второй караул. Немного препираемся, но я соглашаюсь, мне интересно съездить во второй караул. Непонятно, то ли он приказал, то ли я сделал одолжение.
День идет... Уже после обеда поступает новое ЦУ: задержать двоих солдат, чтобы вымыли у дежурного по караулам. Я спорю: в мои обязанности это не входит, да и обычно пол у дежурного моют солдаты из наряда на знамя. Курков настаивает, но я все-таки никого не задерживаю, но и  Курков, в свою очередь,  уже в шестом часу выгоняет меня на поиски штрафников. Делать нечего, я ему по службе подчиняюсь. Стою на перекрестке у казармы батальона, там, где больше всего нарушителей. Срочно, срочно, срочно требуется солдат... Правила жестки.
Есть! От солдатской столовой не спеша идет длинный нескладный парень в расстегнутой почти до пупа гимнастерке. Меня он замечает слишком поздно.
-Та, товарищ лейтенант, дрова рубал, уморился...
-Идите к дежурному по караулам. Знаете, где это?
Стоит, смотрит жалобно.
-Идемте со мной.
Привожу к Куркову. Парень оправдывается так же медленно, простодушно. Но пол ему все равно мыть.
Стыдно, товарищ лейтенант!




На дембельской прямой

Aй  да зима! Накрепко привязала к теплому боку печки. А чтобы бок не остывал, пришлось идти на воровство. Вместе с соседкой Лидой воровали уголь. Привезли от гарнизонной котельной 6 ведер. Попробовал затопить углем.  Мороки, конечно, с растопкой много, но горит не в пример жарче дров, печка аж раскалилась. Есть опасность сжечь колосники; ну, да не всю же зиму простоят такие морозы.
Морозы эти, внезапные и злые, ударили с 1-го декабря, и быт в гарнизоне стал стремительно  осложняться. И раньше-то вода в дома и уличные колонки подавалась с перебоями, а теперь, в морозы, из-за необходимости усиленного отопления ее и вовсе не хватает ни для отопления, ни для водопровода. ДОС-9 почти не отапливается, он самый дальний от котельной, вода до него не доходит. Неожиданно возникла проблема газа: не предусмотрели, что в морозы люди будут вовсю жечь газ для обогрева. В довершение всего, в том же ДОС-9, далеком и новеньком, лопнула замерзшая канализационная труба, и нечистоты потекли с пятого этажа вниз. Дотекли до первого...
А на улице минус двадцать пять.
Это то, что называется "подробности гарнизонной жизни". Подробности, подробности... Золотые крупицы. Колорит. Настроение. Что проза без подробностей, деталей? Даже такая проза, как эта?

На днях был парковый день, а в парковый день мы строимся на развилке, возле домика первой эскадрильи. Зимой это место плохо приспособлено для построений - света нет. Командиры, проверяя наличие людей, обходят строи своих подразделений с фонариками.
Впрочем, отсутствие надлежащих условий не помешало Александру Иосифовичу Шелесту потешить публику. Выступление Шелеста было прощальным, он от нас уходит в штаб армии. (Жаль, хороший был мужик, хоть и серый.) Шелест выдал на прощание две хохмы. Начал он   с приказа по гарнизону о закреплении на новый учебный год ответственных за разные помещения (штабы, классы, казармы и прочее.)
-Отвечают,- провозгласил Шелест, - за казарму... за эту казарму, - Шелест энергично мотнул головой в сторону ВПП, - майор Николаевцев,  а за ту, - мотнул головой в сторону СКП, - капитан Мякотин.
Строй зашевелился, заколебался, загалдел слегка, а подполковник перешел к оглашению приказа Министра обороны:
-Приказ... об осуждении судом военного трибунала... министра обороны... рядового такого-то...
Полк приглушенно, но дружно и чувствительно заржал.

В нашей эскадрилье, перед выступлением Шелеста, Ковалев, ощупывая лучом фонарика строй  и многих недосчитываясь, начал выяснение причин отсутствия с правого фланга, то есть с летчиков. Как раз в этот-то момент солдат из группы РЭО сказал прапорщику Пушину, что заболел и просит отпустить его в санчасть Никого из офицеров группы  на построении не было, почему-то они были сразу вдвоем на выпуске. Пушин подумал, что ничего особенного в том, чтобы отпустить заболевшего солдата в санчасть, нет, и отпустил, а на стоянке доложил об этом старлею Трохину и успокоился.
Прошел день, и вот на построении перед ужином рядового Серпина хватились, а его нет, нет ни в санчасти, ни в казарме. Как ушел он утром с построения, так больше никто его не видел. До вечерней поверки дело не раздували, но когда и в 22.30 Серпин не явился, подняли на ноги группу радистов, проверили наличие автоматов и пистолетов (которые все оказались на месте), прочесали гарнизон, как можно сделать это ночью. Серпина не нашли. Ночь Трохин, Пушин, Барабаш и Ковалев  провели в штабе, но зря, солдат не явился, никаких сведений не поступило, и утром, на построении эскадрильи о пропаже объявили. Трохин, как рассвело, вместе со своими солдатами вновь прочесывал гарнизон и окрестности, исследовал бомбоубежища, подвалы, берег залива, и непрерывно звонил Барабашу.  Тот докладывал командиру полка. ЧП! ЧП в квадрате!!!
Позвонив в штаб в очередной раз около полудня, взмыленный и вконец перетрусивший Трохин  узнал, что беглец нашелся. Сам пришел  в штаб эскадрильи. Сказал, что съездил на день в Ленинград и утром вернулся обратно. Тю-тю-тю. Поверить трудно. И в Выборге, и в Питере - тем более! - на каждом шагу патрули... Ну, ладно, жив, цел, нашелся, слава аллаху, гора с плеч, сукин сын, что наделал, наказать, судить, упечь!.. А упечь-то и нельзя! Нет состава преступления, Отсутствовал-то всего сутки. Самоволка, и только. Дезертирство же начинается с трех суток. Трохин, еще не остывший от беготни по подвалам, взбешенный, готовый пришибить несчастного солдатика на месте, стонал от огорчения. За такие-то дела - и больше десяти суток «губы» не врежешь!..
Ну, ничего, Игорь Данилович, вы свое возьмете, отыграетесь на нем за полтора года… На днях я поймал себя на мысли: а ведь я к  Трохе привык, я с ним дружески беседую, я его понимаю, я ему сочувствую. Боже, как он меня когда-то раздражал! Он казался мне законченным, ярко выраженным продуктом армии, воплощением опустившегося, спившегося, потерявшего всякие интересы, озлобившегося сорокалетнего лейтенанта без будущего.  Может быть, объективно все так и есть, но теперь я   вижу в нем и человека, в общем-то, не совсем скверного, не до конца себя пропившего...

Серпин отправился под арест, но случай этот, который лучше бы поскорее забыть, весьма нелицеприятно выполз на свет на недавнем собрании комсомольцев эскадрильи. Собрание было как собрание, обыкновенное, гладкое, заранее подготовленное, согласованное, утвержденное, без сучка и задоринки собрание. Отчитывался Славка Буйнов, коммунист, секретарь эскадрильской комсомольской организации.
Наша эскадрилья, говорил уверенно старший лейтенант Буйнов, признана по итогам учебного года отличной. В этом есть определенный   (немалый) вклад комсомольской организации и каждого комсомольца, которые со всей ответственностью, понимая стоящие перед ними задачи, неутомимо совершенствовали свое ратное мастерство, овладевали знаниями, повышали свой идейно-политический уровень.  И Буйнов привел убедительные цифры, свидетельствующие об успехах комсомольцев в нелегком ратном труде.
Прения по докладу шли вяло, но вот попросил слова Шура Сарматов и сказал примерно так:  что же это такое, товарищи комсомольцы? В отличном подразделении убегает неизвестно куда солдат, и это отличное подразделение вместо повышения боеготовности сутки занимается тем, что разыскивает беглеца. О какой повышенной боеготовности в таком случае может идти речь? О какой отличной группе? (А группа РЭО - отличная). О каком отличном подразделении?
О впечатлении в таком случае говорят: гром с ясного неба,  эффект разорвавшейся бомбы и т.д. А Сарматов в наступившей гробовой тишине продолжил:
-Товарищи комсомольцы, у нас в эскадрилье есть безобразный факт, мимо которого почему-то проходят. А я пройти не могу. Это факт, что многие офицеры и прапорщики, среди которых наверняка есть и комсомольцы, играют на стоянке в карты. Противно видеть, что на боевых машинах военнослужащие дрожащими руками двигают друг к другу медяки, грязные деньги...
Вот это да, изумился я, и углубился в изучение реакции присутствующих. Ковалев сделал удивленное лицо и покачал головой. Рахметов, замполит эскадрильи, смотрел на людей во все глаза, что-то отмечая и запоминая, майор Малухин, который заменит Шелеста, а пока привыкает к полку и своей роли, не шелохнулся. А Буйнов, наш бодро отчитавшийся секретарь? Как он? Покраснел бы он, если бы не был от природы краснокожим, огненно-рыжим? Уж кто-кто, а Буйнов картишки обожает, и в парковые дни на своей боевой 65-ой с матом и прибауточками режется в "храп", двигает "дрожащими руками" те самые презренные медяки.  И  режется-то наш секретарь ведь не среди несоюзной молодежи, а среди тех самых офицеров и прапорщиков, комсомольцев, избравших его вожаком.
Ай да Сарматов! Прямо-таки вольнодумец. Или проще: по-настоящему принципиальный коммунист. Он ведь в свои 22 уже вступил в партию, а у нас человек новый, только что пришел борттехником из Харьковского среднего военного авиационно-технического училища (того самого, где готовят "летающих помазков"). Но, кто бы он ни был, не часто услышишь в армии, где обтекаемая демагогия стала нормой, столь откровенную речь. Молодцом выступил.

Однако давайте разберемся. Сначала с картами. Игра эта, "храп",  прижилась в нашем полку давным-давно, часть нашей эскадрильской публики - большие любители "храпа". Если выдается свободное время, забираются в вертолет, который стоит в конце стоянки, и "храпят", играют не то, чтобы открыто, но полулегально. Побаиваются инженера (не потому, что он против из "идейных" соображений, а потому, что, с его точки зрения, на технике можно и нужно работать бесконечно, до одури); Самокрутова (из-за его дурацкого характера), да еще некоторых чересчур идейных и активных деятелей, вроде прапорщика Бандуры (могут "заложить"). Если серьезно, игра эта никому не мешает, ведь во время авралов, дефектов, прорывов о ней начисто забывают, а скоротать оставшееся до конца рабочего дня время, когда кругом зима и северное унынье, она помогает. Вот, например, Лодкин и Дунайцев в свою бытность здесь держали на своих вертолетах шахматы. Для той же цели. Просто, каждому - свое. И, как мне кажется, об этом карточном грешке всем давно было известно, но смотрели на него как на человеческую слабость, которую, конечно, нельзя поощрять, но за которую нельзя и казнить. В отношении карт командиры придерживались тактики незначительных компромиссов, которая возможна и даже необходима, когда имеешь дело с такой железобетонной вещью, как устав. И вот грешок бесцеремонно вытащен на обозрение, и вот люди, чувствуя неловкое замешательство, осознают, что они дураки. А ведь именно на боевых машинах человеческие слабости естественны и простительны, ибо без человека (а он -  сгусток "слабостей") боевая машина становится грудой мертвых железяк. Даже армия не в силах абстрагироваться от человеческих слабостей...

Что касается случая со сбежавшим солдатом, то, вытаскивая его бесцеремонно на свет божий, Сарматов сам вряд ли понимал, сколько вопросов он затронул. Что будут перемалывать раз навсегда раскрученные жернова дисциплинарной практики, если не нужно будет бороться с нарушителями воинской дисциплины? Ведь в этой борьбе - повседневная суть армейской жизни; это "чистое искусство", на служении которому зиждутся тысячи и тысячи карьер; это краеугольный камень в древнем фундаменте армии. И, думается, как раз благодаря этой борьбе, в которую он неизбежно включится, Шура Сарматов выплывет из безвестности и начнет карабкаться по скользким ступенькам служебной лестницы. А пока с ним картина та же, та же беда, что и с правдолюбцами - начальниками патрулей. При всей своей декларируемой принципиальности, парень "службы не понял".  Неужели же командир полка понимает двусмысленность ситуации хуже него? Но командир полка - персонификация военно-бюрократических отношений, своего рода тип, символ, воплощение. Не будет побегов солдат, не будет борьбы с ними - не будет и двух больших звезд и потной лысины Шумова, не будет и до поры не известного нам, повзрослевшего, заматеревшего и приспособившегося деятеля Сарматова.

Утром после собрания, идя со Спиридоновым  на стоянку, мы нагнали Ковалева. Витька, которому речь Сарматова не давала покоя и который никак не мог ее для себя однозначно оценить, осторожно заговорил с начальником штаба, что вот, мол, как-то странно  человек  выступал... С одной стороны, вроде бы все правильно, конечно, критика, принципиальность, а с   другой стороны... Странно, одним словом (другого слова у Витьки никак не находилось).
-Да, - не очень охотно, устало, ответил Ковалев. - Молодость Выступать нужно, никто не запрещает выступать, но... соображать надо. Где, когда. Если честно, Малухин - это ерунда. А если бы кто из армии? Обделал бы всех... Хорошего не видно, а ведь сколько хорошего. А тут   найдется вот такой "лимон", всегда один найдется. А ты сначала посмотри, посмотри!  -Ковалев выругался. - Вот сейчас приду я начальником штаба в другую эскадрилью и начну там выкаблучивать по-своему. Старый дурак, что же ты делаешь, старый дурак, скажут мне. Ты посмотри сначала, пойми, а не лезь со своими порядками... А что, полеты сегодня будут?
Стоял густой туман, из него противно сеялась ледяная изморось. Наверно, не будет полетов, предположили мы. И точно, с рассветом туман загустел окончательно, и полеты, конечно, отбили, но до того машины все равно расчехляли, ставили на них аккумуляторы, проводили предполетную и опробование... Часов в 10 начали зачехлять, и тут с вертолета упал солдат. Он полетел с самого редуктора головой вниз и непременно воткнулся бы в бетон, но, на счастье свое, ударился о кронштейн подвесного бака, потом о сам бак, и приземлился боком. Солдата тут же увезли в санчасть, а Барабаша - невезение, второе происшествие за неделю! - вызвали к командиру полка. Не знаю, как выглядел комэск, вернувшись от него, только он позвонил Осинину и приказал срочно писать рапорт "об упадении Шатровского". Слушая Барабаша, «дед» приплясывал у телефона, а через три минуты не вытерпел и взвился:
-Какой рапорт я должен писать?! Лямка оторвалась вместе с кольцом! Кто старшим был? Я был старшим! Я!!! - и швырнул трубку. - Рапорт заставляет писать! - орал он в пустом коридоре. - Пойду, поругаюсь с ним, наконец! - и грохнул дверью.
Когда дверь, наконец, перестала качаться, в коридоре появился народ. Захихикал Полубояров:
-Объяснение...Почему упал...Ну, дурак, ну, дурак...
-Земля притягивает, потому и упал, - добродушно ворчал капитан Матросов.  Он когда-то сам упал с хвостовой балки, сломал ногу и пару ребер и знал, почему и как падают.
Осинин решил  "наконец поругаться" не случайно. Последнее время между командиром и инженером эскадрильи возникли заметные трения. Технари считают: виноват Барабаш. Он своевольничает, то есть планирует полеты и командировки, не считаясь с инженером, даже не ставя того в известность относительно выбранных вертолетов. А ведь Осинин лучше знает состояние машин, ресурс, план регламента. Более того, он за это дело головой отвечает. «Дед» обижен. Озлен. Не может нормально работать. Поработай-ка тут нормально, если частенько возникают такие, например, сцены: дед в столовой хлебает щи, и тут к нему осторожненько приближается Толстанов и сообщает, что командир без предупреждения запланировал в командировку еще один вертолет.
-Да за кого ж они меня принимают! - вопит Осинин на всю столовую и пуляет в тарелку кусок хлеба, а Толстанов спешит скрыться с глаз долой.
«Дед» даже стал покуривать, систематически стреляет у меня сигареты с неизменными словами: "Дай-ка папиросочку!"
-Что-то вы курить стали, Виктор Федорыч, - сказал я как-то.
-Да..., - протянул он и посмотрел на меня растерянно, будто сам удивился...

Вечер дома.
Новый год, новый год... Скоро засветятся в городских окнах ДОСов елки, мужики начнут лепить на службе гирлянды и мигалки, женщины побегут в кафе за мандаринами, исчезнет во всей округе шампанское...
Новый год, новый год... Елка. Ничего нет проще, чем пойти в лес и вырубить елку. Не  делаю этого принципиально. Иду официальным путем - через порубочный талон, который стоит 50 копеек; жду, пока эскадрилья привезет машину елок. Сколько их, свежих и пушистых, валялось у подъездов в прошлом году! Рубили и тащили домой штуки по две-три, какая лучше подойдет. А вместе с елками валялось несколько сосен. Сосны срубил южный народ,  которого тут много. Я все-таки не мог    поверить, что нельзя отличить елку от сосны, пока Харчевский, родившийся и выросший в Алма-Ате, не попросил меня показать, что есть что. Для него эти деревья были на одно лицо - хвойные, зеленые, колючие...
Новый год, новый год...74-й должен стать для меня годом больших перемен. Конец службы, Москва, работа - новая жизнь, одним словом. И если я столько не успеваю здесь, сколько же я не буду успевать, оказавшись на московской стремнине.
Однако одиночество я испил полной мерой. Каждому что-то отпущено, я свою чашу выпил... Или нет?  Может, на мою долю его отпущено сверх меры?..
Осталось служить два месяца.

Самое последнее

Боже мой, уже 14 февраля 1974 года!     Боже мой, осталось всего-то две недели службы, потому что и приказ на нас со Смольниковым пришел, и капитан-строевик  Жуков сказал, что никаких затруднений, недоразумений (и прочего!!!) с увольнением из рядов Вооруженных сил у нас не будет, и что обходной выдадут где-то числа 26 февраля.
И вот, наверное, в предпоследний раз, идем с  Валерой  из бани.
-Спасибо, господи, что вспомнил о нас вовремя, - говорит он. -Два года - и все. А ведь могло быть и три. Сидит главком, старичок маразматический, в кресле, и выдумывает черт знает что. Хочет свой след оставить...
-Да, сегодня опять говорили о кадрах: катастрофически!!! не!!! хватает!!!
-Не хватает?..
-Помнишь, когда-то мы думали, что окажемся последними? Куда там! Будут еще грести нашего брата, будут...
Идем, идем из бани в «Шанхай» по снежной кашице. Снежок мельчайший сыплет. И сыро не слишком, и ветра нет - хорошая, можно сказать, погода. Фонарь на краю нашего "Шанхая", у ручья самого, туманцем полускрыт. Уик-энд. Пива вот только в кафе не досталось, придется чай пить. Чай - так чай.
Справа от дороги, на том месте, где 21 месяц назад впервые увидели мы деревянные полусгнившие финские домики "Шанхая", сейчас котлован. Строят ДОС №10. Мы уже не увидим, какой он будет, ДОС №10.Черт возьми, и грустно, и легко, и печаль моя светла...
А стройбат - работает. Ему все равно, увидим мы или не увидим.
Ползает в котловане башенный кран, вспыхивают ослепительно звезды электросварки, гудят электромоторы.
-А ведь когда-нибудь будем вспоминать, - говорит Валера.
-Что?
-Все это. Рассказ о  гарнизонстрое и людях  гарнизона.  Где-нибудь когда-нибудь мы будем вспоминать!!! - орет он.
Мы доходим до нашего дома, и тут у крыльца соседки Лиды, наши пути расходятся.
-Чао!
-Чего?..

Цугом входят Кабанов, Трохин, Демидов. В комбинезонах и валенках. Плотненькие, пузатенькие. Волос у всех не слишком густо. Все трое - большие ценители и любители пивка и рыбки.
Боб Кабанов занимает в нашей эскадрилье должность начальника группы авиационного вооружения и десантного оборудования (АВ и ДО). Бобу сорок. Поэтому для кого-то он Борис Игнатьич.  А для кое-кого еще -"товарищ старший лейтенант". В полку он заметен,  Осинину нашему лучший друг.
Колоритная фигура Боб Кабанов! Массивен он, косолап, мешковат, всегда на редкость неаккуратно одет и почти всегда  испачкан в смазке. Есть у него такое интересное свойство: если он что-то делает, то обязательно измажется, даже на лысине ухитрится пятно поставить.  Двух комбинезонов, что выдаются на два года, Бобу едва хватает на полгода, и вечно ходит он грязный, засаленный.
Где Боб колоритен на редкость, так это зимой на стоянке. О, зима   на стоянке! Сугробы вокруг вертолетов, серенькое низкое небо, елочки вдоль рулежной дорожки, по рулежке ползет снегоочиститель, пуская вверх высокий фонтан снега...  В промерзшей до последнего  винтика машине поют преобразователи, хлопают ленты перепуска,  мигают лампочки.  Идет предварительная подготовка, но  какая-то несерьезная, формальная -  поди-ка поработай по-настоящему голыми руками! Зима. Мороз. Влажность под 90 процентов.
По рулежке движется   странная фигура. Ну, конечно же, это Боб Кабанов! Более всего, пожалуй, он напоминает орангутанга; он массивен, сутул, у него  непомерно длинные руки и невероятно кривые вывернутые ноги. Нет, это не руки, это висят на веревочках под рукавами грязной порыжевшей куртки  негнущиеся, дубовые солдатские рукавицы (а руки Боба втянуты глубоко в рукава). И не ноги это, это огромные стоптанные валенки Боба загнулись подошвами вовнутрь (а Боб   ступает по земле внешними сторонами голенищ). Боб приближается. Шапка его надвинута на нос и крепко завязана под подбородком, цвет лица ядреный, а под носом, извините, висит натуральная сопля, превратившаяся в мутно-зеленую сосульку.
Как замечательно пародировал старший лейтенант Трохин старшего лейтенанта Кабанова! Уморительно изображал Троха Боба. Вот сидят они вместе, пьют пиво, но есть между ними, несмотря на внешний мир, что-то... взаимонеприятное, что ли. Пробежал, видно, когда-то черный котенок.
(Подводятся, например, в эскадрилье итоги за полугодие. Первое место занимает группа старшего лейтенанта Кабанова. У Кабанова три человека личного состава с ним самим и меньше всего работы. Несправедливо? Конечно. Троха толкует несправедливость по-своему, вполне, впрочем, реалистично:
-Да это потому, что он инженеру лучший друг, инженер же его "Боря Игнатьич, Боря Игнатьич"! Заметил? А почему? Да потому что Боб «деду» готов червяка на крючок насаживать!)
Бог с ним, с Трохой, не о нем речь. Речь пока о Кабанове. Но и его пора оставить, вспомнив на прощание, что он, Боб, бессменный руководитель политзанятий у сверхсрочников и прапорщиков на протяжении многих лет.
Пейте на здоровье пиво, Борис Игнатьич, а мы займемся третьим членом вашей компании, вашим коллегой-оружейником из 4ВЗ, старшим лейтенантом Демидовым Иваном Яковлевичем.
Ст. л-нт Демидов, подобно ст. л-нту Кабанову, в поте лица своего трудится на ниве политработы.
(С чего бы это? - ломал я себе голову на первых порах службы. Почему оружейники неизменно оказываются   самыми идейно убежденными и политически грамотными? Почему они, а не кто-то  другой, воспитывают первых помощников офицеров? Должен признаться, что других объяснений, кроме очевидного - избытка у оружейников времени вследствие недостатка работы - я не нашел и по сей день.)
Так вот, про политически подкованного старшего лейтенанта Демидова известна мне такая история.
Как-то спрашивает он Валерку Захарова:
-Валерий, вот скажи, пожалуйста, что это за такие у вас в Ленинграде есть...как их...бу...ба...букинистические магазины?
- Это...
-Погоди. Скажи...вот я слыхал, правда или нет, что в этих магазинах печатаются ...нет - издаются книги этих...ну, которые выступали против Ленина, против партии...как их...
-Иван Яковлевич!!! Это просто книжные магазины! Букинистические магазины! Старые книги продаются в  них, они в любом порядочном городе есть!
Захаров, простите, обалдевает и от вопросов, и от своих объяснений. Иван Яковлевич вроде бы слушает, но глаза у него отсутствующие, лицо напряженное. Он где-то далеко. Он что-то пытается вспомнить. В его мозгу, похоже, происходят какие-то процессы.
-Вспомнил! - радостно говорит он наконец. - Бакунин! Бакунинцы! Бакунистические магазины!

Пребывая «на уровне плинтуса», старший лейтенант Демидов долгие   годы успешно руководит политзанятиями у сверхсрочников и прапорщиков. Безграмотность ему не мешает, думаю, наоборот, помогает. Ибо означенные политзанятия справедливо зовутся «промыванием мозгов» или  «засорением мозгов». Этому делу придается огромное значение и отводится много времени. Так много, что, думаю, его  хватило  бы  для постижения университетского   курса  политологии.
Идеологической обработкой занимается партийно-политический аппарат, исходя из одного из  следующего положения Военной доктрины:
«Воинская дисциплина в Советских Вооруженных силах основывается не на страхе наказания и принуждении, а на высокой политической сознательности и коммунистическом воспитании военнослужащих, на глубоком понимании ими своего патриотического долга, интернациональных задач нашего народа, беззаветной преданности военнослужащих своей социалистической родине, Коммунистической партии и Советскому правительству».
Армейские   идеологи применяют  разные методы - как лобовые, примитивные,  рассчитанные на деревенских новобранцев,  так и  более изощренные, необходимые для промывания мозгов людям  относительно  образованным. Вторые используются редко, обычно хватает первых.
Еще в лагерях нам, студентам-курсантам и будущим офицерам, приказали  провести политзанятие с солдатами и сверхсрочниками по теме «Политическая карта мира». В выданной каждому методической разработке предлагался план изложения материала. Она была тошнотворно примитивной и скучной, но, отступив на шаг влево, а потом  на шаг вправо от предложенного маршрута, я увидел, как  осоловели лица большинства солдат и сверхсрочников. На задних скамейках просто спали, не опасаясь попасться на глаза к сидевшему впереди сержанту… Неудивительно: когда тебе на протяжении двух лет  рассказывают биографию Ленина, посвящают в историю КПСС, бубнят о возрастании   ее роли в период строительства коммунизма,  тупо клеймят капитализм и тупо хвалят социализм, - глаза на политзанятиях слипаются сами. Толкователей лучше Демидова и Кабанова для   сей науки, действительно, не найдешь…

...Допиты последние глотки пива, засохла пена на тонких стенках стаканов. Пойдем на ужин?
Мы входим в зал, садимся за столик, берем с подноса Катерины Ивановны блестящие горячие тарелочки, разрезаем мясо и огурцы, накладываем квашеной капусты с отдельно стоящей тарелки, тянемся за хлебом и горчицей. Мы ужинаем, и я вспоминаю...
...Разговор в столовой.
Валя Елецкая - Краснову:
-Толик, помнишь, был у нас Сидоров, лейтенант?
-Сидоров... Гм... - мычит гарнизонный особист капитан Краснов, читающий, как всегда, какую-то макулатурную книжку. - Слышал где-то такую фамилию.
Я прыскаю в тарелку. Иванов, Петров, Сидоров... Слышал где-то такие фамилии...
-Рыжий такой, - гнет свое Валя.

...Я вспоминаю и улыбаюсь. Пиво возбуждает аппетит, и мы, переглянувшись, смиренно просим у Катерины Ивановны добавки. Возмутившись и прокричав на весь зал что-то о вечно голодных холостяках, она приносит еще пару блестящих тарелочек. Покончив с добавкой,  запиваем  ужин чаем. А, покинув зал, блаженно закуриваем, одеваемся  и шагаем   сквозь сырую темень  в свой  «Шанхай», домой, к печке, к книгам, к трудам праведным.
Мы привыкли к службе, мы узнали армию, для нас она стала  обязательной темой разговоров, потому что два года армия и служба были нашей жизнью, а разве когда-нибудь надоест говорить о жизни?
И вот - опять:
...Парадоксы, Валера. Смотри, вот официальные положения последнего времени: чем ближе к коммунизму, тем сильнее должна быть армия. Не отмирать она, значит, должна, а совершенствоваться технически и организационно. Совершенствование нашего общества приводит к совершенствованию военного строительства. Демократизация общества, с одной стороны, усиление принципа единоначалия - с другой. Парадоксы? Ущербная  какая-то получается диалектика...
И, конечно, разговор возвращается к скорому «дембелю».
..."Дембель" - это рубеж. Это черта, проходя через которую, человек изменяет качество. Это дверь между двумя мирами.  Иногда она открывается, а обычно закрыта на сто замков.
"Дембель для нас - это граница между не-жизнью и жизнью, между прозябанием и активностью.
Для нас жизнь начнется после дня демобилизации.

...Идем, идем в "Шанхай" по снежной кашице. Ветра нет, и сыро только слегка. Фонарь у ручья туманцем полускрыт.
Доходим до дома, и тут, у крыльца соседки Лиды, наши пути расходятся.
-Чао!
-Чего?..

Чем же славны были дни семьдесят четвертого года?
...Начало января.  Можно только вздохнуть - все по замкнутому кругу, все на круги своя.
Вот теоретическая лекция замполита полка по марксистко-ленинской подготовке. Тема: мирное существование. Замполит шпарит по-писаному. Без выражений, без интонаций; впрочем, кое-что индивидуальное в его речи все же есть: Ген’уйя (итальянский город), маисты или маонисты (но только не маоисты), коммунизьм...
Для меня лекция кончилась тем, что я, такой бодренький утром, выспавшийся, освеженный морозцем, задремал и стукнулся лбом о спинку перед-него кресла.
Или, в какой-то день, сразу после обеда, как в наказание за неведомые грехи, сгоняют нас в класс на техучебу. Проводит учебу подполковник из штаба армии. По окончанию лекции Харчевский выразился по-простому: "Вот ведь сын трудового народа! Это ж надо - битых два часа сопли жевал". Подполковник действовал на слушателей еще более усыпляюще, чем замполит на своих лекциях. Правда, иногда я взбадривался: подполковник говорил "ён" (вместо "он"), "среди йих", "сурьёзно»; "контейер"…Наиболее интересно получилось у него с идиомой "святая святых". Подполковник выразился "святых святая".
Ну, а в целом дни проходили обычно. Стоянка. Полеты. Парковые дни. Предварительная. Хоть и сырая зима стояла, никаких головоломных неисправностей не было. А работать было не в пример легче, чем в прошлую зиму. Еще бы - три офицера и целых четыре прапорщика! Сила. Градов - ас, остальные помаленьку учатся и  в любом случае - рабсила. Предварительную и предполетную они теперь делают сами, даже в журнал записи вносят, остается расписаться. А иногда и это простейшее действо не нужно производить, ибо Градов наловчился подделывать мою подпись. И брожу я лениво по стоянке от машины к машине, поднимаюсь в кабину, раскрываю журнал. А!..молодец Градов…
Открываю бортжурнал 73-го. Запись о произведении предварительной подготовки делал Копытин. Читаю: "неработает правый ножной тример."
Стою, смотрю в журнал, а рядом стоит Пушин, смотрит на меня и смеется:
-Ты хочешь, чтобы он "триммер" с двумя "м" писал? Мы в "балду" играли, так он русских-то слов не знает.
Ох уж этот Ленька Копытин! Огненно рыжий, здоровенный, быстрый, исполнительный - отличный подсобный работник, по дальше - ни-ни. Злостный прогульщик в вечерней школе, восьмиклассник Копытин на карандаше у всех замполитов и пропагандистов.
Харчевский злится:
-Как начну что-то объяснять, у него глаза - раз! - и соловеют, соловеют.
Сашка Пушин пристает к Копытину :
-Принеси книжку, о которой говорил. Что за книжка?
- Да не помню я.
-Как не помнишь? Читал, хвалился!
-Да не помню. Я раньше вообще книжек не читал. А сейчас жена ляжет и читает. Делать нечего, беру книжку, читаю. Держу перед глазами. Спать-то при свете не могу.
А если серьезно, то дел все-таки много, целый день крутишься. И вдруг где-то посреди стоянки неожиданно вспомнишь: боже, ведь конец скоро! И арию хочется заорать или коленце выкинуть. Или вдруг кто-нибудь напомнит о скором конце службы. Потапов, например:
-Я бы на твоем месте, если б полтора месяца осталось, ходил бы нос кверху, балдел!
А я вот нормально хожу. Дел, повторяю, много, и острота чувства притупляется.

Но все-таки мы очень вовремя сматываемся. Очень!
Похоже, что авиации решили несколько подпортить голубую кровь.
На последнем подведении итогов, сказав, разумеется, полагающееся количество полагающихся слов и отпустив сначала солдат, а потом и прапорщиков, комэск скучно начал:
-Чтоб ни для кого не было, - и запнулся.
-Неожиданностью,- подсказали.
-Да, от, чтоб ни для кого не было неожиданностью, - так же скучно продолжил он.- Кутахов ввел новый термин: "строевизация"...
Mы разинули рты, а командир долго и до невозможности скучно, запинаясь, повторяясь и то и дело призывая "товарищей офицеров" к порядку, рассказывал, что же такое строевизация.
Излагаю. Если коротко, то это наведение в авиации строжайшего уставного порядка и насаждение строжайших уставных взаимоотношений. А если конкретно, то:
- отныне солдаты получают посылки и переводы только с разрешения замполита полка. Если раньше солдат получал посылку через старшину и вскрывал ее в присутствии старшины, то теперь, скажем, замполит может получение не разрешить и посылка пойдет обратно. Не  знаю уж, как будет на практике. Что сия мера означает? Чего боятся? Ведь  следить за тем, чтобы в посылке не было спиртного,  может и старшина. Значит, старшинам не доверяют. Слабы они, ненадежны, не могут давить срочную службу, дают ей дышать.  Почему так? Потому что институт прапорщиков вводился  в условиях острой нехватки кадров,  в армию хлынул всякий сброд.  "Строевизация" есть попытка исправить ситуацию. Хотя бы отчасти, ибо рассчитывать на более-менее  значительное очищение   прослойки прапорщиков не приходится.
- отныне будет повышена ответственность офицеров за подчиненных. Ежедневно, на подъеме и отбое, в казарме вместе со старшиной будет присутствовать офицер. Чтобы свежий глаз лучше видел недостатки, как объяснил командир. О замеченных свежим глазом недостатках надлежит докладывать начальнику штаба эскадрильи, а тот ежедневно будет принимать меры по их устранению. (Мне очень хотелось сказать комэску: товарищ майор, остановитесь, что вы говорите? Если недостатки будут искореняться так рьяно, с чем же через некоторое время мы станем бороться? Как же будем завоевывать звания, отличных эскадрилий, отличных полков?)
- отныне срочная служба будет ходить в столовую так: старшина или ответственный по подразделению приводит солдат на плац, там дежурный по полку их строит и ведет всем полком, всем скопом в столовую.
-отныне вводится новый наряд для офицеров: ответственный за спортивные мероприятия. Их станет куда больше. В личное время срочной службе в казарме не сидеть! Все - на стадион! Все - в спортзал! Физкультура! Спорт! До одурения!..

...Когда офицеры нашей эскадрильи, ошарашенные услышанным и помрачневшие, вышли с подведения и, как по команде, закурили, мне стало вдруг очень весело. Строевизация! Это ж надо!
Некурящий Полубояров стоял рядом и молчал. Ну, подумал я, дослужился ты, старик, до строевизации.
-Что, Николай Александрович, нововведение?
-Как?.. Строевизация?.. Дурачок, - тихо и опасливо ответил мне Полубояров.
В это время Сергун, оседлав свой мопед, жизнерадостно завопил:
-Каждый хочет залезть в историю!
-Строевизация!.. - мне стало совсем смешно. - Стерилизация!    
Полубояров опасливо оглянулся.
А мне, в самом деле, почудилось в этом новшестве главкома ВВС нечто китайское - строевизация до полной стерилизации, до полной импотенции.

Что же означает это закручивание гаек? Чисто ли  оно авиационное, или же общеармейское, или это какая-то союзная,  тотальная компания, в армии выступающая в своей специфически уродливой форме?
Впрочем, именно в армии все благие начинания могут очень просто обернуться пустыми словесами. Пошумят с полмесяца, походят строем, потом уляжется шум, потому что жить точно по уставу нельзя, и сама действительность подскажет компромиссные формы. И останется авиация такой же, как была, как выглядит сейчас.
Смольников того же мнения:
-Сидит главком, старичок маразматический, в кресле и выдумывает черт знает что, хочет свой след оставить...
Авиация имеет специфику. Эту специфику устав не учитывает и учесть не может. Сколько раз слышал я: солдаты должны ходить только строем! На аэродром, с аэродрома, в столовую, в баню, в клуб, в... Но поголовного охвата строями добиться все же не могут. Например, на аэродром ведет лесная тропинка, по которой можно идти только по одному. И так далее.
Сколько раз начиналась компания по борьбе с "руками в карманах", со смешением технической и повседневной формы одежды? Сколько раз эта борьба сама по себе затихала, вспыхивала вновь?
А курение на ходу? За время моей службы с этим нарушением начинали бороться раз десять, и что же? Все усилия оставили только один след: торопливую запись в "Книге нарушений воинской дисциплины в гарнизоне Прибылово".
Вот она, эта запись:
"Л-нт Поташкин.
Курение на ходу.
Л-нт Дворников.
Отправлены с докладом к командиру эскадрильи».
Как наказали лейтенантов, не знаю, но курить они не бросили. Зато сколько было сказано слов! Вот перед строем эскадрильи разглагольствует Барабаш:
-Чтобы ни один! Чтобы я никого на стоянке не видел так, от, руки в карманы. Хочется тебе руки в карманы - иди в лес, походи там руки в карманы десять минут, пятнадцать минут, от, но чтоб на стоянке как положено! Дежнев!.. Вас что, не касается, что командир говорит? Сейчас поставлю от сюда - стыдно будет! От!   Всех касается! До единого! Командующий - был военный совет - прямо так и сказал, от, что ходят руки в карманы, а потом двигатели отказывают!
При желании, наверное, можно связать в логическую цепь "руки в карманы" и отказавший двигатель. Если здорово подумать.  Но наш командир воспринял слова генерала как истый солдат: как откровение, как программу борьбы с нарушениями воинской дисциплины.
Строевизация, строевизация... Может, и не залезть Кутахову в историю.

...Что до "голубых кровей" авиации, то не такие уж они нынче голубые.  И воспринимается это весьма болезненно. Особенно летчиками, "белой костью" даже среди «голубокровых».
Мы едем в командировку в Ростов. Пообедать в гарнизоне не успеваем, и на Выборгском вокзале налетаем на пирожки. Беру три с повидлом, дело обычное, студенческое (даром, что на плечах офицерские погоны), жую. Рядом пристраивается Шустрин:
-Разве раньше офицеры жрали пирожки на вокзалах?!
Смотрю на него с удивлением. А! Командир отряда, военный летчик 1-го класса капитан Шустрин, откровенная "белая кость", жует гадливо пирожок с мясом и заметно смущается. Однако голод не тетка.
-Да,- говорю,- раньше непременно туда ходили, - и показываю на дверь ресторана. Тут дверь эта открывается и  вываливаются два веселых посетителя вполне финского вида в прекрасном настроении.

...Через неделю, на следующем подведении, разговоры о строевизации возобновились.
-Командующий сказал, от, что главком приказал, несмотря, от, на продолжающуюся большую нехватку кадров, продолжать, от, решительную борьбу с пьянством, от. Получается так, что в один год, от, из Вооруженных сил уходит столько народу, от, что будто два средних военных училища работают впустую, от.
-Как уходит, товарищ майор? - задали вопрос комэску.
-Увольняются за нарушения, от, в основном за пьянство. Попадают под суд. По здоровью, от, вследствие несчастных случаев, травм, от. Опять-таки - через пьянство. Чтоб для прапорщиков не было неожиданностью, от. Всех до единого касается.  Гальянов!.. Повторяю: всех до единого! Главком приказал. Если прапорщик хотя бы один раз напился до невменяемого состояния, от, если его в таком состоянии видели, увольнять сразу же безо всякого выходного пособия. От. Предупреждали его там, не предупреждали, от, увольнять. Сейчас на столе у командующего лежит список прапорщиков. Первое нарушение - и все. От нашей эскадрильи первый кандидат - прапорщик Скиба. Но все - учтите! От. Всех касается! До единого!
-А как это - до невменяемого состояния? Когда уже не говорит? - подал голос Цветов.
Все рассмеялись, Барабаш тоже:
-Там разберемся!

...Генка Цветов - не прапорщик, а сверхсрочник, младший сержант, единственный в полку. До пенсии ему остался год, и по специальному разрешению командующего армией он остался сверхсрочником. Цветов голос подал не случайно. Он тоже в списках. Второй после Скибы кандидат. С апреля он оставлен в армии до первого нарушения, не то... Без пенсии, без выходного подобия выставят его за дверь. А кто он? Никто. Ноль. Бортмеханик, подметала, вечно в смазке и керосине, с тряпкой и контровкой.
В апреле Цветов устроил в ТЭЧ маленький дебош. Его машина стояла на регламенте, бортмеханик был в отпуске. И вот после обеда он пришел в ТЭЧ пьяный в дым, выгнал всех из машины, закрыл ее, забрал ключи и ушел домой спать. Об этом потрясающем факте немедленно сообщили в нашу эскадрилью, и домой к Цветову отправился Самокрутов, но вернулся без ключей. Поехал Осинин, просил, требовал, орал, приказывал, умолял (вертолет нужен позарез, а время идет!), но Генка, не поднимая головы от подушки, только бормотал:
-В 68-ом тоже лазили всякие... Потом троих похоронили, - и ключей не давал.
В 68-ом на стоянке нашей эскадрильи при опробовании двигателей после регламентных работ сгорел вертолет МИ-6. Пошли в разнос двигатели - и все... Через пять минут от сорокатонной машины осталась груда расплавленного металла. Металл этот просеивали сквозь сито, изучали по кусочкам, но причины катастрофы так и не нашли. Установили только, что ТЭЧ, вроде бы, не при чем.
Трое сгорели заживо, а Цветов, бывший бортмехаником, успел вытолкнуть из грузовой кабины еще троих, выпрыгнул в последнюю минуту сам и побежал по стоянке, пылая, как факел, обезумев. Его сбил с ног Бандура и каким-то чудом погасил.
Цветов восемь месяцев отлежал в госпиталях. Сейчас он здоров, на лице ожоги даже и не заметны, но вот на теле... Впрочем, к нему все привыкли, как привыкают люди ко всякому человеческому горю и уродству, и только новички таращат на него в бане глаза. У него тут же, в гарнизоне, бросившая его после катастрофы жена, живущая с другим мужем, и десятилетний сын...
Заскоки у Генки Цветова бывают. Вот и в апреле,  в ТЭЧ, чувствовал он себя действительно невменяемым, понимал, что не в состоянии следить за работами, и лучше бы исчезнуть ему с глаз долой, но зыбыть 68-ой год тоже не мог и оставить машину без хозяина тоже не мог.
И еще: при пробе двигателей на стоянке Цветков никогда не закрывает двери грузовой кабины и не убирает трапа.

Пошла последняя десятидневка. Я закончил оформление плакатов и графиков в каптерке нашей группы (дембельская   работа!), и теперь, в оставшиеся несколько дней, буду предаваться на службе ничегонеделанию.
Строевизация, похоже, останется пустой болтовней. Пока она проявляется лишь в  бесконечных разговорах.
А я - закончу писать про армию. Надоела она мне до зеленых, до фиолетовых, до полосатых чертей.
По всему, вроде бы, выходит, что испил я  гарнизонную чашу до дна, и ничего уже не прибавится и не убавится. Останутся навсегда со мной и во мне и дни, и вечера, и ночи, и мой дом, и одиночество, и письма, и многое-многое другое...

В конце февраля 1974 года, за два дня до получения обходного листка, мне выпал последний наряд, и я заступил ДСЧ, дежурным по стоянкам части, с субботы на воскресенье. Утром в воскресенье вскрывать стоянки не требовалось, и после завтрака и звонка диспетчеру, который сообщил, что никаких неожиданных вылетов и прилетов не ожидается, я дремал у дежурного по караулам. Дежурный тоже подремывал на своем топчане.
Затрещал телефон.
-Дежурный по караулам старший лейтенант Буйнов, - отработанной скороговоркой выпалил, взяв трубку, Славик Буйнов, а потом говорил очень коротко. - Есть, товарищ подполковник... Да...у меня...Есть!
И сказал мне:
-Вставай, звонил Шумов. Срочно вскрывай стоянку второй. Вылет
спасательному.
Я вскочил и схватился за телефон.
-Магнезит, - ответила трубка.
- Казарму второй, пожалуйста, скорее!
-Дневальный по первой-второй...
-ДСП второй, быстро! Это ДСЧ.
-ДСП второй...
-ДСЧ говорит. Живо на стоянку! Вылет спасательному.
-Бегу, товарищ лейтенант, - ответил солдат.
-Слава, позвони в караулку разводящему, - попросил я Буйнова, выскочил из домика и, как мог быстро, оступаясь на узкой тропинке, проклиная валенки и куртку, побежал к домику второй эскадрильи.
Мы подбежали к домику почти одновременно с трех сторон - ДСП, разводящий и я. Минутой позже осадил рядом газик комполка. Я двинулся было к Шумову, приложив руку к шапке, но он махнул рукой:
-Все на "десятку"!
Все, то есть мы с ДСП, побежали к вертолету прямо по целине. Газик, описав кривую на рулежке, оказался у "десятки" раньше, и когда мы добрались до машины, подполковник уже развязывал чехол кабины экипажа.
-Давайте быстренько расчехлять, - сказал он, и минут десять мы  втроем работали быстро и молча. До этого мне никогда не приходилось иметь дело с чехлами на МИ-8, но это оказалось просто, куда проще, чем на нашем внушительном МИ-6.
Когда мы сдирали примерзший чехол с последней лопасти, к домику подкатил автобус с экипажем, показались солдаты, повезли на тележке, прицепленной к АПА, аккумуляторы.
-Товарищ подполковник, а что случилось? - спросил я.
-На Гогланде женщина рожает, - ответил Шумов.- Какие-то осложнения, нужно переправить ее в Кронштадт, в госпиталь.
-А где это - Гогланд?
-Остров в Балтийском море, северо-западнее Кронштадта, полчаса отсюда идти, - сказал Шумов.
Тем временем к вертолету подбежала тройка экипажа, и подполковник полез за ними в машину. Тут же подъехал еще один «газик». Оттуда  выпрыгнул штурман полка и тоже скрылся в кабине.   «Карты привез", - сообразил я, а уже взревела АПА, уже быстро набирал обороты винт, уже выпрыгивали из кабины комполка и штурман, и мы побежали в стороны, и прямо со стоянки, без выруливания, без контрольного зависания, вертолет поднялся и ушел за ближайший лес.
Я взглянул на часы. С момента, когда нас с Буйновым разбудил звонок командира полка, едва ли прошло полчаса.
И тут, за пять дней, до того, как навсегда сбросить лейтенантские погоны, я понял, что авиация остается авиацией и что за такие вот святые минуты я ее люблю и никогда не перестану любить.


Эпилог

Выборгский вокзал. Его большой, холодный, плохо освещенный тускло-желтым светом зал, широкая лестница, кассы, приткнувшийся в углу буфет... Его чистые платформы и почти всегда пустые пути... Его встречи и расставания...
Я уезжал  отсюда четыре раза, чтобы четыре раза вернуться. Выборгский вокзал  был конечной станцией Земли, станцией, где кончались дороги.
Я стою на перроне. Через десять минут поезд № 32 увезет меня,
Выборгский вокзал, но я не вернусь. Я уезжаю навсегда. Прощай!..
Прощайте, товарищ лейтенант!..
Я перехожу черту, пересекаю границу, открываю дверь...

1972 – 1975, 2014, 2017