ЧТО  БЫЛО  И  КАК  БЫЛО

Советский  Атомный  проект  в документах  и  судьбах


Сейчас, когда по закону «хотели как лучше, а получилось как всегда» проваливаются даже  весьма скромные  программы,   когда  на что-то   действительно масштабное страна даже не замахивается, к Атомному проекту СССР стоит присмотреться  без эмоций и оценить  его беспристрастно. До сих пор это не удавалось. Напротив,  он всегда воспринимался через призму сильных эмоций. Немудрено.
С одной стороны, он дал  стране ядерное оружие, что гарантировало, гарантирует и будет гарантировать – в силу неизбежности взаимного уничтожения -  нашу безопасность и фактически сводит  к нулю риск  разрушительной мировой войны, и ядерную энергетику, которая  в ХХI  веке может  выйти на ведущие роли в производстве  электричества и тепла.  С другой, заплаченная за это гуманитарная, нравственная, социальная, экономическая  цена оказалась  очень высокой. Достаточно назвать Семипалатинский испытательный полигон в Казахстане с его полутысячей ядерных взрывов, в том числе 116 так называемых атмосферных, то есть рванувших прямо в степи, со всеми их последствиями.  Достаточно напомнить, что руководил Проектом Лаврентий Берия, фигура до крайности неоднозначная  и противоречивая  - в западном восприятии, ни много, ни мало, а «самый эффективный менеджер ХХ века», в памяти нашего народа   - палач,    погубитель  миллионов. Именно Берия, под началом которого работали лучшие умы страны,   безжалостно и методично уничтожал цвет нации,  хотя как раз  советская  научная элита и дала старт  Проекту, и довела его до конца.  Что же двигало Вернадским, Хлопиным, Ферсманом, Вавиловым, Курчатовым, Капицей, Кржижановским, Ландау, Кикоиным, Харитоном и другими, имевшими очень мало причин любить большевистский режим, лично Сталина и весь  толпящийся  за ним  «сброд тонкошеих вождей», говоря словами Мандельштама (но не  работавшего  в «оружейной команде» академика, а поэта Осина Мандельштама)? Интеллектуальная честность, позволяющая  предвидеть будущее и несмотря на смертельный риск   говорить правду в лицо власти. Гражданский долг. Патриотизм, а, точнее, любовь к России – именно к России, а не к ее вождям, кем бы они ни были.

 

Б.В.Жигаловский

Конечно, Атомный проект СССР – это проект, осуществленный в тоталитарном государстве отнюдь не демократическими и  не рыночными методами. В глазах одних, это безусловное достоинство и главное условие успеха дела. В глазах других, как раз сталинизм и обусловил его  драматическую, если не трагическую  цену… Примирить эти точки зрения невозможно: нет критериев, позволяющих сказать, стоила ли игра свеч, нет весов, на которых можно было бы  взвесить затраты и результаты. Рыночное правило, предписывающее стремиться к оптимальному соотношению    цены и качества, тут не работает. Да,  издержки – колоссальны.  А выгоды? Они  вообще не поддаются  исчислению. Сколько стоит существование родной земли? Страны? Народа? Планеты, наконец?..
Со дня взрыва первой советской атомной бомбы в августе 49-го  минуло 60 с лишним лет. И тем, кто видит в Проекте образец «государева слова и дела», и тем, кто подвергает его жестокой критике,  пора бы уже перестать эксплуатировать прошлое в своих политических (а значит, неизбежно корыстных) целях. Реализация Проекта, приведшая к   созданию ядерного оружия, более того, к построению мощной наукоемкой  отрасли  дает всем нам бесценный исторический опыт. И этот опыт надо осмыслить и  извлечь к сегодняшней пользе, использовать  в тяжелой, долгой и далеко не всегда  очевидной работе по модернизации России (если, конечно,   «модернизация» - не очередное пиар-словцо).
Как был организован, как управлялся, как выполнялся Проект? Какие ресурсы были мобилизованы? Как использовался человеческий капитал, а лучше сказать, чем жили, во имя чего работали люди?.. Известно, что  списки с фамилиями «главных действующих лиц и исполнителей»  лежали на столе у Берии. Один список – наградный, другой – «провальный», когда  полагалась совсем иная «награда». И это был один и тот же список. И все об  этом знали…  И не щадили себя. Но не за страх, нет. И не за деньги, нет, хотя деньгами обижены не были.  Просто государственное   дело  стало личным делом каждого. Потому что – «прежде думай о Родине, а потом – о себе». Потому что – «жила бы страна родная, и нету других забот».  Такое было время.

 

Семья Жигаловских в 40-е годы ХХ века


Сейчас время иное, гораздо более прагматичное и меркантильное.  Но исторический опыт  полезен в   любые времена. Оглядываясь на прошлое, вдруг видишь то, что раньше не видел, не понимал, чему не придавал значения, и события, казавшиеся разрозненными, случайными вдруг связываются, выстраиваются в  логическую цепь, обретают цель и смысл.  Внезапно открывается, что твоя    личная  история переплетена с историей народа и страны, а история народа и страны есть не что иное, как интеграл личных  историй граждан. И если этими людьми движет честность, в том числе интеллектуальная, гражданский долг, патриотизм, а главное, любовь к Родине – то у страны есть будущее, а ее великая история исполнена достоинства.

Начало


В июне 1940 года академик Владимир Иванович Вернадский получил письмо из США от сына Георгия. К письму  была приложена вырезка из газеты «Нью-Йорк Таймс». В заметке  буднично сообщалось о начинающихся научных исследованиях по извлечению полезной энергии из урана. Дело шло к тому, что уран-235 из «лабораторного» металла превращался в источник неслыханной энергии…«Папа, не опоздайте!» - приписал Георгий.  Приписал не случайно: после знаменитых опытов Отто Гана и Фрица Штрассмана по облучению урана-235 медленными нейтронами, приводящего к цепной реакции с  выделением тепла, началась «цепная реакция» и в лабораториях мира – гонка физиков-ядерщиков.  В наэлектризованном, стоящем на пороге глобальной схватки мире она могла и, учитывая характер земной цивилизации, должна была  привести к появлению нового оружия колоссальной разрушительной силы.
Ученый-энциклопедист, философ, организатор науки, общественный деятель, политик и патриот Вернадский понял это сразу. О серьезности ситуации говорили прагматизм и мощный натиск американцев. Отдавая должное их целеустремленности, Вернадский  действует с не меньшей  энергией. Вместе с академиками Хлопиным и  Шмидтом он обсуждает «организацию работ по урану». Триумвират вносит в  Отделение геологических наук АН «предложение о необходимости срочного использования урановых руд в СССР в связи с использованием атомной энергии урана-235». 12 июля 1940 года В.И. Вернадский, В.Г. Хлопин и А.Е. Ферсман  направляют заместителю Председателя СНК СССР, председателю Совета химической и металлургической промышленности Н.А. Булганину записку «О техническом использовании внутриатомной энергии».
«Работы по физике атомного ядра, - говорится в ней, -  привели в самое последнее время к открытию деления атомов элемента урана под действием нейтронов, при котором освобождается огромное количество внутриатомной энергии… Нетрудно видеть, что если вопрос о техническом использовании внутриатомной энергии будет решен в положительном смысле, то это должно в корне изменить всю прикладную энергетику».

 

Семья Андреевых. 40 годы ХХ века

Одновременно вопрос об уране поставлен на Президиуме АН.  Череда июльских заседаний 1940 года приводит к созданию Урановой комиссии из 14 видных ученых. Председатель – В.Г. Хлопин. Заместители – В.И. Вернадский и А.Ф. Иоффе. Члены Комиссии – И.В. Курчатов, С.И. Вавилов, Д.И. Щербаков, А. П. Виноградов, Г.М. Кржижановский, П.Л. Капица, А.Е. Ферсман, П.П. Лазарев, А.Н. Фрумкин, Л.И. Мандельштам, Ю.Б. Харитон.               
Так начинался Атомный проект СССР. Проект не просто высшего, а запредельного уровня, учитывая ступень развития, на которой  стояла страна и напряжение всех сил, в котором она жила. Это, без преувеличения, один из самых сложных и успешных проектов в истории, позволивший в кратчайшие сроки достичь выдающихся результатов. И проект до сих пор таинственный, секретный.    «Нам обязательно нужно написать обо всем, что было и как было, ничего не прибавляя и не выдумывая, - говорил И.В. Курчатов. – Если теперь этого не сделаем, запутают и растащат, себя не узнаем». И все же об очень-очень  многом из того, «что было и как было», участники тех событий рассказать не успели. Не нашли для этого времени. Или не имели на это права…

Прикоснувшиеся


Подсчитано, что на советский Атомный проект непосредственно работало около миллиона человек. Миллион тех, кто трудился в институтах, лабораториях, конструкторских бюро, на заводах, в геологоразведочных экспедициях, на шахтах, добывающих радиоактивные руды, кто строил  предприятия и испытательные площадки, охранял секретные объекты,  водил поезда и самолеты. В этот список необходимо включить солдат крепкойи мобильной армии управленцев – работников комиссариатов, комиссий, министерств, главков и других структур. В него можно включить даже заключенных, возводивших закрытые города по всей стране, а первым делом вдоль Уральского хребта и за ним, в Сибири.
У каждого из этого миллиона непосредственных участников, включая зэков и конвоиров – солдат внутренних войск, были родные и близкие. В те годы семьи были не чета нынешним, но если даже скромно принять за типичную семью с тремя детьми, то есть из пяти человек, не считая дедов-бабок, то общее число прикоснувшихся к Атомному проекту увеличится до пяти миллионов. И это число, скорее всего, занижено.
Однако далеко не каждый, кто имел отношение к Проекту, смог через участие в нем прикоснуться к истории. Многие, если не большинство, что называется, прошли по касательной, скользнули по поверхности, успев заметить лишь дальние всполохи атомной грозы. Что ж, траектории сблизились, но не слились, не пересеклись хотя бы на мгновенье, вектора не совпали…  Почему? Кто знает! Замыслы и дела Провидения от смертных скрыты. Кто знает, почему среди прикоснувшихся оказалась семья моего деда, ничем не выбивавшаяся из ряда? Они – дед, бабушка и четверо их детей – как миллионы, десятки  миллионов  других, были в историческом смысле бессловесным и бесправным сырьем для революций, социально-экономических экспериментов и войн. И вот – на каком-то отрезке пути рода его живая траектория вдруг слилась с траекторией движения   стальной государственной  машины, а  у младшей дочери Андреевых, моей родной тетки Зои Алексеевны, того больше,   личный вектор совместился  с вектором эпохи. Она напрямую подключилась к Проекту, выйдя замуж за Бориса Всеволодовича Жигаловского. И, подключившись сама, подсоединила к истории всю свою семью, включая тогда еще неродившихся, например, меня.
Считается, что предназначенных к какой-то важной миссии  ведет по жизни Направляющая Рука, а роду оказывается покровительство Свыше. А тут?.. Дед мой, Алексей Андреевич – из тверских крестьян, бабушка, Екатерина Федоровна – из рязанских. Обе крестьянские семьи в поисках лучшей доли покинули родные края: дедова переместилась поближе к  Москве, в окрестности Клина, бабушкина и вовсе в Москву, на Смоленский рынок, где мой прадед открыл харчевню.
Дед пошел по путейской части, сначала, конечно, в рабочие. При поступлении на службу настоящую фамилию Лыков ему зачем-то заменили производной от отчества,   он стал Андреевым. Алексей Андреевич оказался человеком исполнительным, толковым, к тому же был грамотен, так что его заметили и двинули по административной линии. Благодаря этому он перебрался совсем близко к Москве,  в Ховрино, где служил помощником начальника станции. На высокого усатого красавца в красной фуражке, салютующего поездам, сбегались смотреть окрестные барышни на выданье. Но завидный жених Алексей выбрал бедную Катю.  Харчевня ее отца на Смоленском рынке не принесла в семью достатка,   прадед периодически запивал и едва сводил концы с концами. Всех пятерых дочерей отдали в люди. Екатерина Федоровна  выучилась на швею, жила с другими девушками при портновской мастерской в каком-то подвальчике. Сюда-то и пришел Алексей Андреевич с предложением руки и сердца.  Семейное предание гласит, что он оступился на лесенке и сверзился прямо к ногам избранницы. Получилось очень убедительно. И оригинально. Дед вообще был человек своеобразный. Его энергия, смекалка, предприимчивость позволили семье выжить и в разруху, и в коллективизацию. Держали корову, водили огород. Как железнодорожник дед  имел возможность мотаться за пропитанием в южные  края России, где было посытнее, и ни разу не вернулся пустым. 
В 1937 году семью настигла беда: деда арестовали по обвинению в причастности к какой-то вредительской организации, о которой он и понятия не имел, и отправили – слава Богу! – не в лагерь, а в Донбасс. Видимо, это был тот редкий случай, когда карательным органам пришлось косвенно признать ошибку: шла, так сказать, планово-профилактическая чистка железнодорожного ведомства  от слишком умных, грамотных и возомнивших о себе спецов, а дед к ним явно не принадлежал. Ссылка  получилась недолгой: в Донбассе Алексей Андреевич  пробыл меньше года и вернулся в Ховрино. До самой его смерти они с бабушкой жили в огромной, думаю, что 40-метровой комнате «железнодорожного» дома, одного из  двух рассчитанных на века двухэтажных зданий из красного кирпича, что   до сих пор стоят вблизи платформы Ховрино – теперь уже в черте Москвы.

«Что ответить?»


В год возвращения деда из ссылки берет начало лавина событий, которая в итоге привела  к созданию атомной промышленности СССР.  Одним из вызвавших  ее «камешков» было   письмо сотрудников Ленинградского физико-технического института председателю СНК СССР В.М. Молотову от 5 марта 1938 года. Вот оно.

«Уважаемый Вячеслав Михайлович!
Работники института обращаются к Вам с просьбой помочь в разрешении вопроса, имеющего большое значение для советской науки. Речь идет о развитии исследований в области строения атомного ядра и технической базе для этих работ…
В Советском Союзе начаты работы в области атомного ядра в 1932 году. За это время у нас достигнут ряд существенных результатов. Однако имеющаяся у нас сейчас техническая база, как в количественном, так и в качественном отношении значительно отстает от того, чем располагают капиталистические государства, особенно Америка…
Ввиду того, что затрагиваемые в этом письме вопросы выходят за пределы узковедомственных интересов, имеют большое значение для советской науки, и ввиду того, что в течение ряда лет мы не могли добиться правильного решения вопроса, мы сочли возможным обратиться именно к Вам…
Мы были бы очень благодарны, если бы Вы смогли уделить некоторое внимание вопросам развития ядерных работ. Создание технической базы должно значительно ускорить темпы нашей работы и сделать более эффективными наши усилия, направленные к тому, чтобы советская физика заняла передовое  место в мировой науке.
А. Иоффе, И. Курчатов и другие, всего 23 подписи».

 

С Витой Жигаловской


В том же 1939 году (не позднее ноября) в Президиум Академии наук СССР из Физического института АН поступает записка «Об организации работ по исследованию атомного ядра при АН СССР». Это документ весьма критического содержания. В нем констатируется отставание советской физики ядра, что отчетливо видно при сравнении ее достижений с такими результатами зарубежной науки, как открытие нейтрона, сделанное в Англии, позитрона, почти одновременно открытого в Англии и Америке, и прочими достижениями…
Резолюция В.М. Молотова на письме ленинградских физиков  состоит из двух слов: «Что ответить»? Но никаких документальных свидетельств какого-либо ответа, тем более ответа по существу, нет. Нет реакции и на «Записку  ФИАН». Вопрос о необходимости Атомного проекта, можно считать, поставлен, но советское руководство пока не сознает его актуальности. Пока Проект остается на академическом уровне.
…Для осознания его государственной важности  потребовались  энергия   и интеллектуальная мощь  Владимира Ивановича Вернадского. Инициированное им дело - развитие атомной промышленности СССР - условно можно разделить на три этапа: довоенный, военный и послевоенный. Они тесно связаны между собой. Каждый был необходим. Каждый имел огромное  значение.
В довоенный период был заложен  фундамент тех достижений атомной науки и техники, без которых было бы невозможно создать  атомное и водородное оружие.
К практической  реализации Атомного проекта СССР приступил во время Великой Отечественной войны и приступил, по существу, вынужденно. Это  одновременно и облегчало  задачу, осложняло ее. Облегчало потому, что ядерные исследования рассматривались как важнейшее оборонное  дело – со всеми вытекающими последствиями. А осложняло потому, что все силы  страны в войну и так были напряжены до предела, а Урановый проект  требовал проведения научно-теоретических изысканий и выполнения научно-производственных работ, причем, сложных,  дорогих и в огромном объеме.
Решающая стадия проекта пришлась на послевоенные годы, когда разработка ядерного и термоядерного оружия стала приоритетной государственной задачей, по сути, условием выживания страны.

«Отличник к собственному удивлению»


Резолюция В.М. Молотова на письме ленинградских физиков с головой выдает растерянность высшего руководства  СССР при столкновении с качественно новыми задачами. Партийная власть не умеет  работать с проблемами  подобного плана и  уровня. Не знает, как управлять научно-техническим прогрессом, ибо всегда специализировалась  на   предметах гораздо более простых, поддающихся   куда более грубым приемам и методам. Власть, по сути, не имеет контакта с наукой, не понимает ученых,  не может правильно разговаривать с ними, хотя уже начинает догадываться, что в иных случаях от представителей этой диковинной породы двуногих зависит многое, если не все. Поэтому им приходится выделять какие-то средства, достаточные для поддержания исправности  разных там колб и центрифуг и бренного существования самих исследователей. Да и не было в советской казне никаких свободных средств. А вот наука, несмотря на все это, была.
В СССР сохранялись  научные школы мирового уровня, наследовавшие дореволюционным. Профессора, как и прежде, читали лекции студентам. Шел  важнейший и необходимый для самосохранения  нации процесс передачи знаний, иначе – подготовка кадров. В том числе, физиков, а в их числе – физиков-ядерщиков. Эти кадры сыграют  ключевую роль в осуществлении Атомного  проекта. Если бы даже советская агентура  выкрала  все американские секреты (а это, как явствует из архивных документов, далеко не так), то разобраться в них, тем более, их использовать, смогли бы только профессионалы. К счастью, в стране они были. Их, правда, в весьма ограниченном количестве,  готовили в Москве, Ленинграде, Харькове.
Школа Харьковского государственного университета им. А.М. Горького связана с именем знаменитого Ландау. На физико-математическом факультете читали ближайший сподвижник Льва Давидовича Е. М. Лившиц, ученики «Дау» А.И. Ахиезер и Л.И. Пятигорский. Сюда в 1936 году после отличного окончания школы без экзаменов поступил Борис Жигаловский.

Из воспоминаний Бориса Всеволодовича:

«Родился я в семье горного инженера. До 1926 года мы жили в г. Кривой Рог, а затем переехали в г. Харьков, где пошли мои школьные годы. Учился я в семилетней школе, затем школе-десятилетке (они только создавались в то время). Учился я неплохо, семилетку закончил, получив «дуже добре» по физике, химии и математике.
Десятилетку окончил, к своему удивлению, отличником. В школе любил математику, физику. Молодой учитель математики Яков Израилевич Мильруд был энтузиастом своего дела и очень любил прививать ученикам «пространственное мышление». Стоя спиной к доске, мы должны были доказывать теоремы по геометрии, из которых самая сложная была теорема о «трех перпендикулярах». Помогающий отвечающему рисовал на доске то, что говорил отвечающий.
Учитель физики тоже очень любил свой предмет. С ним мы сделали маятник Фуко (длиной около 10 метров), который колебался  в лестничном проеме нашей школы.
Светлые воспоминания остались у меня и об учителях литературы. Они читали нам отрывки из многих произведений. Помню чтение «Железного потока» Серафимовича. Увлекался волейболом, легкой атлетикой. В то время в волейбол играли практически в каждом дворе».
Отличиком после десятилетки, как пишет дядя Боря, он оказался «к собственному удивлению». Возможно, он тогда еще просто не осмыслил силу некоторой особенной системы, котонрая, в сочетании с блестящими способностями, сделала его первым учеником. О системе  дядя Боря рассказал  мне сам – давным- давно,  уже с полвека назад.   Классе в девятом или в десятом он надолго заболел,  не мог ходить в школу и рисковал отстать.  Занимался дома. То ли с отцом, то с репетитором, то ли  с тем же любимым учителем математики Мильрудом – этой  детали я, увы, не помню. Причем, занимался по очень интересной и эффективной методе. Благодаря ей он не только   усвоил за два месяца весь объем школьной математики, не только получил представление об основах высшей, но главное, охватил математику как целое, во взаимосвязи всех ее частей и разделов, понял ее суть и смыл – накрепко, навсегда.
Видимо, по этой же системе дядя Боря подготовил за пару месяцев к поступлению в Московский инженерно-физический институт (МИФИ) своего сына, моего двоюродного брата  Алешу, который играючи сдал приемные экзамены… Подозреваю, что какие-то алгоритмы  из этого набора    Борис Всеволодович использовал, преподавая в 1955-1961 годах  высшую математику студентам МИФИ-2  в Свердловске-44, теперь – Новоуральске. По отзывам студентов, «лекции он читал свободно, не прибегая к конспектам, опираясь только на свою богатую память. Математические законы, формулы, задачи он излагал и объяснял спокойно, рассудительно, разрешал прерывать его вопросами по ходу лекции. Сложные вопросы он всегда пояснял дополнительными толкованиями… Мастерство его преподавания навсегда осталось в памяти».
…Но вернемся в студенческие годы Бориса Жигаловского. В 1941 году он окончил университет по специальности «теоретическая физика». «Последний государственный экзамен, - пишет он, -  мы сдавали уже после того, как началась война – 29 июня.
15 июля 1941 года я вместе со многими выпускниками харьковских институтов был призван в армию и нас отправили в Москву».

Резерв для «государевых дел»


Над планетой сшибались, грохоча, гигантские силы, - так, в совершенно метаисторическом духе, сказал в одном своем  романе Юрий Трифонов о лете 1941 года. Поднятая  этими силами беспощадная буря понесла людей на восток. Отступающие разбитые красноармейцы и их преследователи из вермахта, обезумевшие беженцы, выбитые из народной толщи обрусевшие немцы - тихие учительницы и добросовестные инженеры, мгновенно ставшие изгоями, чуть ли не врагами,  - все, все перемещались, катились на восток, не зная, где и когда они  остановятся.

 

В армии


Отбыл на восток и новоиспеченный физик-теоретик  Жигаловский. Вместе со многими  выпускниками харьковских институтов. В отличие от многих, они знали куда едут. В Москву.

Из воспоминаний Бориса Всеволодовича:

«С июля по октябрь 1941 г. я учился на курсах воентехников при артиллерийской академии им Ф.Э. Дзержинского.  12 часов в день мы учились, а потом дежурили на чердаках, так как немецкая авиация совершала регулярные налеты, и, хотя к  Москве прорывались только одиночные самолеты, эти дежурства велись на случай падения «зажигалок».
После окончания курсов все военные годы я провел в частях Московского фронта противовоздушной обороны».
Здесь в воспоминаниях – пробел. Небольшой, но очень, если можно так сказать, красноречивый. Он обнаруживается при сравнении воспоминаний Бориса Всеволодовича и Зои Алексеевны. Вот что  говорит тетя Зоя:
«По окончании Академии Борис получил звание  воентехника  1 ранга.  Немцы в тот момент уже подходили к Москве, и, чтобы сберечь обученные кадры, командование отправило выпускников Академии в офицерский резерв войск ПВО, который размещался в Горьком. Только после победы под Москвой резервные части вернули в столицу и распределили в подразделения Московского фронта ПВО».
Не правда ли, странно: враг на подступах к  столице, а обученные в Академии кадры военных специалистов отправляют подальше от передовой в тыл, в резерв.  Чтобы, и в самом деле, сберечь? Но для чего? Для следующих – последних! - битв? Дойдет ли до них, если сражение под Москвой – решающее, судьбоносное, поворотное?.. Невольно приходит мысль, что этот, отправленный в Горький резерв был в действительности не «офицерским резервом войск ПВО», а высокообразованным, профессиональным, интеллектуальным резервом для будущих «государевых дел». Для них и берегли отобранных людей, так и не пустив их за всю войну на фронт…
«В нашей части были собраны физики», - обмолвился как-то дядя Боря. Теперь, когда его нет, никто этого подтвердить не может, а никаких документальных свидетельств мне не попалось. Могут только, да и то, пожалуй, косвенно, скупые строчки из его воспоминаний.  Во-первых, те, где говорится об отправке в Москву в июле 41-го выпускников многих харьковских вузов. Во-вторых, вот эти: «Многие из тех, с кем я служил в ПВО, после победы пришли работать в институт Курчатова».
Думаю, секретное решение сохранить людей, способных, когда настанет время, работать над Урановым проектом, вполне могло быть принято его штабом. Там не было людей, которые могли написать  на   обращении ученых  лишь беспомощное «что ответить?» Небывалым по сложности Проектом руководили, говоря на западный манер, эффективные менеджеры, в том числе, с академическими званиями, талантливые, образованные, инициативные, жесткие.  Они пришли, когда потребовалось. Удивительно, что  выросли они  в рамках, казалось бы,  абсолютно не годящейся  для воспитания подобных кадров партийно-советской системы.

 

Борис Всеволодович на Урале

«Совершенно секретно»


Инициаторы Атомного проекта  понимают, что с началом войны необходимо ускорить работу. Но летом и осенью 41-го ввиду катастрофического развития событий просто не до этого. Только на рубеже 1941 и 1942 годов, используя каналы НКВД СССР, решаются привлечь к проблеме внимание Сталина.


«Председателю ГКО СССР
тов. Сталину
Совершенно секретно


В ряде капиталистических стран в связи с проводимыми работами по расщеплению  атомного ядра было начато изучение вопроса использования атомной энергии и урана для военных целей. В 1939 г. во Франции, Англии, США и Германии развернулась интенсивная научно-исследовательская работа по разработке метода применения урана для новых взрывчатых веществ. Эти работы ведутся в условиях большой секретности.
Из прилагаемых совершенно секретных материалов, полученных НКВД СССР из Англии агентурным путем, следует, что английский военный кабинет, учитывая возможность разрешения этой задачи Германией, уделяет большое внимание проблеме использования урана для военных целей… Комитет координирует работу английских ученых, занимающихся вопросами изучения энергии урана, в отношении как теоретической и экспериментальной разработок, так и чисто прикладной, то есть изготовления урановых бомб, обладающих большой разрушительной силой.
Исходя из важности и актуальности проблемы практического  применения атомной энергии урана-235 для военных целей Советского Союза было бы целесообразно:
1.    Проработать вопрос о создании научно-совещательного органа при Государственном комитете обороны СССР из авторитетных лиц для координирования, изучения  и направления работ всех ученых, научно-исследовательских организаций СССР, занимающихся вопросами атомной энергии урана.
2.    Обеспечить секретное ознакомление с материалами НКВД СССР по урану видных специалистов с целью дачи оценки и соответствующего использования этих материалов.
Народный комиссар внутренних дел СССР   
Лаврентий Берия»

Определенное действие письмо, видимо, возымело, хотя и не совсем то, на которое надеялись авторы. В мае 1942 года член Урановой комиссии директор Радиевого института в Ленинграде академик Хлопин получает письмо из ГРУ Генштаба Красной армии с просьбой сообщить о возможности использования ядерной энергии в военных целях: «В связи с сообщениями о работе за рубежом над проблемой использования для военных целей энергии ядерного деления урана прошу сообщить, насколько правдоподобными являются такие сообщения, и имеет ли в настоящее время эта проблема реальную основу для практической разработки вопросов использования внутриядерной энергии, выделяющейся при цепной реакции урана».
В ответе академика Хлопина от 10 июня 1942 года читаем:
«Академия наук не располагает никакими данными о ходе работ в заграничных лабораториях по проблеме использования внутриатомной энергии… За последний год в научной литературе почти совершенно не публикуются работы, связанные с решением этой проблемы. Это обстоятельство…дает основания думать, что соответствующим работам придается значение, и они проводятся в секретном порядке.
Что касается институтов АН СССР, то проводящиеся в них работы по этому вопросу временно свернуты, как по условиям эвакуации этих институтов из Ленинграда, где остались основные установки…, так и потому, что, по нашему мнению, возможность использования внутриатомной энергии для военных целей в ближайшее время в течение настоящей войны весьма маловероятна».
Но разведданные говорят иное. И политическое руководство страны склонно им верить. А главное, оно  доверяет собственному огромному опыту интриг и  собственной  интуиции, вернее, выработанному   в годы борьбы  за власть острому нюху. В сентябре 1942 года доходит до организационных решений на высшем государственном уровне. Заместитель председателя ГКО Молотов докладывает Сталину о возобновлении работ в области использования атомной энергии. «Академия наук, которой эта работа поручается, обязана к 1 апреля 1943 г. представить в Государственный комитете обороны доклад о возможности создания урановой бомбы или уранового топлива».
С этого момента события разворачиваются стремительно.

Пересечение путей


В марте 1942 года пошла в армию Зоя Андреева. В 41-м ее мобилизовали на трудовой фронт и направили в Горький (нет, там их пути с Борисом Жигаловским еще не должны были  пересечься), потом вернули в Москву. Рыла противотанковые рвы, начиняла на Войковском химзаводе взрывчаткой гранаты.  От  взрывчатой смеси  горели руки… Когда стали набирать добровольцев в армию,  записалась, стала   связистом-телефонистом. Служила в 176-м зенитно-артиллеристском полку, штаб которого располагался под Москвой, в деревне Гнилуши недалеко от Химок. Затем бойца Андрееву  перевели в 51-ю зенитно-артиллеристкую дивизию, где служил воентехник 1 ранга Жигаловский. Здесь они  и  встретились…

Из воспоминаний Зои Алексеевны:

«Дивизия защищала Северо-Западные подступы к Москве.  Эта часть стояла здесь и до войны, поэтому в ней размещались хорошие большие склады, прекрасно оснащенные артмастерские. Здесь Борис Всеволодович и работал. В его обязанности входило поддержание в исправности зенитных пушек. Войска наступали, и искореженные орудия привозили с самых различных направлений. По тому, откуда идет поврежденная техника, мы определяли, где началось наступление  наших войск. В мастерских в то время работали мастера, которых мобилизовали с заводов, выпускавших до войны эти пушки и приборы. Это были высококвалифицированные кадры,  у которых Борис Всеволодович многому научился».

 

Семейный портрет с приметами времени

Из воспоминаний Бориса Всеволодовича:

«Мне посчастливилось служить в артмастерских, где в то время были собраны квалифицированные кадры с московских и ленинградских заводов. На нас – военных техниках – лежала забота о том, чтобы все орудия, приборы управления огнем и другая техника были всегда исправны. От интенсивной стрельбы давали трещины лафеты. Нам удалось своими силами упрочить их конструкцию. Нашему примеру в дальнейшем последовали все части Московского фронта. Мне представляется, что артиллеристская мастерская 51-й зенитно-артиллеристской дивизии была очень хорошей, если не сказать отличной технической службой. Это было огромное хозяйство.
Любовь к технике и заботливое  отношение к ней были характерны для всех лет войны. Я хорошо помню поездку в Можайск в дивизион, который отступал от границы и не бросал орудий. Когда я приехал в дивизию, то в одном из стволов орудий обнаружил письмо артиллеристов, где они писали: «Ребята, берегите эти пушки. Мы с ними прошли, сражаясь, от границы, и они никогда нас не подводили. Это прекрасные орудия, нам жаль с ними расставаться, берегите их и пользуйтесь ими так же, как  мы». Почти у всех ребят в дивизии были ордена на пропотевших, видавших виды гимнастерках. Все эти орудия мы транспортировали в Москву без потерь, все они были восстановлены и «вернулись в строй».
Надо сказать, что военные годы хоть и были тяжелым временем, но были исполнены беззаветным служением Родине. Со многими однополчанами мы встречались и поддерживали связи уже после войны. Многие из тех, с кем я служил в ПВО, после  победы пришли работать в институт Курчатова».
Зоя Алексеевна и Борис Всеволодович поженились в армии в 1944 году.

Ускорение


Тем временем с сентября 1942 года работы над Атомным проектом резко ускоряются. Буквально на следующий день после доклада Молотова Сталину издается распоряжение ГКО «Об организации работ по урану». Оно предусматривает  создание при АН специальной лаборатории атомного ядра, получившей названия «Лаборатория №2». К 1 апреля 1943 года в ней  должны быть проведены исследования осуществимости расщепления ядер урана-235. К 1 января 1943 года в Институте радиологии запланировано разработать и изготовить установку для термодиффузионного выделения урана-235; к 1 марта 1943 года в этом же институте и в Физико-техническом институте изготовить центрифугированием и термодиффузией уран-235 в количестве, необходимом для физических исследований. АН СССР в лице академика Богомольца поручено организовать разработку проекта лабораторной установки для выделения  урана-235 методом центрифугирования.

Тетя Зоя и дядя Боря


Через два месяца, 27 ноября 1942 года,  появляется совершенно секретное постановление ГКО «О добыче урана», направленное на создание материального обеспечения Атомного проекта. Одновременно прорабатывается его организационная сторона. В тот же день И.В. Курчатов подает докладную записку В.М. Молотову с анализом разведматериалов и предложениями об организации работ по созданию атомного оружия. («Ввиду того, что возможность введения в войну такого страшного оружия, как урановая бомба, не исключена, представляется необходимым широко развернуть в СССР работы по проблеме урана…») Она была направлена Молотовым Сталину со словами «Прошу ознакомиться с  запиской Курчатова». Они уже развертывались: предвидения политиков  вновь опередили логические выводы ученых.  30 июня 1943 года было издано еще одно распоряжение ГКО о геологоразведке по урану. (На этот счет будет еще постановление ГКО в декабре 1944 года и Приказ НКВД от 6 января 1945 года.) В августе того же 43-го ГКО очередным своим распоряжением ускорил разработку диффузионной установки по разделению изотопов урана.
Затем настала очередь заняться кадровым  обеспечением Атомного проекта. В марте 1944  ГКО распорядился демобилизовать и освободить от призыва ученых, инженеров, специалистов и рабочих, необходимых для решения поставленных задач.
Каковы были эти задачи, можно судить по сов. секретному постановлению ГКО и плану работы Лаборатории №2 АН СССР на 1944 год. Предусматривалось:
« Разработка методов промышленного производства тяжелой воды.
Циклотрон.
Постройка модели уран-графитового котла (реактора. –Е.П.).
Проведение физических исследований».
Через два с половиной месяца Курчатов вынужден снова писать Берии, ибо, по его выводам,  состояние работ по проблеме урана в СССР неудовлетворительно.
«… Вокруг этой проблемы за границей создана невиданная по масштабу в истории  мировой науки концентрация  научных и инженерно-технических сил, уже добившихся ценнейших результатов. У нас же, несмотря на большой сдвиг в развитии работ по урану в 1943-1944 году, положение дел остается совершенно неудовлетворительным.
Зная Вашу исключительно большую занятость, я все же, ввиду исторического значения проблемы урана, решился побеспокоить Вас  и просить Вас дать указания о такой организации работ, которая бы соответствовала возможностям и значению нашего Великого Государства в мировой культуре».
(Ссылаясь на пример заграницы, Курчатов опирался на разведывательную информацию, к которой имел доступ наряду с другими учеными – руководителями направлений Проекта. Вот отзыв академика  от 11 июля 1944 на материалы, поступившие из ГРУ Генштаба Красной Армии:
«Сообщаемые в письме сведения о ходе работ по проблеме урана представляют для нас  громадный интерес, так как очень ясно характеризуют как общее направление, так и размах, который получили эти работы. Особенно важны сведения, что ураном занимаются и в Германии, на французской базе и в лаборатории «Ампер».
А вот заключение Курчатова на разведматериалы по атомной бомбе,  поступившие из  1-го Управления НКГБ СССР:
«Материал представляет большой интерес; в нем, наряду с разрабатываемыми нами методами и схемами, указаны возможности, которые до сих пор у нас не рассматривались… [Например] применение «взрыва во внутрь» для приведение бомбы в действие».)
В ноябре 44-го Курчатов отправляет Берии  новую записку, на сей раз по «кадровому вопросу» - «об ученых, которых необходимо привлечь по проблеме». Это академики П.Л Капица и А.Ф. Иоффе, профессора Л.Д. Ландау и Л.А. Арцимович.
Настойчивость Курчатова принесла плоды. В феврале 1945 года  выходит постановление ГКО «О подготовке специалистов по физике атомного ядра».
«…Освободить от мобилизации в Красную армию, - в частности,  говорится в нем, -  студентов, преподавателей, научных сотрудников, инженеров, лаборантов и рабочих кафедры физики атомного ядра Московского государственного университета».

Инженер-капитан-лаборант


В 1944 году Борис Жигаловский получил звание инженер-капитана и был назначен  начальником артмастерских 51-й зенитно-артиллеристской дивизии. А в 45-м, во  исполнение  постановлений ГКО по «кадровому вопросу», начинается демобилизация ученых, инженеров, специалистов и рабочих, необходимых Атомному проекту. На зенитчиков     приходят запросы из Лаборатории №2 АН СССР. Снимает погоны  начинает новую жизнь    друг всей жизни Бориса Всеволодовича Константин Васильевич Глинский. Приходят  они и на Жигаловского.  Один, второй, третий… Но командир дивизии ни в какую не хочет отпускать проверенного грамотного офицера. После войны его даже повышают,  назначив начальником артиллеристского снабжения 1802-го зенитного артиллеристского полка ПВО Москвы.
В августе 1945 года у них с Зоей Алексеевной рождается дочь, моя двоюродная сестра Виктория. Понятно, что так ее назвали в честь Победы.
В 1946 году начальник артснабжения полка получает приказ уничтожить своими силами бракованные боеприпасы, которыми были заполнены несколько складов. Гранаты они с заместителем сами бросают в ров на стрельбище, тщательно следя, чтобы обязательно взорвались все. Одна не взрывается. Ее необходимо, что называется,  найти и уничтожить. Офицеры спускаются в ров,  разыскивают гранату, заместитель Бориса Всеволодовича зачем-то берет ее в руки… Взрыв. Заместителю отрывает руку, Жигаловский получает осколочные ранения     правой стороны тела -  повезло, что стоял боком. (Шрамы на руке и шее остались у него на всю жизнь, правое ухо слышало неважно. Правая рука какое-то время  подчинялась плохо,  так что пришлось научиться писать левой).
Пока офицеры лежали в  госпитале, против них   возбудили дело. Им грозил трибунал за допущенную халатность – ненадлежащую организацию исполнения приказа. Но следствие не нашло в их действиях состава преступления: ведь приказ предписывал уничтожить боеприпасы «своими силами», а не с привлечением сторонних специалистов.
После  этого случая демобилизация стала неизбежной. В конце апреля1947 года, едва уволившись из армии,  Борис Всеволодович начал работать лаборантом в Лаборатории №2 АН СССР, в отделе, которым руководил Исаак Константинович Кикоин. Причем,  его взяли даже без предъявления диплома: харьковские выпускники 1941 года не успели их получить. Подтверждения из университета в 47-м  пришлось ждать несколько месяцев.
Борис Всеволодович подключился к Урановому проекту (а  по существу – к одному  из магистральных исторических  потоков) уже на третьей, послевоенной, решающей стадии, стадии форсированного, если не пожарного,  создания атомной бомбы.

Трофейный уран


В 1945 казалось,   что после победы над Германией у страны появились силы и возможности (в том числе трофейные) для  эффективной организации дела по американскому образцу, известному из донесений разведки. Агенты сообщали, что «результаты исследовательских работ, проводимых в ведущих университетах страны, быстро реализуются на практике: одновременно с работами в лабораториях  ведутся проектные работы, строятся полупроизводственные установки и осуществляется заводское строительство больших масштабов…»
Что до трофейных возможностей, то  их появлением Проект  обязан стараниям, прежде всего, И.В. Курчатова В.А. Махнева.    5 мая 1945 Курчатов года пишет Л.П. Берии о необходимости командировать группу сотрудников Лаборатории №2 АН СССР во главе с Махневым в Германию – «для выяснения на месте результатов научной работы, вывоза урана, тяжелой воды и др. материалов, а также для опроса ученых Германии, занимавшихся ураном». А говоря без обиняков – за трофеями.
В июне 1945 года заместитель наркома внутренних дел А.П. Завенягин и В.А. Махнев сообщают Л.П. Берии «о направлении в СССР немецких специалистов, вывозе из Германии оборудования и материалов».
«Докладываем, что в соответствии с постановлением ГКО и Вашим приказом в Германии демонтированы и отгружены в Советский Союз следующие предприятия и учреждения:
1.    Физический институт профессора фон Арденне.
2.    Физический институт имени Макса Планка, входящий в объединение «Кайзер Вильгельм институт».
3.    Государственная опытная физическая установка.
4.    Циклотронная лаборатория Сименса и т.д.
Всего погружено и отправлено в СССР  7 эшелонов – 380 вагонов.
Вместе с оборудованием в СССР направлено 39 германских ученых, инженеров, мастеров и, кроме них, 61 человек – членов их семей, а всего 99 немцев.
В разных местах было обнаружено вывезенных из Берлина и запрятанных около 250-300 тонн урановых соединений и около 7 тонн металлического урана. Они полностью отгружены в Советский Союз.
В связи с тем, что перед приходом Красной армии из Берлина была выведена значительная часть оборудования, технических отчетов специалистов в Тюрингию и другие районы, занятые в настоящий момент  союзниками, но подлежащие освобождению нашими войсками, необходимо через некоторое время командировать в Германию группу работников для выявления и направления в СССР упомянутого оборудования, технической документации и специалистов».
Для Берии эта информация чрезвычайно, просто жизненно важна.  Ведь еще 15 мая  вместе с Курчатовым они  докладывали  Сталину «состояние работ по первой проблеме в плане на 1945 год»:
«В качестве первоочередной задачи ставится задача спроектировать в 1945 году завод диффузионного получения урана-235 с тем, чтобы  в 1946 г. построить его, а в 1947 г. получить уран-235 и испробовать его в опытных конструкциях атомного снаряда-бомбы».
Теперь, после миссии Махнева,   названные  вождю «возможные сроки опытного применения урана-235»,  выглядят действительно реальными. Его получение, докладывает Махнев,  «будет происходить на диффузионном заводе при Лаборатории №2 на весьма сложных аппаратах».

Спецкомитет и ПГУ


Американские ядерные взрывы 6 и  9  августа 1945 года в Хиросиме и Нагасаки  заставляют пересмотреть достаточно неспешные советские планы. Руководство вынуждено принять решительные организационные меры по созданию собственного ядерного оружия. Прежде всего, изменяется схема управления Атомным проектом.
Отныне его осуществляет Специальный комитет при ГКО, образованный уже 20 августа 1945 года. В его состав входят: Берия – председатель, Маленков, Вознесенский, Ванников, Завенягин, Курчатов, Капица, Махнев, Первухин.

Три поколения семьи Жигаловских дядя Боря, Алеша, Лидочка

«Возложить на специальный комитет, -  читаем в  постановлении ГКО, - руководство всеми работами по использованию внутриатомной энергии урана:
развитие научно-исследовательских работ в этой области;
широкое развертывание геологических разведок и создание сырьевой базы урана СССР, а также использование урановых месторождений за пределами СССР – в Болгарии, Чехословакии и других странах;
организацию промышленности по переработке урана, производству специального оборудования  и материалов;
а также строительство атомно-энергетических установок и разработку и производство атомной бомбы».
При Комитете этим же постановлением ГКО был создан Технический  совет в следующем составе: нарком боеприпасов Ванников – председатель, академик Алиханов - ученый секретарь, академики Курчатов, Хлопин, Иоффе и Капица, члены-корреспонденты АН СССР Вознесенский и Кикоин, профессор Харитон  и член Специального комитета Махнев.
Специальный комитет вызывал и вызывает пристальный интерес историков. Ведь он был, по сути,  еще одним «клоном» организационной формы деятельности, выработанной во время Великой Отечественной войны, формы, которая «до этого» не встречалась, а  «после этого» не повторялась нигде и никогда.      В войну наряду с государственными органами  образовывались различные комитеты с особыми полномочиями.   Образцом такой структуры был ГКО во главе с Верховным главнокомандующим.
Когда после американских взрывов возникла острая необходимость форсировать Атомный проект СССР, Сталин пошел  испытанным путем, приняв решение об организации Специального   комитета при ГКО во главе с Берией и, одновременно,  оперативного органа Комитета -   Первого Главного  управления (ПГУ) СНК СССР под руководством Ванникова, который являлся членом Комитета. Именно Сталин определил персональный состав Комитета.  Историки полагают, что на роль его главы кандидатура М.Г. Первухина подходила во всех отношениях больше, чем кандидатура Берии. Однако ответственным за Атомный проект волей генералиссимуса  стал Берия. Историки отдают ему должное: он хорошо  знал работу оборонного комплекса, эффективность действий наркома внутренних дел подкреплялась тем, что он непосредственно руководил карательно-репрессивным ведомством, в распоряжении которого имелись большие людские ресурсы и отлаженная методика  «трудоиспользования» ученых и конструкторов, находящихся в заключении в так называемых «шарашках»   для оперативного решения сложнейших научно-исследовательских и опытно-конструкторских проблем оборонного   характера.
Историки отмечают, что выбор Сталиным Б.Л. Ванникова в качестве председателя Технического совета и руководителя  ПГУ и А.П. Завенягина и М.Г. Первухина в качестве его   заместителей  был  очень удачным. Все трое имели большой опыт работы в государственном масштабе  во время войны. Их последующая деятельность во многом определила реализацию Атомного проекта. Как и деятельность И.В. Курчатова по общему научному  руководству  Проектом.  Академик провел концептуальное изучение проблемы, научный анализ материалов разведки, сформировал основные направления работ по Атомному проекту. Как физик, Курчатов взял на себя конкретное научное руководство  созданием первого промышленного уран-графитового реактора «А».
Спецкомитет и ПГУ    были наделены чрезвычайными правами, их решения были обязательны для всех наркоматов (министерств), к тому же, они подкреплялись соответствующими постановлениями ГКО (впоследствии – СНК, а затем Совета Министров). 
Спецкомитет    был создан 20 августа 1945  года, а в  сентябре был упразднен Государственный Комитет Обороны.  Так что почти с первых дней Спецкомитет  стал   функционировать как  самостоятельный   государственный орган при СНК СССР, а с марта 1946 года – при Совете Министров СССР. Согласно исследованиям  историков, руководитель Комитета Л.П. Берия как член Политбюро ВКП(б) и народный комиссар, лично курировал вопросы безопасности и обеспечение Проекта  разведывательной информацией. Партийное руководство, без которого невозможно представить   бытие государственной структуры в СССР, а также кадровое обеспечение осуществлял другой член Политбюро Г.М. Маленков. За планово-экономическую сторону дела, то есть увязку с  планами развития народного хозяйства страны отвечал руководитель Госплана СССР Н.А. Вознесенский. Административное направление – отношения с различными наркоматами  и ведомствами обеспечивал нарком химической промышленности М.Г. Первухин. О роли Ванникова, Завенягина и Курчатова  мы уже говорили.
Само учреждение Спецкомитета доказывает исключительную важность создания атомной бомбы для СССР. Именно это и было главной целью его деятельности. Поэтому его члены – руководители высшего ранга – по своему должностному положению обладали всеми мыслимыми и немыслимыми, практически неограниченными  полномочиями. Уровень, занимаемый  Комитетом в государственной и партийной иерархии, позволял  решать задачи любой сложности на территории как  собственно СССР, так и контролируемых им стран Европы и Азии.
Спецкомитет  явился, по сути,  эффективной организационной  формой использования сверхмощного административного ресурса в лице политиков и высших руководителей советского государства. Они разрешали все проблемы на  заседаниях Комитета, то есть в «узком кругу», «среди своих», без многочисленных бюрократических согласований и проволочек. Такой уровень  и такая оперативность   позволяли мобилизовать практически любое производство и бесперебойно обеспечивать стройки новой отрасли все необходимым, не давая при этом никаких объяснений. А участие в процессе создания Атомпрома аппарата всемогущего НКВД гарантировало неукоснительную точность в исполнении производственных заданий и секретность проводимых работ.
Свобода действий и минимальная дистанция «от идеи до внедрения» (в том числе благодаря личному кураторству  под Атомным проектом Сталина) позволила Спецкомитету вести работы темпами, нереальными не только по сегодняшним меркам, но даже по меркам военных лет.
В ноябре  1945 года на заседании Технического совета Спекцкомитета поставлен вопрос о мирном крыле атомной отрасли - «Об организации исследовательских работ по использованию атомной энергии в мирных целях». Предложения  в месячный срок поручено подготовить Капице, Курчатову и Первухину.

 

Ветераны с внучкой


17 января 1946 года Сталину от имени Первого Главного управления при СНК СССР, то есть от имени оперативного органа Спецкомитета представлен доклад (исполнитель – В.А. Махнев) «О состоянии работ по получению и  использованию атомной энергии». На обсуждение доклада к Сталину по списку Берии, Маленкова и Вознесенского  приглашена группа ученых – Курчатов, Кикоин, Харитон, Арцимович, Иоффе, Флеров, Корнфельд, а также члены Спецкомитета Ванников, Первухин, Махнев и Завенягин.
Эхо этого совещания у Сталина – Постановление Совета Министров СССР от 21 июня 1946 года, которым, в частности,  предписано  «создать под научным руководством Лаборатории №2 АН СССР (академика Курчатова): атомную бомбу в двух вариантах: с применением плутония (вариант №1) и с применением урана-235 (вариант №2)».
2 октября 1946 года члены Спецкомитета информируют своего председателя Берию о месте размещения завода по производству чистого металлического плутония и урана-235.
28 декабря 1946 года пущен первый уран-графитовый реактор Ф-1. «Мы теперь в состоянии решить важнейшие вопросы промышленного получения и использования атомной энергии, которые до сего времени рассматривались только предположительно, на основании теоретических расчетов», - докладывают Сталину Берия, Курчатов, Ванников, Первухин. 
20 февраля Спецкомитет дает поручение Л.Д. Ландау о разработке в двухнедельный  срок  плана теоретических исследований в области ядерных реакций на 1947 год с участием Я.Б. Зельдовича, И.Я Померанчука, И.Е. Тамма. 5 июня аналогичное поручение дается И.В. Курчатову, с той лишь разницей, что касается оно теоретических направлений по исследованию ядерных реакций и рассчитано на месяц. 10 июня выдается поручение на изготовление дозиметрических приборов, на этот счет составляется проект Постановления Правительства. В июле Курчатов получает новое срочное задание: сформулировать в двухнедельный срок научные результаты лаборатории, непосредственно занимающейся  разработкой атомной бомбы.

Время не ждет!


Вот в этот бешеный водоворот и попадает весной 1947 года  вчерашний инженер-капитан Борис Жигаловский. Ему 28 лет, за плечами 6 лет армейской службы, ранение и ни дня работы  в науке. На  его плечах любимая жена и маленькая дочка – ей нет еще и двух. А он – лаборант. То есть, мельчайшая щепочка в суровом водовороте «государева дела».

Из воспоминаний Бориса Всеволодовича:

«В апреле 1947 года я был демобилизован и сразу же начал работать в лаборатории № 2 Академии Наук,  в отделе, которым руководил Исаак Константинович Кикоин,   один из ближайших соратников И.В. Курчатова.   В то время лаборатории отдела вели  исследования практически по всем научно-техническим направлениям, из которых в дальнейшем формировалась наша отрасль промышленности. Ближайшие помощники Исаака Константиновича – начальники лабораторий: С.С. Шалыт, В.С. Обухов, Д.Л. Симоненко,  Е.М. Каменев, И.В. Савельев, Д.И. Воскобойник, Н.А. Колокольцов – все были талантливые ученые. Многие из них пришли из армии.
Я работал в лаборатории В.С. Обухова (лауреата Государственной премии, которую он получил вместе с И.К. Кикоиным за метод измерения больших токов), человека немногословного, но знавшего практически все о том, что и как надо делать в физической лаборатории. Работали с утра до позднего вечера. Пример всем подавал Исаак Константинович. Раньше 9 часов вечера, как правило, работу практически никто не заканчивал. Все понимали, что время не ждет. Исаак Константинович находил время и для проведения систематических семинаров, посвященных как текущим делам, так и вопросам более широкого плана. Уже через несколько месяцев  он предложил мне, молодому лаборанту, доложить статью американских физиков, напечатанную в «Physical Review». Вообще Исаак Константинович, у которого было много дел, о которых мы, конечно, и не подозревали, находил время почти каждый день бывать вечером в лабораториях. Подробно обсуждал, как идет тот или иной эксперимент. Никогда не довольствовался приблизительными результатами, требовал точности и полной ясности.
В первые годы Исаак Константинович, которому с самого начало было поручено научное руководство работами по молекулярным методам разделения изотопов урана, развернул необходимые поисковые исследования в возглавляемом им отделе Лаборатории измерительных приборов № 2 Академии наук СССР, а также в ряде других научных, конструкторских и проектных организаций, которым правительство поручило работы по проблеме».
Проблема, над которой работал отдел Кикоина и к которой в 47-м на всю не только творческую, научную, производственную, деловую, но и вообще на всю свою жизнь подключился Борис Жигаловский – это проблема разделения изотопов урана и  доведения урана-235 до оружейных кондиций. В последнем абзаце воспоминаний она обозначена четко.  А    конкретика в деталях для записок Бориса Всеволодовича, в общем-то, - редкость. Его заметки чрезвычайно скупы и осторожны. Что делать – это записки «секретного» человека, носителя важных государственных тайн, никогда не имевшего  в том, что касается дела, ни малейшего права на откровенность.
«Долгое время имя Б.В. Жигаловского было секретным, подобно десяткам имен одаренных ученых, талантливых изобретателей и исследователей, благодаря которым и был достигнут прогресс во многих важнейших областях науки и техники, - пишет внучка  Бориса Всеволодовича Лидия Викторовна Голубева. -  Зачастую даже близкие ничего не знали о том, чем они в действительности занимаются, какие задачи решают, что значат для страны. Вот и в нашей семье долго не имели полного представления об истинном масштабе личности Бориса Всеволодовича и его дела. Для меня он был просто любимым дедушкой. К моему огромному огорчению, он мог уделять внучке совсем немного времени, выкраивая его буквально чудом. Дедушка был всегда невероятно занят, работая по десять -  двенадцать  часов в сутки, и на комбинате, и, вечерами, дома, в своем кабинете.  Утром все черновики необходимо было сжечь в печке – это входило в мои обязанности».
Теперь имя Б.В. Жигаловского, как и имена многих других  «оборонщиков»,   рассекречено.  Теперь замечательный советский  ученый и организатор атомной промышленности,   лауреат  Ленинской и Государственной премий, кавалер двух орденов Ленина, трех орденов Красного знамени и ордена Знак Почета, Заслуженный деятель науки и техники РСФСР, доктор технических наук, профессор  он  занял подобающее его вкладу место в истории.   Теперь можно сказать, что  Борис Всеволодович почти 50 лет проработал на  в Верх-Нейвинске, теперь Новоуральске Свердловской области – на  первом советском атомном заводе, как его тогда называли, «заводе Д-1»,    и на Уральском электрохимическом комбинате, до которого разросся завод.  Теперь  нет никакой тайны в том, что   Жигаловский четверть  века был научным руководителем комбината,   фактически  возглавляя переход к высокоэкономичной центрифужной технологии обогащения урана от устаревшей газодиффузионной…к  созданию которой подключился в 47-м, придя в отдел Кикоина.

«Всеобщая увлеченность делом»


В 47-м до этого еще не близко. Пока в отделе члена-корреспондента АН СССР И.К. Кикоина (академиком и Героем Социалистического труда он станет  позже) газодиффузионный метод только разрабатывается. Это важнейшая часть Проекта. Ведь одна экспериментальная бомба не  обеспечит безопасность страны. Нужен целый ядерный арсенал. Чтобы его создать, необходим так называемый оружейный уран – уран-235, тот изотоп, в котором только и может развиваться реакция деления, приводящая к взрыву. Но этот изотоп в чистом виде не встречается. Добываемый из месторождений в виде солей уран представляет собой смесь разных изотопов. Из нее нужно выделить уран-235. То есть – разделить изотопы, причем в количестве, достаточном для возникновения цепной реакции.  Для этого нужны уже не лабораторные масштабы, а целые заводы,  новая отрасль – разделительная промышленность. Создавая ее,  приходится погружаться в глубины атомной физики, физической химии и химической физики, ибо разделительная промышленность – промышленность чрезвычайно наукоемкая. Так сказали бы сейчас. Тогда – не говорили. Не трубили о модернизации и инновационной экономике. Просто вкалывали по 12 часов в сутки. И сворачивали немыслимые  для сегодняшней России горы проблем.

Из воспоминаний Бориса Всеволодовича:

«Я не погрешу против истины, если скажу, что главное впечатление, оставшееся от того времени – это всеобщая увлеченность делом, постоянное желание сделать лучше и быстрее… В это время многочисленные, самые разнообразные исследования велись в отделе полным ходом. По решению правительства, принятом еще в 1945 году, завод по разделению изотопов урана должен был полностью войти в строй в 1949 году. Чтобы уложиться в такой короткий срок, строительство завода шло практически одновременно с проведением необходимых научно-технических работ.
Трудно даже представить, как много и быстро делалось самых разнообразных дел. Это и определение важнейших параметров диффузионных машин, которые необходимо было выдать конструкторам, и многочисленные исследования по создания «сердца» машин – делящих фильтров, определение их разделительных свойств, конструкции делителя, проверка конструкционных материалов на коррозионную стойкость в химически весьма активной среде, создание приборов контроля процесса разделения на заводе и т.д., и т.п. Все мы, каждый по своей специальности, работали в «одной упряжке» вместе с сотрудниками предприятия…
В мае 1948 г. Исаак Константинович с большой группой сотрудников своего отдела также выехал на предприятие. В это время началась массовая поставка машин, их проверка, монтаж, первые пуски. С ним поехали опытные специалисты. Я тоже был в составе этой группы. После нескольких месяцев работы в цехе 19, затем в управлении 27 я обосновался в отделе 16, в расчетно-теоретической лаборатории. К сожалению, невозможно назвать  всех, с кем довелось работать с самого начала. В 1949 году, в самый напряженный для предприятия период, прибыло пополнение серьезных научных кадров».

1949


Между тем, на дворе уже весна 1949 года.  Пуск завода Д-1 не за горами, но  на тот момент главное в другом. Атомный проект приближается к одной из кульминационных точек. 27 мая Спецкомитет утверждает «График основных работ объекта по подготовке опыта на полигоне №2 ВВС» - на Семипалатинском испытательном полигоне… 16 июля  принимается Протокол «О разработке мероприятий по обеспечению надлежащей     секретности проведения испытаний РДС-1 [первой атомной бомбы]».
На основании решений Специального комитета разрабатывается Проект Постановления СМ СССР «О проведении испытания атомной бомбы» от 18 августа 1949 года. 
«…2. Испытание бомбы произвести (…)1949 г. на полигоне №2… Для обеспечения возможности проведения необходимых исследований и измерений испытание атомной бомбы произвести в стационарном положении – путем взрыва ее на металлической башне, на высоте 33 м над землей (без баллистического корпуса и приборов, требующихся при применении атомной бомбы с самолета)»…
На следующий день после взрыва, 30 августа 1949 года Берия и Курчатов докладывают Сталину:
«Докладываем Вам, товарищ Сталин, что усилиями большого коллектива советских ученых, конструкторов, инженеров, руководящих работников и рабочих нашей промышленности, в итоге 4-х летней напряженной работы, Ваше задание создать советскую атомную бомбу выполнено.
Создание атомной бомбы в нашей стране достигнуто благодаря Вашему повседневному вниманию, заботе и помощи в решении этой задачи.
29 августа 1949 года в 4 час утра по московскому и 7 утра по местному времени в отдаленном степном районе Казахской ССР, в 170 км западнее г. Семипалатинска, на специально построенном и оборудованном опытном полигоне получен впервые в СССР взрыв атомной бомбы, исключительный по своей  разрушительной и поражающей силе мощности.
Атомный взрыв зафиксирован с помощью специальных приборов, а также наблюдениями большой группы научных работников, военных и других специалистов и наблюдениями непосредственно участвовавших в проведении испытания членов Специального комитета  тт. Берия, Курчатова, Первухина, Завенягина и Махнева…»
…Через два с половиной месяца после взрыва на очередном своем заседании члены Спецкомитета обсуждают вопрос о серийном производстве готовых изделий РДС-1.  Это октябрьское заседание Спецкомитета было, как обычно, хорошо подготовлено. Незадолго до него выдал первую продукцию завод Д-1 на Урале, то есть  началось промышленное производство урана-235. А когда оно началось,  стало возможно планировать и серийное производство атомных бомб, и создание атомных энергетических установок.  Ведь именно Д-1, впоследствии Уральский электрохимический комбинат, будет  изготавливать урановые таблетки для ТВЭЛов – топливных сборок ядерных электростанций. В том числе из наработанных здесь же  оружейных запасов, превращая высокообогащенный уран в низкообогащенный, энергетический.

Сталинская премия

Из воспоминаний Бориса Всеволодовича:

«Пуск завода осуществлялся очередями по мере готовности  оборудования. Конечно, далеко не все проходило гладко. Многое приходилось поправлять «на ходу».
В  ноябре 1949 года, после ввода завода в строй,  период «Sturm und Drang’a» завершился успешно, вопреки пессимистическим прогнозам американцев, по мнению которых в нашей стране раньше 1954 года не могло быть налажено производство высокообогащенного урана ввиду большой научной и технической сложности. Как видим, они просчитались!
После пуска большую группу специалистов отметили правительственными наградами, Государственной премией».
Ну, а сам старший научный сотрудник Жигаловский был удостоен Государственной, то есть тогда Сталинской,   премии в 1951 году. За решение одной тупиковой научно-инженерной задачи государственной важности.
Из воспоминаний И.С. Израилевича, доктора технических наук, лауреата Ленинской премии, заместителя  начальника, начальника ЦЗЛ УЭХК в 1963-1992 годах:
«После ввода завода Д-1 оказалось, что требуемое обогащение по урану-235 – 90 процентов получить не удается, оно лишь немного превышало 30 процентов. Б.В. Жигаловский одним из первых высказал предположение, что это связано с большими потерями рабочего вещества – гексафторида урана из-за взаимодействия  с конструкционными материалами оборудования. Это предположение было подтверждено расчетами академика С.Л. Соболева… Источники потерь  были вскоре найдены: ими оказались двигатели компрессоров диффузионных машин, но для их устранения – замены двигателей – требовалось значительное время, а высокообогащенный кран был необходим срочно. Поэтому в качестве временного решения Борис Всеволодович  предложил  проводить обогащение в т.н. двухцикловом режиме с получением во втором цикле  гексафторида урана с обогащением  по урану-235 75 процентов. Дальнейшее обогащение до 90 процентов  проводилось  на электромагнитном сепараторе на комбинате №814 (сейчас – «Электрохимприбор», г. Лесной). Именно из этого урана была изготовлена первая урановая атомная бомба, успешно испытанная в 1951 году. Ряд работников нашего комбината был награжден высокими правительственными наградами. Б.В. Жигаловский был награжден орденом Трудового Красного Знамени, и ему была присуждена Государственная премия».
К тому времени дядя Боря, командированный в мае 1948 года из Москвы на так называемую «Уральскую базу технического снабжения», стал жителем Верх-Нейвинска. Как и многие его товарищи и коллеги. Городское предание гласит, что во время визита Л.П.Берия на строящийся завод Д-1 кто-то пожаловался ему на то, что прикомандированных специалистов  здешнее руководство не слушается, отчего страдает дело. Нарком внутренних дел решил вопрос с субординацией просто и даже не без изящества:  все  научные работники, приехавшие на Урал из Москвы, Ленинграда и других городов, в 24 часа стали местными жителями. Впрочем, для них самих  прописка была, скорее всего, делом  третьестепенным. Что в Москве, что в Ленинграде, что на Урале они уходили на работу, когда дети еще спали, а возвращались домой, когда  те уже спали.  «Не будет преувеличением сказать, по крайней мере, эти годы так помнятся мне, что все – от руководителей до рядовых работников предприятия - были воодушевлены сознанием необходимости быстрейшего и наилучшего  выполнения своих обязанностей, а в целом – создания так нужной нашей стране  техники, формирующей ее оборонную и промышленную мощь», -  писал в воспоминаниях Борис Всеволодович.

«Время воодушевления»


В 1952 году Специальный комитет при Государственном комитете обороны прекратил свое существование. Атомный проект как таковой, в своей неотложной, ударной,  спасительной для страны части можно было считать выполненным. Его цель была достигнута – СССР получил ядерное оружие,  были  созданы системообразующие предприятия атомной отрасли (что позволило в 53-м испытать первую советскую водородную бомбу). Теперь предстояла длительная работа по наращиванию ее мощностей и технологическому развитию. На этом этапе в течение 35 лет Борис Всеволодович Жигаловский будет играть очень видную роль.
«И половины заслуг этого человека хватило бы, чтобы имя его навсегда осталось в истории развития атомной отрасли.   Вся его жизнь была неразрывно связана с Уральским электрохимическим комбинатом. Значение работ Жигаловского  в целом для комбината и для всей отрасли велико. Он был непосредственным, активным участником внедрения диффузионного, а затем и центрифужного производства в нашей стране. Им были разработаны эффективные способы и методы построения схем диффузионных заводов, позволившие обеспечить высокий коэффициент использования их мощности. Эти разработки до сих пор актуальны, а диссертация Жигаловского сегодня является настольной книгой для всех расчетчиков технологических схем. Под его научным руководством в 1962 году впервые в мире был пущен в эксплуатацию первый промышленный завод центрифуг. Он внес значительный личный вклад в развитие центрифужной техники, в повышение ее надежности. Борис Всеволодович видел перспективу развития предприятия в создании новых материалов и прилагал к продвижению этой тематики много усилий.
Жигаловский был не только научным руководителем предприятия, но, в силу природных незаурядных способностей, глубоких знаний был в числе ведущих специалистов отрасли, ближайшим соратником и помощником академика Исаака Константиновича Кикоина». (Из предисловия к сборнику «Воспоминания о докторе технических наук, профессоре Б.В. Жигаловском».)
В 1952 году он уже вошел в ближний круг посвященных. Посвящение состоялось. Посвятительным событием стал тот самый взрыв первой советской урановой бомбы,  делящееся вещество для которой было  наработано при решающем участии Жигаловского. Материальное  свидетельство  посвящения – Сталинская премия 1951 года. Оно подтверждено документально и  статусно. И если,   действительно, все, что происходит  на Земле, все дела человека, которыми он трудится под Солнцем, заносится в так называемые «Хроники Акаши», то причастность Бориса Всеволодовича Жигаловского к первому советскому «урановому» взрыву зафиксирована там навечно.
…Итак, в 1952 году году был упразднен Спекомитет при ГКО, а на построенном под его  недремлющем оком Уральском электрохимическом комбинате  дядя Боря возглавил расчетно-теоретический отдел Центральной заводской лаборатории. Острая фаза «бури и натиска» позади,  началась повседневная фаза, то есть отчасти рутинная. Но для посвященного рутина уже не рутина, для него она одухотворяется, вернее, он сам одухотворяет рутину,  вполне  осознанно и добровольно реализуя свое предназначение в напряженном будничном труде.
По-видимому, Борис Всеволодович постоянно возвращался в мыслях к тому времени – «времени воодушевления». В 1989 году, в совсем другую эпоху, он, вспоминая 50-е,   записывает в дневнике: «Не будет преувеличением сказать, что все от руководителей до рядовых работников были воодушевлены сознанием необходимости быстрейшего и наилучшего выполнения своих обязанностей, а в целом создания так нужной нашей стране  техники, формирующей ее оборонную и промышленную мощь».
В 1955 году Жигаловский     представил к защите кандидатскую диссертацию «Теория построения схем диффузионных заводов».  Ее уровень, как вспоминают сподвижники Бориса Всеволодовича, значительно превышал обычный уровень кандидатских работ, он оказался настолько высоким, что член Ученого совета академик Миллионщиков и председатель Совета академик Кикоин предложили признать диссертацию докторской. Вернее, одновременно докторской и кандидатской.  Так  Жигаловский стал доктором  технических наук и кандидатом физико-математических наук (которым, собственно, и собирался стать), а вскоре ему было присуждено ученое звание профессора.
В марте 1958 года сектор профессора Жигаловского    получил в свое распоряжение первую на комбинате (и вообще первую в Свердловске и области) электронно-вычислительную  машину  «Урал-1».   Ее возможности были, по сегодняшним меркам, абсолютно мизерными: 100 операций в секунду, 4 килобайта оперативной памяти, язык общения – цифровой, к тому же, в двоичной системе счисления… Так началась на Урале эра информационных технологий. Она   забрезжила после 1957 года. После запуска первого советского искусственного спутника Земли. А еще - после смерти моего деда, тестя Бориса Всеволодовича  Алексея Андреевича Андреева.

Посвящение


Деда хоронили 4 октября 1957 года, в тот самый день, когда был запущен первый советский искусственный спутник Земли. Господи, да мог ли помыслить деревенский  парнишка Лешка Лыков, что ему суждено уйти в могилу   точнехонько тогда, когда в небо вырвется первый спутник? Что конец его, Алексея Андреича, земного пути почему-то и, возможно, для чего-то совпадет с началом небывалой космической эры?..
За поминальным столом  деда  в огромной комнате краснокирпичного, девятнадцатого века дома возле станции Ховрино, только и говорили, что о спутнике. Что это, зачем летает, какой от него прок, никто, конечно, не понимал – ни о чем подобном народ раньше не слыхивал, космическая эра обрушилась на него внезапно. Что,  зачем, какой смыл, знал за столом один дядя Боря. И объяснял подоходчивее. Он был взволнован, воодушевлен. Он говорил о науке. Если бы не наука, никакого спутника не было. И не было бы многого другого…
…У дяди Бори нет  слушателя внимательнее меня. Мне 11 лет, я здоров, силен для своих лет, я с легкостью учусь, читаю разные книги, гоняю на велосипеде, играю в футбол, но это не более чем стандартный набор пятиклассника – особенно я ни к чему не привязан. Меня еще никто не покорил, еще ничто не притянуло, глаза моей души еще закрыты, ум еще дремлет. Посвящение еще не состоялось. И вот оно происходит – за поминальным толом деда. Слова дяди Бори входят в мой мозг как раскаленные иглы. Наука!.. Космос!.. Сам того не зная, Борис Всеволодович прямо программирует меня на ближайшие 15 лет.  А косвенно – на всю оставшуюся жизнь.
… Вспоминая сегодня тот день,  я не могу уйти от исторических параллелей. К 4 октября 1957 года, всего за какие-то 12 лет после войны Советский Союз создал две наукоемкие,  сверхсложные,  чрезвычайно  затратные отрасли – атомную и космическую, овладел ядерным оружием и вышел в космос. Страна победителей, как и положено по меркам исторической справедливости, первой преодолела земное притяжение.  Однако какой ценой?! – возмутятся ненавистники «совка», отвергающие все и всяческие  достижения социалистического прошлого. Ценой непостроенных квартир,  урезанных зарплат, неизношенных  костюмов! Верно. Но  разве меньшей оказалась цена  ельцинско-путинских реформ? Может быть, даже большей. И что в итоге?  Рост числа миллиардеров? Самая дорогая в  мире яхта Абрамовича? Тогда была бомба и спутник, сегодня – яхта Абрамовича…
…Но в 57-м никто не задавался вопросом о цене свершений и не ведал будущего, даже не очень отдаленного. Вот и Борис  Всеволодович  не знал, что всего через три года  станет лауреатом Ленинской премии, а еще через два – возглавит науку на Уральском электрохимическом комбинате, по сути, продолжая Атомный проект,   а если по большому счету, то дело  выдающихся граждан Отечества, таких, как Владимир Вернадский и Христофор Леденцов.

Дело Вернадского


…Стал бы Вернадский  инициатором Атомного проекта  СССР, если бы за 32 года до письма сына Георгия из Штатов не поехал в Дублин на сессию Британской Ассоциации наук?  Нашлись бы  в стране  материалы для ядерного оружия, не услышь он там сенсационный доклад о  радии,  радиоактивности и превращении химических элементов?.. Слушая геофизика Джоли, Вернадский понял, что его предчувствия ученого о революционном значении радиоактивности для всех наук о Земле, навеянные работами канадского физика Белтвуда, начинают оправдываться. На его глазах зарождалась новая  дисциплина – радиогеология,  тяжелая часть таблицы Менделеева приобретала совершенно особое значение: из факта радиоактивности рано или поздно будут извлечены практические дивиденды, при  нужных усилиях могут открыться новые, неслыханные прежде источники энергии.
Немедленно по возвращении в Москву Владимир Иванович  начинает добывать средства  на радиологические исследования. В 1909 году создает небольшую лабораторию при Геологическом  музее. Отправляет экспедицию в Фергану на разведку радиоактивных минералов – не только радия, но, разумеется, и урана. Организует Радиевую комиссию. Составляет основательную записку «О необходимости исследования радиоактивных минералов в Российской империи», ставя  проблему не утилитарно, а широко – исторически и теоретически. Едет в Париж к Марии Кюри, чтобы договориться о сотрудничестве и придать работе в России серьезный международный характер. Это не удается, Россия по обыкновению отстает от Европы. Радиевые институты строятся в Париже и в Вене, а в России пока только сам Вернадский с сотрудниками да небольшие лаборатории в Томске и Одессе.
А между тем радий уже находит практическое применение в лечении саркомы и рака. Препарат в Европе стоит больших денег. Вернадский всеми доступными ему способами подталкивает радиологические исследования в России. Он   добровольно взваливает на себя  моральную и организационную ответственность за все радиевое дело. Планирует новые экспедиции на Кавказ, в Среднюю Азию, на Урал. Открывает Радиохимическую лабораторию при Академии наук. А когда ему, как вновь избранному академику, по обычаю предлагают произнести речь на ежегодном торжественном заседании Академии наук, он выбирает тему «Задача дня в области радия». В Большом зале Академической конференции звучат удивительные для того времени провидческие слова: «Перед нами открываются  в явлениях радиоактивности источники атомной энергии, в миллионы раз превышающие все те источники сил, какие рисовались человеческому воображению».
В 1914 году российское научное сообщество начинает инициированное Вернадским исследование «естественных производительных сил» Империи. Правительство становится щедрее, расширяется круг радиологов, утверждается постоянная Радиевая экспедиция, издаются ее труды. Вся территория страны  охватывается исследованиями по единому плану. В 1915 году учреждена КЕПС – Комиссия по изучению естественных производительных сил. Вернадский возглавляет ее Совет. Свои средства в исследования вкладывают министерства – военное, морское, путей сообщения, финансов, торговли и промышленности и множество промышленных комитетов. С другой стороны в КЕПС  устремляются  научные общества: Вольное экономическое, Минералогическое, Московское испытателей природы, Русское географическое, Русское техническое и прочие.
В том же 915-м принимается закон о выделении из средств казначейства на трехлетние исследования по радиоактивности 169 500 рублей. На эти деньги уже можно развернуться. В 909-м Вернадский получил от Министерства просвещения всего тысячу рублей, чуть позже – 10 тысяч от трех министерств, но не сразу, а по частям  и с проволочками, в 910-м – еще 10 тысяч рублей через Академию наук. То есть, всего 11 тысяч за 6 лет. Капля в море. И если бы не поддержка Леденцовского общества…

Дело Леденцова


…«Общество с обширной жизненной программой и с практическим способом ведения дела... представляется мне огромным, небывалым фактором русской жизни... Леденцовское Общество, очевидно, вынесла новая волна, самая высокая из поднимавшихся до сих пор, волна общечеловеческого интереса, — и не платонического только в сторону опытных наук и их жизненных приложений, волна, пробегающая по всему культурному миру», — так писал в 1911 году физиолог И. П. Павлов, академик и нобелевский лауреат. И добавлял: «...Мне верится, что Москва не менее чем ее другими историческими заслугами и деятелями, будет гордиться впоследствии своим Обществом и его основателем — Христофором Семеновичем Леденцовым».
Кто же он? Русский предприниматель, родом из Вологды. Родился 24 июля 1842 года. Династия купцов Леденцовых берет начало в петровских временах. Семейное предание гласит, что Иван Леденцов торговал сладостями рядом с продавцом пирогов Алексашкой Меншиковым. Еще раз они встретились, когда Алексашка уже был «светлейшим»,  а  Ванюшка – процветающим торговым человеком. Светлейший посоветовал купцу послать сына учиться за границу, и Алексей Леденцов, подобно прочим недорослям, отправлен был в  европейские университеты. По стопам отца пошел и   Семен Леденцов. Поехал в Кембридж постигать науки и сын Семена Христофор. Причем поехал, свободно изъясняясь по-английски. Талантливый юноша мог бы стать знаменитым ученым, но стал блестящим предпринимателем -  его и без того огромное состояние, доставшееся от отца, росло год от года.
Однако одних радостей бизнеса ему было мало. Христофор Леденцов по-русски широк и  ищет широкого, под стать себе, дела. Он избирается городским головой, уходит в труды ради общего блага. Его стараниями  открывается первый в России государственный ломбард – для пресечения ростовщичества.  Но и этого Леденцову мало. Мало ему и Музея содействия труду, созданного в 1900 году, фактически – первого российского профсоюза, на организацию которого Христофор Семенович жертвует 50 тысяч рублей золотом.  Все-таки его первая любовь – наука. К ней Христофор Семенович упорно приобщает своих сыновей Христофора и Максимилиана, и оба становятся инженерами, а Максимилиан еще и изобретателем цветной фотографии.
После смерти жены и переезда в Москву готов послужить науке и сам Леденцов. Как наилучшим образом сделать это в его положении и  возрасте, с его опытом и миллионами? Он обращается за советом к Л.Н.Толстому, переписывается с учеными. Поиск приводит к профессору Императорского Московского университета Н. А. Умову. Ему-то и является   идея особого общества. Умов предлагает создать некоторую  организацию, объединив в ней представителей естественных наук, техники и широкой общественности, попросив «покровительства двух старейших и обширнейших научно-учебных заведений Москвы — Университета и Технического Училища».
В записке, озаглавленной «Нечто вроде завещания», Леденцов пишет: «Я бы желал, чтобы не позднее 3 лет после моей смерти было организовано Общество... если позволено так выразиться, «друзей человечества». Цель и задача такого Общества помогать по мере возможности осуществлению если не рая на земле, то возможно большего и полного приближения к нему. Средства, — как я их понимаю, — заключаются только в науке и в возможно полном усвоении всеми научных знаний...».
Кроме философского завещания, Леденцов, человек дела, оставил, разумеется, и юридическое, заложив материальную основу Общества. Ее  образовали  два неприкосновенных капитала. Первый — 100 тысяч рублей золотом — Леденцов успел при жизни внести в кассу Императорского Московского университета, второй отошел Обществу после кончины жертвователя. Состояние Христофора Семеновича приближалось к двум миллионам рублей золотом, ежегодные доходы от неприкосновенного капитала составляли от 100 до 200 тысяч рублей — сумму по тем временам огромную. К 1914 году реализация имущества Леденцова принесла 1.881.230 рублей. Распродажа недвижимости продолжалась вплоть до закрытия Общества.
Леденцов умер в 1907 году, первое заседание совета Общества  его имени состоялось 18 мая 1909 года. Под знаменами Общества  собрались выдающиеся  умы России, цвет российской науки. Они знали, что и как нужно делать для  развития отечественной науки, и,  имея в своем распоряжении  серьезные средства, сумели много сделать для блага Отечества.   Общество сыграло решающую роль в создании в России первых научно-исследовательских институтов. На его средства были  построены и оборудованы лаборатории И.П. Павлова, Н.Е. Жуковского. Оно  субсидированы изыскания К.Э. Циолоковского, издало труды Д. И. Менделеева, И.И. Мечникова, Н.А. Умова. Общество способствовало появлению пионерных работ по авиации, телевидению, радиоактивности...
Да, и по радиоактивности. Ибо Владимир Иванович Вернадский, был, разумеется, деятельным членом Общества.  Его - по нравственному авторитету - включили в ревизионную комиссию, но, главное, он представлял в Обществе «радиевое дело». Здесь Вернадский   получил    серьезную   помощь в исследованиях по радиоактивным минералам Российской Империи, в том числе  через  поддержку  участвовавших  в изучении и описании естественных производительных сил страны Московского общества испытателей природы, Русского физико-химического и других научных обществ. Наконец, на  леденцовские деньги был создан Институт рентгенологии и радиологии – он тоже со временем  отпочковался от Московского научного института.
Так траектория жизни  великого естествоиспытателя и великого патриота Вернадского соприкоснулась  с траекторией жизни великого мецената и великого гражданина Леденцова.

Наследие и наследники


Если бы в 1940 году в стране не было урановой базы,  инициировать Атомный проект было бы невозможно.  Но уже существовала, хотя и недостаточная.  В ее  создание, начиная с 1909 года, Вернадский вложил свой интеллект, талант и волю. Иногда он брал бюрократические крепости нехарактерным для  русского интеллигента яростным натиском. Не будь этой выстраданной базы, Спецкомитет ГКО  не смог бы форсировать работы по разведке урановых месторождений,  добыче и переработке урановых руд. А ведь посвященных этому совершенно секретных постановлений только в годы Отечественной войны было выпущено три.
Они обеспечили тот результат, который предполагалось получить: природная урановая база СССР была разведана и освоена, руды добывались, снабжая сырьем обогатительные фабрики и разделительные заводы. Интересно, какими методами, в каком виде   и за какой срок создал бы ее Вернадский, имея в своем распоряжении хотя бы десятую часть ресурсов, которыми ворочал Спецкомитет ГКО? Не исключено, что в этом случае история пошла бы по-другому… Но это вопрос риторический. За спиной Вернадского, по сути, стояла лишь одна сила – Леденцовское общество (безденежная Академия наук и необязательное правительство не в счет). И эта  вольная сила, сконцентрировавшая в себе цвет науки, интеллект и совесть нации, оказалась столь мощной, что сумела в частном, инициативном порядке заложить фундамент столь грандиозного проекта как Атомный проект СССР, создав институты, разведав месторождения и воспитав кадры в духе демократизма, научного свободомыслия, заботе о государственной пользе и нормального  предпринимательского прагматизма.
Да не покажется это странным, но  советский Атомный проект наследовал делам Леденцовского общества, хотя его принципы и дух во  многом были иными.  Пусть не покажется надуманным, но члены Спецкомитета ГКО в известном смысле явились продолжателями трудов отцов-основателей и членов Совета Общества. Леденцов, Вернадский, Лебедев, Жуковский, Павлов – и Берия, Курчатов, Ванников, Первухин, Завенягин,  Капица… Между персонажами рядов нет, конечно,  прямого соответствия, подчас нет даже отдаленных аналогий, но общий смысл, тем не менее,  таков. Нервные сплетения истории подчас причудливы и противоречивы. Полторы сотни самых творческих, самых мощных умов России – и полтора десятка самых  лучших менеджеров СССР. И тысячи, может быть, десятки тысяч «секретных людей», советских специалистов-атомщиков, подхвативших эстафету, но при этом не ведавших, кто нес ее на первом этапе.

Посвятительная  точка


Вряд ли Борис Всеволодович Жигаловский, работавший с ураном, первую разведку и добычу которого в России оплатили деньгами Христофора Семеновича Леденцова, знал о его существовании. О закрытом и ограбленном Обществе в Советском Союзе постарались забыть навсегда, имя Леденцова вычеркнули из истории. Однако отменить угодные  Небу исторические пересечения не в человеческих силах. Именно Борис Всеволодович Жигаловский  на рубеже 50-х и 60-х годов ХХ века   выдвигался в когорту лидеров отрасли и тем самым  становился ответственным наследником  дел Общества, а символически – и самого Христофора Семеновича Леденцова. Их жизненные траектории пересеклись в таинственном пространстве истории.
За поминальным столом своего тестя, моего деда лауреат Сталинской премии, доктор наук Жигаловский уже предчувствовал предуготовленный ему высокий взлет. Может быть, его звал за собой спутник, ушедший в небо в день похорон деда.  Чувствуя наполнявшую его силу, дядя Боря готов был взять в полет  тех, кто того хотел или готов был подняться. Ни тех, ни других за столом не было. Кроме меня.  Еще непосвященного, но уже, наверно, созревшего для первого посвящения. И оно состоялось.
Разумеется, оно произошло не в реальности заполненной людьми и заставленной столами комнаты, а в какой-то иной реальности, на каком-то ином плане Бытия. Да и произошло ли вообще? Никаких конкретных, вещественных доказательств у меня нет. «Посвящение» и «вещественные доказательства» принадлежат разным планам Бытия.  Но как тогда объяснить упрямый повтор неизменных имен и сюжетов, присутствующих в жизни на протяжении десятилетий?..
В начале перестройки мне, тогда обозревателю газеты «Социалистическая индустрия» изобретатели (и борцы за права изобретателей)  Н.Н. Князев и Ю.С. Полинов принесли копии найденных в архиве документов Леденцовского общества. Прочитав их, я был ошеломлен и восхищен. История Общества и принципы его работы заслуживали большой статьи. Она вышла в «Социалистической индустрии» миллионным тиражом и стала второй – с 1918 года -  публикацией о Леденцове  и Обществе  (первая -  небольшая заметка в газете «Вологодский комсомолец»).  Потом было еще полтора десятка статей (я напечатал их везде, где только удалось). Потом завязались дружеские отношения с правнучкой Христофора Семеновича Ниной Дмитриевной Леденцовой-Луковцевой, с которой мы пытались возродить Леденцовское общество, доказывая, что это наилучшая для России форма инноватики, что для модернизации страны не надо изобретать «велосипед» - он изобретен век назад и опробован историей.
Возродить Общество нам не удалось, но леденцовская тема из моей жизни не исчезла. Я вернулся к ней, редактируя журнал Национального ядерного центра Казахстана «Человек. Энергия. Атом», вернулся  через урановые проблемы, которых в Казахстане пруд пруди -  достаточно вспомнить о Семипалатинском испытательном полигоне. Это вообще «урановая страна». Третья в мире по запасам этого металла.
Там же, в Казахстане вновь  зазвучало для меня имя Владимира Ивановича Вернадского. И раньше многое из того, чем я занимался, было так или иначе связано с его идеями: и проблема перехода  к ноосферному бытию (или, что, видимо, равнозначно, к Эре Водолея), и проблема устойчивого развития, которой пришлось плотно заняться в подмосковной Дубне и в столице Казахстана Астане. И вот на известном казахстанском курорте Боровое, где Вернадский жил в эвакуации и где написал знаменитые «Несколько слов о ноосфере», состоялась не идейная, не научная, а человеческая встреча. Нам удалось разыскать на местном русском кладбище могилу его жены Натальи Егоровны, и, вернувшись в Москву, я поспешил в Новодевичий некрополь и передал поклон от заросшего травой холмика на берегу Щучьего озера могиле Владимира Ивановича.
Главное же, занявшись историей советского атомного проекта – а посещения Полигона  весьма располагают к этому занятию – я неизбежно пришел   к роли в нем и Вернадского, и Леденцова.  А начался путь в посвятительной  точке 4 октябре 1957 года. День похорон деда. День запуска спутника.

Выбор


Через семь лет, в октябре 1965 года, я, студент- второкурсник  МИФИ, напросился в компанию отца и дяди Бори, собиравшихся поужинать в ресторане.
Они встречались почти каждый раз, когда Борис Всеволодович наведывался в Москву, а он в те годы прилетал в командировки часто, но ненадолго, поэтому  до  нашей  Тарасовки  добраться не успевал, не то, что раньше… Когда-то он любил заскочить к нам на вечерок с огромным арбузом или с двумя бутылками  редкого грузинского вина, какого-нибудь «Киндзмараули», о котором у нас не знали. Теперь же едва хватало времени и сил на пару часов в ресторане…
Сегодня я могу оценить то огромное напряжение, в котором жил в те годы   Жигаловский. И если бы мог вернуться  в 65-й, не стал бы напрашиваться в компанию взрослых. Но молодость не ведает сомнений. К тому же, повидаться  с дядей Борей было тогда для меня чрезвычайно важно.  Он должен был помочь мне сделать следующий шаг.
Сейчас  я говорю – «он должен». Как мой посвятитель.  Как тот, кто подтолкнул меня к первому шагу. Но в 65-м это слово просто не могло  придти мне в голову. Я просто хотел смиренно попросить дядю Борю поспособствовать моему  включению  в процесс. В какой? Выхождения в физику. Через студенческую научную работу. Через приобщение  к профессии доступными второкурснику путями. К профессии, которую я выбрал благодаря ему.
Выбор оформился не слишком рано, только в десятом классе, когда я поступил в Физико-математическую школу  при МИФИ и стал ездить вечерами на Каширское шоссе – на двух электричках, потом на автобусе. От нашей Тарасовки часа, наверно, два в один конец. Но в юности, когда намерения заявлены, цель поставлена, то, как говорится,  и семь верст не крюк… До этого  были  отдельные проблески, намеки. Которые уловил опять не кто иной, как дядя Боря. Как-то, приехав поздно в Тарасовку, он не застал меня дома – я в тот   март   изучал вечерами звездное небо  на колхозном поле неподалеку. (В Тарасовке, с ее редкими и тусклыми уличными фонарями и неяркими окнами одноэтажных домов,  оно было по-настоящему великолепным, оно, казалось, было специально создано  для начинающего звездочета.) Вернувшись домой  около одиннадцати, я удостоился внимательного взгляда дяди Бори, а наутро, когда он уехал, папа сказал мне, что   Борис Всеволодович, узнав, куда и зачем я отправился,  произнес что-то вроде «Ну, товарищи, ведь далеко не всякий  пойдет считать звезды».
В следующий приезд он увидел у меня на столе книжки Роберта Юнга «Ярче тысячи солнц»  и Даниила Данина «Неизбежность странного мира».   Юнг рассказывал историю создания американской атомной бомбы, Данин  - историю атомной физики ХХ века. Полистав эти бестселлеры (а  книги и действительно были страшно популярны!), дядя Боря спросил:
- Как ты думаешь, Жека, какая проблема в ядерной физике сейчас  главная?
- Расщепление ядра? – вспотев, робко предположил я.
- Ядро давно расщеплено, - сказал дядя Боря и ласково потрепал меня по спине. Я замер в ожидании правильного ответа, но тут вошла мама и наш разговор прервался.
Потом в моей комнате появился выразительный фотопортрет Юлиуса Роберта Оппенгеймера, научного руководителя американского атомного проекта, того самого, который признался что ученые  из многих стран сделали для США «работу за дьявола». Я нашел его в каком-то журнале, вырезал и прикнопил к стене.  «Ты считаешь его идеалом ученого?» - спросил советский физик Жигаловский, по воле истории фактически работавший против американского физика Оппенгеймера. Не помню, что я ответил, скорее всего, что-то невразумительное. Не мог же я сказать, что Юлиус Роберт, что называется, мне подвернулся, и все.  А мог бы подвернуться Энрико Ферми. Или Нильс Бор. (Только наши – Кикоин или Харитон – попасться, как сейчас понимаю, не могли по причине своей засекреченности.) А вот Альберта Эйнштейна я бы не повесил. Не потому, что что-то против него имел, нет. Просто держать на стене Эйнштейна  среди интеллектуалов и интеллигенции было модно, а мне что-то мешало слепо подчиняться  моде…
…И вот окончена школа, вот золотая медаль в кармане, вот я иду на экзамены в МИФИ. И «режусь» на физике. Двойка…После двух пятерок – по математике и сочинению. На первый     взгляд это была совершенно нелогичная, нелепая, случайная двойка. Готовясь к экзаменам, я проработал все задачи, изданные институтом  в помощь абитуриентам. Все, кроме одной. Двадцать девять из тридцати. Но именно тридцатая мне и досталась. Задача из нелюбимого раздела «оптика» с неочевидным ходом решения. Я оставил  ее «на потом», но… Нелепость? Невезение? Случайность?  И да, и нет. Двойка – случайная. Провал же – судьбинский. Судьбе, видевшей дальше нас,  угодно было если не остановить,  сразу это не получилось, так хотя бы притормозить мой  поход в физики. А  не получилось сразу из-за вмешательства дяди Бори – он оказался серьезным противником.  Пожалев моих родителей, а заодно, может быть, и меня, он переступил через собственные принципы («порадеть родному человечку» он соглашался крайне редко и всегда – скрепя сердце) и отправился к ректору МИФИ И.В. Савельеву, соратнику по послевоенной Лаборатории №2 Академии наук. Но что тут можно было сделать? Ничего. Подняв мои экзаменационные листки, профессора нашли двойку абсолютно  честной и заслуженной…
Савельев предложил такой вариант: поступать в другой вуз, разумеется, серьезный, заканчивать первый семестр на «отлично» и переходить в МИФИ. Так я и поступил. Поступил в Московский энергетический институт на радиотехнический факультет, пожалуй, самый престижный в этом  престижном вузе, отлично сдал первую сессию и перевелся в МИФИ  при благоволении его ректора…
В МИФИ я хорошо окончил первый курс, летом побывал у Жигаловских на Урале, а на втором, осенью 65-го, задумался о погружении в профессию. Мысль, конечно, была верная, и когда я изложил ее в ресторане дяде Боре, он признал ее разумность, но ничего сразу предложить не смог. Предложил поискать самому в институте, по линии НИРС, научно-исследовательской работы студентов, например,   а он будет иметь вопрос в виду -  мало ли что  подвернется…
Все было хорошо – на большее я, понятно, не рассчитывал, поэтому   быстро попрощался и ушел,  оставив взрослых разговаривать о взрослом.

Четверть века


О чем они говорили? Теперь не узнаешь. Наверно, не о работе – о своей Борис Всеволодович упоминать права не имел, а о чиновничьей  отцовской – он руководил отделом в главке Министерства транспортного строительства – говорить было скучно. Так что, скорее всего, свояки за рюмкой говорили, что называется, просто «за жизнь», хотя жизнь у них была очень разная, и сами они тоже были очень разные -  по происхождению, воспитанию, образованию, сфере деятельности, кругу общения,   доходам, наконец. Но что-то их крепко связывало. По-видимому, родственные чувства, которые у людей их поколения   были гораздо  прочнее и острее,  чем  у шедших следом. «Свояки»! Это много  значило.  К тому же они, как мне кажется, искренне уважали  и ценили друг друга – каждый за то,  что считал важным и ценным.  (На похоронах отца дядя Боря, по праву старшего открывая  скромную церемонию, начал так: «Денис Петрович  был благородным человеком в полном смысле этого слова».)
…Но осенью 65-го до этого, слава Богу, еще далеко.  Денису Петровичу только 52 года,  его еще не валил инфаркт, не сковывала стенокардия, и шагу не дававшая ступить без нитроглицерина. А  Борису Всеволодовичу вообще нет пятидесяти. Он сердцем и умом погружен  в  модернизационные дела Уральского электрохимического комбината. Проблемы и трудности перехода от диффузионной технологии к центрифужной  - это его, научного руководителя  предприятия,  личные трудности.
Символично, что назначение Жигаловского  на этот пост в 1962 году совпало, во-первых, с началом необратимой компьютеризации не только научных исследований, управления, производства, но и вообще всех сфер жизни и, во-вторых, с пуском первого в мире  завода по разделению изотопов урана на газовых центрифугах. Интересно, что  именно  Жигаловский был награжден Ленинской премией за работы, позволившие  провести коренную модернизацию диффузионных заводов и значительно увеличить их разделительную мощность. (Заметим, что эта модернизация  потребовала создания новых прогрессивных типов фильтров, производство которых сейчас можно считать первым промышленным опытом использования нанотехнологий.) Теперь же Борису Всеволодовичу предстояло  в известной степени переступить через свое прошлое, перечеркнуть результаты собственных  трудов. Это могут далеко не все, что вполне понятно и извинительно: такова человеческая природа.  Жигаловский – смог. Смог возглавить пионерное, не имеющее аналогов в мире освоение газовых центрифуг,  приручение, доведение до ума сменяющие друг друга поколения этих машин, чтобы придти в конце концов к разработке   собственных «комбинатовских» аппаратов – самых экономичных, надежных, эффективных. 
Представьте, что на дворе 1952 год. Только недавно введены газодиффузионные заводы, дающие оружейный уран, то есть  только недавно родилось и набирает силу целое направление оборонной промышленности. Свои задачи оно решает, хотя  диффузионный способ дорог. Но кто считает деньги на бомбу? Заказы для атомной промышленности все еще идут под лозунгом «Все – для фронта, все – для Победы!» Казалось бы, от добра добра не ищут, но именно  в этом, все еще «фронтовом году»  и начинается разработка другого способа обогащения – с помощью ультраскоростных центрифуг, по расчетам более экономичного и   безопасного, начинается  согласно плану, заглядывающему вперед… На сколько бы вы думали?.. На целых 20 лет. Начинается, несмотря на то, что  американцы, по  агентурным данным, бросили работу над центрифугами в начале 50-х годов. Но в те годы американцы нам – не указ. Три очереди разделительных мощностей на центрифугах Уральский электрохимический комбинат вводит  при научном руководстве Жигаловского в 1962-1964 годах и обгоняет американцев минимум на 15 лет.  Прогнозы подтверждаются. Машины фантастически надежны: они крутятся без остановки по 15 лет с ничтожной вероятностью отказов. Они позволяют в полтора раза поднять производительность труда, в 20-30 раз снизить расход электроэнергии.
Победу  в соревновании  технологий решили не рыночные механизмы, превосходно отлаженные у них и полностью отсутствовавшие у нас. Решила техническая политика. Дальновидная, уверенная,   достойная… И вдруг -     в конце 70-х  годов - в Оборонном отделе ЦК КПСС и Военно-промышленной комиссии Совмина СССР  возникает легкая паника: США взялись за разработку  гигантской центрифуги (наши – маленькие), а  ведь капиталисты умные, денег зря не тратят, значит, нам надо   строить такую же. Специалистам,  в том числе и Борису Всеволодовичу, неоднократно   дававшему пояснения в разных высоких инстанциях,  пришлось доказывать: не надо. Не надо вибрировать, не надо догонять. Надо опережать. Доказали… Но представьте хоть на минуту, какую ответственность  взвалили на себя эти люди. Что, если у американцев получится?  Не получилось.  Истратив 3,5 миллиарда долларов, они от больших центрифуг отказались. Ввиду бесперспективности.

С компьютеризацией было проще. Здесь не  требовалось ни от чего отказываться, разве что от заслуженных арифмометров, нужно было «просто» сделать информационные технологии  неотъемлемой частью производства, создать информационно-вычислительный центр, сосредоточить на комбинате  скудные в те годы кадры программистов, а также решить смежную задачу – автоматизировать управление  предприятием и  технологическими процессами.
Все это было сделано. За четверть века. За 25 напряженных, предельно насыщенных лет работы и жизни.

Стиль – это человек

Какое-то представление о них дают воспоминания соратников, сослуживцев, учеников Жигаловского, собранные в  выпущенном  в Новокуральске сборнике.  Какое-то. Но далеко не полное, скорее, фрагментарное, поверхностное. Это понятно: все они в описываемые годы были «секретными людьми» и остаются ими до сих пор – уже во многом по привычке, по своей воле, ибо слишком глубоко въелся в них «режим».
Выберем из воспоминаний самые,  скажем так, яркие. Самые выпуклые…
«На долю Бориса Всеволодовича как ученого-руководителя выпали нелегкие годы, - читаем в воспоминаниях В.И. Акишева. - Становление и развитие центрифужного производства в 60-70 годы и тяжелые моменты  времен групповых выходов из строя центрифуг. И везде он осмысливал происходящее и находил единственно правильный выход. Осмыслить, понять, выслушать других, невзирая на чины и должности, вежливо убедить в неправоте, согласиться с мнением – то было в стиле работы Бориса Всеволодовича. Никто из нас ни разу не слышал от него плохого, грубого слова за упущения в работе или поведении». 
Воспоминания подводят к выводу, что стиль его руководства разительно отличался от того, что был принят в СССР  с самого начала реализации Атомного проекта. В противовес ему Борис Всеволодович  постепенно создал свой собственный, органичный для себя  стиль. Он распространялся, во-первых, на общение с коллегами (особо нужно выделить отношения с подчиненными), во-вторых, на процедуры рассмотрения и решения научных и производственных задач. Здесь «мягкий и очень отзывчивый к людям, -  пишет Н.А. Аршинов, - Борис Всеволодович был  непреклонен в отстаивании  своих научных взглядов там, где это  он считал нужным».
Стиль    Жигаловского   опирался на убежденность в первичности теоретического, с  солидной долей математики,   подхода к решению большинства  технических, инженерных, производственных проблем и вторичности   производственных экспериментов,  базирующихся на физико-химических подходах. «Такова была спокойная позиция  Бориса Всеволодовича при обсуждении хода экспериментальных исследований, идентификации причин рисков, отказов, возникновения дефектов… Не в кабинете, не на докладах он убеждался в правоте своей гипотезы, а на рабочих местах в лабораториях, на участках разборки, под микроскопами, с лупой… А руководители-подчиненные  убеждались, что работа становится эффективнее, если есть и физико-химическая, и математическая модели изучаемого, пусть маленького, незаметного явления, которое со временем может перерасти в экономическую катастрофу.  Руководители же учились у Бориса Всеволодовича  уточнять и концентрировать -  для понимания высокопоставленных визитеров, в том числе секретарей обкома партии - представляемые на научно-технические советы материалы». (Вл.А. Баженов, лауреат Государственной премии СМ СССР и Государственной премии РСФСР.)
«Техсоветы Жигаловского»  были одной из ярких черт и его собственного стиля, и созданного им нового научного стиля комбината.
«Таких как у него техсоветов я никогда не видел, и на первых порах чувствовал себя на совещаниях неуверенно и уязвимо, - вспоминает В.В. Комаров.– Дело в том, что Б.В. Жигаловский приглашал на свои совещания людей, прекрасно разбирающихся в сути обсуждаемого вопроса. Все присутствующие  предварительно читали обсуждаемую статью или документ, и их никто не пересказывал. На выступление давалось 6-7 минут докладчику, 4-5 рецензенту и 3 минуты выступающим.
Чтобы легко чувствовать себя в такой обстановке, надо было многое знать и уметь кратко излагать свои мысли, четко формулировать выводы и рекомендации. Я этого не умел и не укладывался в жесткие регламенты Бориса Всеволодовича. Поэтому часто садился после выступления на свое место, не сформулировав выводы и рекомендации.
Я стал искать причины своих неудач и нашел их:
1)    во время доклада я подробно отвечал на вопросы и терял время, отпущенное шефом;
2)    у меня был бедный словарный запас, который не позволял кратко, емко и образно формулировать суть вопроса.
Только тогда я увидел на столах сотрудников РТЛ толковые словари, которыми они постоянно пользовались. Пришлось изучать их и мне.
Теперь я понимаю, какая у меня была прекрасная школа в молодости. Ее организовал всем нам и научил правильно пользоваться русским языком Борис Всеволодович Жигаловский. Его техсоветы были насыщенными, результативными и краткими (1-1,5 часа). Свои выступления на техсоветах я репетировал дома и следил, чтобы их продолжительность не превышала требования Бориса Всеволодовича. На его техсоветах царила тишина и вежливость. Болтовню не по делу шеф не мог терпеть и выгонял таких говорунов с техсовета».
Как вспоминают подчиненные, в его кабинете было попросту невозможно сказать «Я сейчас не готов, извините». Разговор всегда должен был  идти по существу дела. (И в моей, племянника,  памяти дядя Боря  остался человеком из той очень редкой породы людей, которые всегда говорят по существу. О чем бы ни заходила речь – об истории или географии, о цветах, о рыбалке, о живописи, о литературе, о фотографии, о машинах – а дядя Боря был страстно влюблен в свою первую «Победу» - он касался самого  корня дела.   Таких людей действительно крайне мало: за все время  работы в журналистике я не встретил их и  десятка.)
Его не просто вспоминают, его характерные фразы, изречения,  шутки, афоризмы вошли в  комбинатский и городской фольклор. Вежливое «мы же с вами договаривались»   достигало цели  лучше  жесткого приказа. О двух «теоремах  Жигаловского» знали все будущие кандидаты и доктора наук. Первая гласила, что диссертация является логическим завершением научно-технической работы, посвященной дальнейшему развитию комбината. Вторая – что научно-техническая работа, внедренная на комбинате, является основанием для подготовки и защиты диссертации. При этом диссертантам рекомендовалось не забывать, что «наука – это большое болото, в котором квакают только отдельные лягушки».
Это «большое болото» было для Жигаловского любимой средой обитания. И, судя по всему, совершенно естественной, органичной. «Борис Всеволодович  был идеальным научным руководителем,  - вспоминает И.С. Израилевич. – Его отличала необычайная ясность мышления, поистине математическая четкость при формулировке задач, большая строгость и тщательность при изучении результатов работы. Он не терпел никакой неряшливости и недостоверности, всегда глубоко вникал в суть проблемы, скрупулезно рассматривал все результаты опытов и расчетов».
Несколько крупнейших  модернизаций при диффузионном методе, освоение впервые в  мире  для разделения изотопов газовых центрифуг, первые шаги  в актуальнейшем и перспективном направлении –  в водородной энергетике, организация опытных производств энергоустановок на базе топливных элементов для советской лунной экспедиции («Волна») и советского космического корабля «Буран» («Фотон»), которые до сих пор по своим общим характеристикам остаются лучшими в мире, - вот достижения «эпохи Жигаловского». А может быть,  продолжает доктор технических наук О.В. Чумаковский, ее основным достижением стало формирование заложенной еще Кикоиным активной  научной школы на принципах, в полной мере отвечающих многогранной натуре неординарного человека и ученого.

«Жить так, чтобы слова не расходились с делом»


Эпоха Бориса Всеволодовича Жигаловского  закончилась на комбинате в 1987 году. Не с началом перестройки, что было бы весьма символично, а на третьем ее году. Когда самым  проницательным и чутким  уже приоткрывалось будущее. Судьба словно выжидала, и когда чаша весов стала склоняться в сторону рынка в его безудержном российском варианте, решила,   что Борис Всеволодович на посту научного руководителя УЭХК категорически не впишется  в поджидающую нас новую реальность.   И правда, дяде Боре и его сподвижникам  и в самом фантастическом сне не могло привидеться, что их  окутанное тайной  дело вдруг торопливо  откроется миру,  а уран станет  отличным рыночным товаром, который   не грех сбыть даже по демпинговым ценам.
Интуиция, проницательность, здравый смысл, эрудиция, огромный жизненный опыт заставляли Бориса Всеволодовича  с осторожностью отнестись к новым веяниям. В его записках 1989 года чувствуется настороженность.
«Наступают новые времена, - пишет он, будучи уже не «главным по науке», а  научным сотрудником цеха 20, то есть, фактически, как это принято, пенсионером-консультантом. - Начинается конверсия.   Поставлены новые задачи, которые надо решать, не разрушая созданные ценности.
Что я думаю о тех изменениях, которые происходят в нашей стране. С апрельского пленума 1985 года начался новый период в жизни нашего общества. Надо жить так, чтобы слова не расходились с делом. На моей памяти было несметное число решений, которые не выполнялись. Нам можно гордиться тем, что сделано, но я огорчен, узнав благодаря гласности, в каком состоянии находятся дела во многих отраслях нашего хозяйства. Жаль, что это так поздно стало известно. Например, из-за развала соответствующей отрасли машиностроения нам надо делать оборудование для молочной промышленности.
Гласность надо приветствовать. Мы знаем, что без реального  научно-технического прогресса, без быстрого развития науки и техники наша страна может остаться позади лидеров в современном мире.
За все время моей научно-технической работы в коллективе  нашего предприятия в содружестве с другими предприятиями мы придерживались принципа гласности и демократии. Никто не делал тайн, и каждый имел возможность сказать то, что думал. На любых совещаниях, конференциях были споры и несогласия, но в них рождалась истина. Не сомневаюсь, что наше предприятие всегда будет примером – «подопытным» предприятием. Я желаю всем всяческих успехов».
По-видимому, дядя Боря совершенно не обольщался речами и делами Горбачева. А потом - и Ельцина. Более того, как говорит Виктория Борисовна, к реформам Ельцина – Гайдара  он отнесся очень скептически. Анализировал постановления, программы и результаты, и эти последние чем дальше, тем больше его разочаровывали. Как ученый и, к тому же, первоклассный менеджер, Борис Всеволодович считал, что для управления такой страной как Россия одних «рыночных указов» мало, что нужно еще и другое – знания, интеллект, совесть.
О том же свидетельствуют воспоминания  Вс. А. Баженова:
«Когда «перестройка» только начала  ассоциироваться с капитализмом, мы с Борисом Всеволодовичем случайно встретились на улице Ленина, и некоторое время я провожал его пешком до дома. Он поразил меня, как глубоко он анализирует выступления известных экономистов и имеет четкое представление о наиболее благоприятном для страны пути вхождения в мировую экономику. У меня были довольно смутные убеждения, что капитализму не надо мешать развиваться через свободное вырастание мелкого и среднего бизнеса с сохранением мощной государственной экономики с модернизацией ее по продуманной программе…
Борис Всеволодович при расставании порекомендовал мне почитать побольше статей в журналах и назвал как издания, так и фамилии авторов. Я последовал его совету, но ознакомился не со всеми статьями (думаю, если бы успел, мое разочарование тем, какой у нас создали капитализм, было бы невыносимым.)»

«Я – нищий»


Когда встал вопрос об акционировании комбината, дядя Боря изложил свои соображения на этот счет в письма к директору Корнилову. Но ответа не получил. Директор просто не соизволил ответить, чем оскорбил Бориса Всеволодовича до глубины души… А тут еще я… Что называется, совсем некстати я попросил его  устроить мне, обозревателю тогда еще молодой и задорной «Российской газеты», встречу с Корниловым для беседы о конверсии на атомном производстве. Это была отличная тема, но ее воплощение целиком зависело от благосклонности Корнилова, которую,  как мне казалось, легко мог обеспечить дядя Боря.
Теперь-то понимаю, как  не хотелось  ему кланяться директору, возможно, он вообще боялся получить отказ,  но ради меня он все-таки договорился о встрече -  здесь-то уж Корнилов отказать не посмел. Я прилетел на Урал, доехал на электричке до милого с юности Верхнейвинска, и дядя Боря повел меня на комбинат.  Стоял январь 1992 года.
…Надо сказать, что в 70-80-е годы, то есть на протяжении 20 лет, я видел дядю Борю  редко. Может быть, всего несколько раз. У родителей он почти не появлялся – командировки стали скоротечными и, видимо, такими напряженными, что выделить вечер для встречи стало трудно. Да и здоровье  начало сдавать. А если он и заезжал к моим старикам, то  далеко не всегда туда мог  примчаться я,  поскольку жил со своей семьей в Москве и   часто отлучался в командировки. И,  честно говоря, не напрашивался на встречи,  ибо чувствовал себя перед ним виноватым. Я бросил МИФИ. Давно, после второго курса, на котором собирался начать серьезное приобщение к физике. Потому что быстро выяснилось: физика – не мое. Хорошо, что  обнаружилось это на втором курсе института, а не позже… но дядя Боря был огорчен и разочарован. Конечно,  он ни разу не высказал мне недовольства – мудрый и благородный взрослый не имеет претензий к ищущему свою дорогу мальчишке. Но в глубине души, я знал,  ему было горько… Простилось мне, думаю, только тогда, когда обнаружилось,  что новое дело мне дается и что именно через него, пусть и кружным путем,  я возвращаюсь к физике и вообще к делу Бориса Всеволодовича. 
…Директор Корнилов предлагал прислать машину, но дядя Боря отказался. Пошли пешком. Во время беседы молчал. Он  выглядел очень  внушительно, даже торжественно в темном костюме с орденскими планками и лауреатскими медалями, слушал внимательно, но  временами  на его лице появлялось выражение упрямства, доходящего до непримиримости,  словно он был решительно и бесповоротно  не согласен со  словами директора и никогда не смог бы с ними согласиться. В происходящем был какой-то скрытый смысл, но я, не отвлекаясь,   делал свою работу  и не пытался  его  понять. А если бы и попытался, то не понял бы.
…- Сколько ты получаешь, Жека? – внезапно спросил на обратном пути дядя Боря.
Я назвал цифру, добавив не без гордости - «не получаю, а зарабатываю». Действительно, в ельцинско-гайдаровскую пору мало кто сидел на голом окладе.  Если что-то соображал и умел и был здоров.
- А я – нищий! – вдруг с горечью сказал дядя Боря, и на его лице вновь появилось выражение непримиримости.
Я смутился. Стало стыдно за свою похвальбу – «зарабатывает» он, скажите-ка на милость!.. И опешил: дядя Боря – «нищий»?.. Как это понять?.. Он всегда был обеспечен, они в своем городке всегда жили хорошо, лучше прочих, в том числе и нас… Но расспрашивать я не смел,  промолчал. А он ничего не стал объяснять. Да и что тут было объяснять? О чем  расспрашивать?  Чего не понять?.. Немолодой  человек времен гайдаровского «шока», со «сгоревшей» сберкнижкой, с подорванным здоровьем, лишенный возможности  подработать, не имеющий иных источников существования, кроме  советской пенсии,  превратившейся в жалкую подачку, – кем он был, как не нищим?.. 

Непримиримый


Вся жизнь Бориса Всеволодовича Жигаловского  прошла в жестких рамках советской системы и советского  патерналистского уклада. Он был студентом государственного университета и учился, чтобы работать на государство – других вариантов  трудоустройства, приложения знаний и способностей не было и не предвиделось. Его содержало, ему указывало, его поощряло, его обласкивало государство. Это оно выписывало  приличное (по тем временам и по сравнению с другими) содержание, поселяло в просторных квартирах и коттеджах меж  сосен, завозило в закрытые наукограды  дефицитные продукты и товары, то есть сводило материальные проблемы и житейские заботы адептов и их семей к минимуму.
Взамен оно требовало беззаветного труда, абсолютной лояльности и отбирало свободы - передвижения, общения, самовыражения (за исключением профессионального). Дядю Борю (кстати, первым из комбинатских) «выпустили» за границу один-единственный раз, да и то – в Восточную Германию, да и то – как-то полуконспиративно, в составе делегации Сибирского отделения АН СССР, да и то – на ярмарку по стекольным технологиям.   Дядя Боря,  ценитель и знаток живописи,  мечтал побывать в Дрезденской галерее, но там, как назло,  велись какие-то профилактические работы. Больше за рубеж  он не ездил и так не сумел посмотреть ни одного из великих европейских музеев…
Это суровое государство строило подданных по своему усмотрению,  но оно же умело ценить их заслуги. Создатели советской атомной бомбы были просто заласканы. Первые лица Проекта, значившиеся в «наградном» списке Берии,  получили по миллиону рублей, по автомобилю ЗИС-110, по особняку и даче с обстановкой, им был  положен двойной оклад жалованья, семьям даровано право бесплатного проезда, детям – право на бесплатное обучение в любых учебных заведениях СССР. И это -  кроме премий, орденов, званий.
Так – разумеется, по заслугам -   отблагодарило советское государство тех, кто  разработал, сконструировал и испытал первую атомную бомбу.  Тех, кто создал не единичное, экспериментальное   изделие, а целый   ядерный арсенал, гарантирующий безопасность страны, кто состарился, строя  мощную ядерную отрасль, одну из двух, определяющих научно-технологическое лицо державы, новое российское государство бросило на произвол судьбы. За их спиной больше не было твердыни, которой они так беззаветно служили. Их вселенная рухнула  - и это не слишком большое преувеличение. Они с изумлением и гневом смотрели на то, как из лучшей в мире технологии,  по самой сути могущей принадлежать только государству, начинают извлекать личную выгоду. Поколение, пришедшее на смену поколению дяди Бори и его товарищей, вслед за нефтью, металлами, лесом   прибирало к рукам и атомную промышленность. Атомный проект СССР, грандиозный проект высшего уровня, как-то незаметно и неумолимо вырождался в торговый, пропитывался   базарным духом…
Думаю, Борис Всеволодович Жигаловский мог расценить это только как вырождение. Падение. Отступничество.   А может быть, и предательство. В этом, а не в нищете заключалось самое страшное. Но повлиять на события он не мог. И смириться  тоже не мог.
Он умер 3 июня 1994 года. На его лице навсегда застыла непримиримость.

…Через неделю мы хоронили урну. Кладбищенский  умелец вырыл – как пробурил -  глубокую и узкую яму в могиле сына дяди Бори Алеши. Я опустился на колени   и вернул прах в землю.

2010