ЧУЖИЕ НА ПРАЗДНИКЕ ЖИЗНИ


Через час придет такси. Через три часа "Боинг" "Люфтганзы”  нацелит тупой нос на Москву. Еще через три часа будем дома.
Последний завтрак в отеле. Марина и Люда, набрав по две тарелки снеди, украдкой смахивают в сумки сыр, колбаски, апельсины. Им стыдно. Но дома, в Москве, их ждут дети. Дети давно не ели сыра. Такого сыра, таких колбасок они не ели никогда.
Я чищу банан. Передо мной бокалы с соками - апельсиновым, манго, овощным. Через два стола от меня - шведский стол. И на нем – ананас.  Еще на столе мясо. Но мясо мне подадут в самолете - горячий, источающий ароматный пар сочный шмат. Еще на столе рыба. Я откушаю ее в поднебесье - ломтик форели, пластинку лососины. И сыр сжую. И ветчину, и заем земляникой в желе. Только ананаса в самолете не дадут. До ананасов "Люфтганза", видимо, не дотягивает.
Ананас венчает корзину фруктов. Он словно восседает на троне, завершает иерархию яблок, бананов, апельсинов, авокадо и киви. Я смотрю на него четвертый день. Мне кажется, он все тот же. За четыре дня на эту могучую аппетитную шишку никто не покусился. Так чем же дело? Можно встать. Подойти. Взять. Перенести. Разрезать. И... Но я не знаю, едят ли ананасы на завтрак. Не знаю, как посмотрит на меня официант. Не знаю, как полагается его разрезать. Я не знаю правил, обычаев, языка, этикета. Я дикарь. Мне бы селедку с газеты жрать...
Спутницы изготавливают гамбургеры. Надрезают булочку, выстилают изнутри маслом, закладывают ветчину. Они повторяют движения рук Андреа. Андреа - наш пастух. Ей лет двадцать пять, и человек она маленький - так, мельчайший винтик машины, обслуживающей гостей.     Андреа встречает, провожает, подгоняем, следит, раздает билеты, oплачивает счета, А также - сопровождает на приемы хоть к бургомистру, хоть к министру. На этих приемах  миаленькую служащую Андpea сразу выделишь на фоне господ в темных костюмах и дам в вечерних платьях. Она все в том же пиджачке с пряменькими плечиками, шнурованных ботиночках, коротких брючках. С солидной публикой она не сливается принципиально. К ее личику не приклеена дежурная улыбка. Андpea, как всегда, серьезна и абсолютно невозмутима. Дамы в бриллиатах ее не подавляют. Она ничуть не ниже них. И сядет она со своей тарелкой не на краешек стола, а между ними. А если дамы займут все места за столами, Андреа водрузит тарелку на рояль и обольет чехол соусом.
Андреа из Франкфурта-на-Майне, в Берлине недавно. Живет где-то  в восточной части, в отель является часам к восьми утра и вместе с нами идет в ресторан. Постояльцам завтрак положен /этого я тоже не знал и в первый день удовольствовался стаканом воды из-под крана/ А вот положен ли он Андреа? Наверное, нет, но и не возбранен. Как любому, зашедшему с улицы. Садись, лопай. Хватит всем. Ни официант, ни швейцар, ни портье слова не скажут. Они тебя не помнят - в отеле триста номеров. Они за тобой не следят. Ты волен есть либо не есть, спать, не спать или спать с нем угодно. Повесил на дверь табличку "Не беспокойте" и веселись. Так что по утрам ресторан открыт для всех желающих. Заваливайтесь с улицы, господа, питайтесь бесплатно.  Что же они не заваливаются?.. Андреа - другое дело. У нее трудная работа - пасти русских. Андреа имеет моральное право на завтрак в отеле "Гамбург".
Разделывая булочку с тмином, она роняет:
-Этот отель все-таки не высшего класса. По воскресеньям подают хлеб.
Мы перестаем жевать. Мы молчим.
-По воскресеньям пекарни закрыты, - объясняет Андреа. -Это вчерашний хлеб. А в отеле высшего разряда не могут позволить себе кормить  гостей несвежим хлебом. Лучше уж вообще обойтись без него.
В Берлине было восемь утра. В Москве и Санкт-Петербурге – десять. В Екатеринбурге солнце достигло зенита. В Красноярске пробило два часа пополудни... Там стояли очереди. За хлебом. Вчерашним. Позавчерашним. Если, конечно, его испекли и если что-то осталось.
Мы были в Берлине. На другой планете. В другой вселенной. Она захлебывалась в лишнем молоке, изнемогала под грудами лишнего мяса, слипалась от лишнего сахара, разгребала горы лишнего зерна. Всего этого в Германии производится на четверть больше, чем нужно. Проблема - сократить продуктивность скота и урожайность полей, добиться, чтобы скуднее доились коровы, чтобы меньше рождала земля. Но сделать хуже, оказывается, тоже не просто. Ведь земля щедра, человек работящ и смекалист. Свободный человек на свободной земле.
Эта другая планета, другая вселенная, другая жизнь пронзали  не вкусом царской еды, а царственным вкусом свободы. Очень непривычным вкусом. К первому привыкаешь быстро.

…Апиритив: водка, боровичка, бехеревка, фернет, мартини, кампари - что будем пить? Рюмочку, не больше, больше не предложат. Апиритив - для пищеваренья, отнюдь не для души, для души - потом. Официант в бабочке, с почтительным, исполненным сознанием серьезности момента лицом, переломившись в пояснице, особым манером заведя согнутую левую руку за спину, держит в правой обернутую полотенцем бyтылку, а хозяева глубокомысленно изучают наклейку и важно кивают. И вот в бокале, просящемся в руки, плещется золотистое моравское или словенское.  Можно выбрать совсем сухое - "природное", можно и то, что называют у нас полусладким, можно любое из спектра между двумя полюсами, на гран послаще, покислее… А можно заказать пиво - "Праздрой", "Будвар", "Золотой фазан"... А за окном - Злата Прага.     Несут закуску - нечто слоеное, фаршированное, комбинированное, сложно устроенное и офорьленное -кусочек того и сего, обернутое в кусочек третьего, увенчанное кусочком четвертого. Яичная раковина, салатный листочек, завиток маслица... И вот, наконец, - Его Величество "брумбарак по-старочешски". Сделано капитально. Снял слой  расплавленного сыра, добрался до подаренной ветчины, а в нее что-то вложено...что?.. сколько еще этажей? Но и "бумбарак", и пльзенское когда-нибудь кончаются, пуст бокал, покоятся в пустой тарелке вилка и нож, и в третий раз заходит за спину официант, и отчего-то перминается, не решается взять тарелку, а ведь у хозяев забрал сразу и без колебаний. Оказывается, ты положил нож с вилкой накрест, а надо параллельно. Этакая нестрашная неловкость, быстро разрешаемая хозяевами. Счастливый официант уносит прибор. А за oкном - Злата Прага.
Приносят сладкое и кофе. От сладкого, пожалуй, отобьешься, от кофе не хватает духу. Поди-ка откажись, когда его двадцать видов; по-карибски - с ромом,и взбитыми сливками, по-парижски - с ними  и с яичным ликером, по-русски - с водкой, по-ирландски - с виски, до-старокоролевски, по-венски, по... Хорошо было в Чехословакии в сентябре 89-го, за два месяца до "нежной революции"! Страна красива, уютна; народ сыт, спокоен; дороги прекрасны, поля безлюдны - унылых толп инженеров не видно, ползает вдали одинокий трактор, а все растет, убирается, доходит до стола. По случаю праздника сбора винограда в Трнаве, городке к северо-востоку от Братиславы, бурлила традиционная ежегодная ярмарка, прямо на брусчатке главной площади люди пили вино, ели кур, горланили, смеялись, пели. С одного бока развеселой площади возвышались торжественные, строгие костелы, там шла служба; с другого - светилась безукоризненная ратуша, где работал Ладислав Ганус, мэр, "пан председа", большой, спокойный, упрямый. Смеясь  глазами, мэр по секрету сообщил: его обвиняют в строительстве капитализма в отдельно взятой Трнаве, но "измы" его не волнуют, волнует покой и довольство граждан. На 70 тысяч жителей капиталистов в Трнаве насчитывалось 100 человек. Ресторатор, слесарь, маляр, каменщик... Особую опасность представляли процветающие мороженщики, их-то и мяла система, а Ладислав Ганус пытался закрыть своим широким телом. Он был понятен, этот "пан  председа". Его дело было безнадежным, сам он - близким, чуть ли не родным. Родное встречалось в Чехословакии на каждом шагу.
…Поезд, по-чешски - "влак", неторопливо влачился мимо городков, казалось, целиком накрытых красной черепицей, соседи по шестиместному европейскому купе, молодой офицер и человек в годах, похожий на советского провинициального снабженца, листали иллюстрированные журналы. Через час появились ревизоры - две девушки лет по двадцати. Их простенькие скуластые личики были каменны.
Билет от Праги до Брно я, чтобы не тратить кроны, купил за командировочные рубли в кассах "Интуриста" на Петровке, и теперь с опаской - не перепутали ли чего надменные кассирши? - протянул его девушкам. И - о, ужас! - билет им явно не понравился. Они вертели его так и сяк и обменивались какими-то нелестными замечаниями. Я вспотел. В чем дело? Я еду в обратную сторону? Этот влак минует Брно?.. Девушки  что-то строго объясняли. Что? Я вспотел еще больше. Офицер при-шел на помощь. Оказывается, я сел в поезд, который шел в Брно по дуге, через Южную Чехию, а билет давал мне право ехать только по прямой... /"Брно?" - спросил я на вокзале, ткнув в отходящий через минуту поезд. "Брно, Брно", - закивали на перроне, и я вскочил в вагон. А прямой поезд отъодил пятью минутами позже!/ Что же теперь? "Будет пан платить?" Тут уж я похолодел. Деньги у меня были - 180 крон суточных И целых пять тысяч в чеках - но сколько придется выкладывать? Это что, штраф? Нет-нет, успокоил офицер, всего лишь доплата за лишние километры "дуги". 16 крон. Уф!.. С восторгом я вытащил бумажку, спрятал квитанцию и откинулся на спинку дивана.
Спустя час возник еще один ревизор – крепкий, начальственного вида мужчина, точь в точь, как ходят в наших электричках. Он въедливо изучил мой несчастный билет, квитанцию и разразился монологом. Я затравленно посмотрел на офицера. Мало того, что я сел не в тот поезд,  я сел не в тот вагон. Мне полагалось ехать во втором классе, я же нахально вперся в первый! "Будет пан платить?" И тут мне стало жалко крон, жаль позорно, по-скопидомски. Над головой в багажной сетке трясся чемодан, его предстояло наполнить. Не барин, доеду во втором. Я снял чемодан, гордо кивнул офицеру и прошествовал в соседний вагон.
Здесь плотно сидело по восемь человек в купе, торчали в коридор солдаты с бутылками пива в руках. Часа полтора простоял я рядом с  ними, пока не освободилось сидячее место. Влак, выписывающий дугу, подарил мне два лишних часа дороги до моравской возвышенности, и это было прекрасно. Лишь когда затекали ноги, я вспоминал скуластеньких девчонок-ревизоров и недоумевал - ну, почему они не взяли с меня денег за две ошибки сразу? Зачем двойной контроль? К чему столько мелких служащих? Отчего они так важны? Знакомая картина...
…Знакомая картина. Знакомая атмосфера. Знакомая психологическая среда. Знакомый менталитет. Знакомая мифология. В сентябре 1989 года слово "перестройка" не сходило с уст партийных работников. Чехи, как и мы, жили в параллельной действительности. Вздыхали: что-то сделались ленивы, плохо работаем. Ах, если бы в 68-ом удались реформы Отто Шика!.. Память о танках, грохотавших тогда по Вацлавской, в народе не умирала, время от времени появлялись там же, на Вацловской, демонстранты с плакатиками. Но мало их было - раз, два и обчелся. Да и кого они представляли? Себя, ничтожное меньшинство. Огромное большинство - народ - спало и вздрагивало во сне.
Страх - это не обязательно расширенные зрачки. Вот, скажем, чего боюсь я? Вообще-то говоря, ничего. Да ведь, собственно, не боюсь. Просто наш мир зыбок. Просто всю жизнь у меня под ногами дрожащая болотная кочка. Прошлое - изменчиво, настоящее - мистифицировано, будущее - абстрактная комбинация программ и намерений. Мало материальных предметов, мало конкретных общественных механизмов, создающих ощутимую плоть бытия.
Плоть Праги, ничего не скажешь, обильна, подробна, изощренна. Сердцевина, перекресток путей, место встречи Европы. Здесь сошлись четыре стороны света, смешались германцы, славяне, римляне, гунны. Здесь ужились католичество, протестантизм, православие. Здесь фокус христианской цивилизации, так до конца и не поборовшей язычества. Невероятный город. Он был столицей социалистической страны, и из дворцов над Влтавой, где восседала партийная власть, распространялись волна безумия. В четырехзвездочном партийном отеле «Прага» раз в полгода останавливался  лидер Организации освобождения Палестины Ясир Арафат, несколько дней пил до безумия, а на каждом углу торчали его телохранители-убийцы. В отель то и дело заглядывали коммунистические бонзы со всего света. Прага была центром мирового коммунистического, национально-освободительного и рабочего движения. Невдалеке от гостиницы виднелся купол особнячка редакции журнала "Проблемы мира и соцализма" - международного теоретического журнала коммунистов. Под этой оригинальной крышей спокойно чувствовали себя продавцы и покупатели оружия. Что ж, Прага - перекресток торговых путей...
На лужайке перед отелем лениво подбрасывают ноги жирные зайцы, хозяева вдумчиво изучают этикетку. Мы пьем за счет партии, значит, во славу партии. Наполнив бокалы природным моравским, поедая брумбараки по-чешски, паны говорят о перестройке по-чешски. Не дай мне Бог сойти с ума: реальность раздваивается. На Вацлавской площади незашитые раны от пуль, здесь - ручные зайчики. От панов исходят флюиды сумасшествия. Кто они? Мистификация. Зомби. Но именно поэтому я - дома. Советский человек в соцлагере. Эта зона, правда, выглядит слишком сытой и чистой по сравнению о базовой, раскинувшейся на одной шестой части суши. Смущает изобилие.
Изобилие?.. Я жестоко ошибался. У изобилия совсем другая аура, незнакомая. Как у свободы.

...Меня ударило, отбросило на спинку сиденья автобуса. Вспышка света. За пеленой дождя, в сумерках, на пустынной берлинской улице мелькнула и пропала витрина окраинного магазинчика. А вот и еще один. И  еще. Еще, еще, еще...Вот они встали стеной по обеим сторонам улицы. Ими заняты нижние этажи домов. Это один нескончаемый магазин - празднично освещенный, безлюдный.
Магазины пугали. Витком набитые, ломящиеся, не вмещающие товары под крышей,  так что их приходится выставлять на улицу. Навес, под ним вешалки с куртками и платьями, стеллажи с колготками и джинсами, коробки с обувью. Торчат ручками вверх из огромных картонных пеналов зонты. Берите, разглядывайте, раскрывайте. Не нравится? Не тот цвет, не та форма ручки? Пробуйте второй. Годится? Ступайте в магазин, к скучающему за кассой хозяину-продавцу. Он вам несказанно обрадуется - сегодня вы первый покупатель и, дай Бог, чтоб не последний.
Изобилие - это зевающий продавец, это один покупатель в день. Изобилие - это равнодушный потребитель. Изобилие - это свобода от хождения по магазинам. Изобилие - это агрессия товара. Да-да, товар агрессивен. Он кричит: возьми меня! О предлагает себя почти задаром. Он выплескивается на улицу, захватывает пространство, перерождает его. В конце концов я понял, что меня "ударило".  Нет, не вспышка света в сумерках, за пеленой дождя, не празднично иллюминированная витрина. Меня отбросила на спинку сиденья энергия экспансии товара. Агрессия товара противоположна агрессии покупателя. Мы живем в поле агрессивного спроса. Здесь поле обратного знака - поле агрессивного предложения. Перевернутая ситуация. И крайне неуютная. Не в психологическом и не в моральном смысле, а именно в энергетическом, полевом. Так, верно, чувствует се кошка, которую наладились гладить против шерсти.
Изобилие - это иная, более высокая энергетика жизни. Как и свобода. Она не сводится к свободе слова, передвижения, собраний; свободе ума, душ и духа. Это такая энергетическая наполненность бытия, когда варианты "да" и "нет" равноценны. Можно усиленно потреблять либо отказаться от потребления, можно самозабвенно служить обществу либо уйти во внутреннее пространство. Любой вариант осуществим, не опасен, не страшен, не поощряем, не наказуем. Дело лишь в собственном выборе.
Для нас ситуация выбора чужда. Какой там выбор, если в продаже носки исключительно красного цвета, да и за теми надо стоять три часа!.. Сделаться изгоем, подыхающим с голоду, или тупо служить системе - ничего себе выбор!.. Пересекая границу, попадаешь из низконергетического социума в высокоэнергечический. Вот в чем главная трудность, а вовсе не в ошеломляющем количестве вещей и продуктов Раньше против моей фамилии писали "СССР", в этот раз значилось - "Россия". Но что изменилось? И паспорт остался тем же - красным, молоткасто-серпастым, советским. И я был тем же человеческим суще- ством, испытывающим чисто биологический дискомфорт. В странах соцлагеря оно функционировало в благоприятной среде. В Германии попало в чужую.
…Правда, в Германии ему дважды за час пришлось переместиться из одного измерения в другое. Автобус вкатил из Западного Берлина в Восточный - и мигом исчез город для человека. Житель западной части вряд ли помнит, где находится мэрия, муниципалитет, штаб-квартира какой-нибудь партии. Улица для него - сплошной коридор магазинов, кафе, пивных, ресторанов, салонов. Улица восточной части - коридор непонятных пустых помещений с пыльными стеклами. Здесь были конторы, догадался я. После объединения их отсюда повышибали,  и культура свободы еще не взошла, она только посеяна...
"Хальт, хальт!" - завопили в автобусе, показывая в сторону Бран- денбургских ворот, и автобус величественно причалил к тротуару. А, вон оно что! Вдоль Унтер ден Линден вытянулся небольшой базарчик. "Коммунизм!" - радостно воскликнул югослав, толкнув меня в бок. "Коммунизм, коммунизм", - покивал мне бельгиец с трубкой в зубах. Они адресовались ко мне как к главному эксперту по коммунизму, а может, как к наиболее пострадавшему от него. Мы подошли. На деревяггых ящиках лежали красные шелковые знамена, значки, медали, солдатские ремни, фуражки и кроличьи шапки, последние почему-то с кокардами. Шапки слиплись под дождем и вид имели жалкий. Вокруг откровенно забавлялись. "Да это же наши значки", - приглядевшись, сказал я. "Нэ ваши, а наши", - поправили меня. Я поднял голову я увидел заросшее сивой щетиной лицо кавказской национальности. Подошел поляк: "Предлагают Калашникова. 400 марок. Через два часа привезут." Неподалеку мерзла немка с огромным полотнищем ГДР...
Мы покружили по историческому центру Берлина. Примитивные, будто коммунистическая догма, "небоскребы" душили средневековые соборы. Бетонные параллелепипеды современных дворцов напоминали казармы. Осиротевшие казармы. Парад закончен, смолк барабанный бой – кажется, навсегда. Дух милитаризма ушел, культура свободы еще не взошла, она лишь посеяна. Берлин провалился в щель между эпохами. Трещина мира прошла через его сердце. Грустно.
…Прежде на вопрос "зачем ездить за границу? " я отвечал: чтобы посмотреть на себя со стороны. Это всегда полезно: сравнить, подметить чужой опыт, чтобы потом его перенять. Учиться, учиться, учиться! Но "мы ленивы и нелеюбопытны", еще Пушкин понял. Ради преодоления унынья и лени, ради пробуждения здоровой любознательности я копил в толстых блокнотах опыт. Я чувствовал себя разведчиком, проникающим на неосвоенную территорию. Может быть, даже государевым оком. Вобщем, был я советским человеком, озабоченным судьбой страны. В Венгрии интересовался тамошней моделью социализма, и когда Миклош Немет, секретарь ЦК ВСРН, ставший впоследствии премьер-министром, а затем ушедший со сцены вместе с партией, говорил о материальном изобилии как цели прогресса общества, мне, признаюсь, это нравилось не очень. В Чехословакии я изучал организацию труда инженеров.Чехословацкая перестройка карикатурно повторяла нашу, несуразности просто лезли глаза, я их фиксировал, чтобы немедленно рассказать дома, успеть исправить.
Теперь я не ощущаю себя государственным человеком. И слава Богу. За спиной нет больше того государства, которое хотя и ненавидели, но боялись и потому относились к его представителям с должным почтением. Теперь я просто человек. Я сам по себе. А опыт? Что опыт... Мир самоценен. Обидно прожить, не постояв на Карловом мосту в Праге, не выпив кружку в баварской пивной, не надкусив диковинного плода из Индонезии. Мир состоит из этих данностей. По существу, он состоит только из них. Спасибо, Господи, что открыл мне дорогу сюда. Ну, а опыт... Что опыт? Был опыт ГДР. Кому он нынче нужен? Опыт нельзя навязывать, его можно только приобрести, пройдя весь путь до ко конца, пусть спрессовав века в десятилетия. Хочет ли пройти его моя страна - новая, непонятная, возрождающаяся, рождающаяся, перерождающаяся?.. Не знаю. И ей самой сие пока неведомо.
… В Берлин мы приехали на ежегодную "Зеленую неделю". Вообразите двадцать двухэтажных залов размером с Манеж, и вы получите представление о масштабе этой грандиозной выставки-ярмарки всего того, что может родить и подарить человеку земля, и всего того, во что может превратить ее плоды человек. Тут тысячи видов овощей, злаков, фруктов, сортов рыбы и мяса, кушаний и напитков, цветов и целебных трав.
-Как вы себя здесь чувствуете? - спрашивает Рвдигер Койнекке, первый секретарь, референт по сельскому хозяйству германского посольства в Москве.
-Я чувствую себя здесь плохо, - сердито отвечаю я.
Мы идем по французскому павильону. В импровизированных кафе, прямо у стоек из бутылок в человеческий рост разливают шампанское и бургундское, краснорожие зазывалы хватают за рукав. Увернешься - подмигнут, щелкнут по горлу, засмеются. Р-развеселая жизнь!
- Правильно. Вы должны чувствовать здесь себя плохо, - медленно подбирая русские слова, говорит Койнекке.
Галльские безумства на него не действуют. Он серьезен и исполнен значимости предстоящего события. Мы спешим на встречу с госсекретарем по продовольствию, селсьскому и лесному хозяйству Вальтером Киттелем. Встречу устроил Койнекке. Поездку в Берлин тоже устроил он.
Спасибо, Рюдигер. Я чувствую себя здесь плохо. Так и должно быть. Сейчас вечер, а плохо мне с утра. Без денег. Без языка. В дурацком пальто на овчине, в теплых ботинках. С двумя Людмилиными сумками в руках. Она в каракулевой шубе, стоящей в Германии десятки тысяч, но лицо, лицо!.. Нас выдают лица - накрепко сжаты зубы. Нас выдает походка - мы приволакиваем ноги. Нас выдают фигуры - понурые, согбенные. Сумки с проспектами. И эти роскошные шубы, в которых мы преем.
"Айн бир," - говорю я, протягивая три марки. "Нох драй," - говорит продавец. "Варум?" Вон же написано: кружка - три марки. Он объясняет. Я обалдело кручу головой. "Инглиш?..Франкиш?.." Найн, руссиш.  "Руссиш?! Га-га-га!" Он ржет не обидно, не нагло - так смеются в предельном изумленнии: братцы, не может быть! "Руссиш! Дружба, друж-ба! Драй маркен глас, ферштеен? Лизинг." А!..Три марки в залог за бокал. С возвратом. На, дорогой, возьми. И пива, скорее!
Я    взмок в овчине. У тебя чудесное пиво и  превосходный бокал. Он стоит трех марок. Я взмок от стыда. Потому что моя страна одарила стол человечества только водкой. "Столичной", "Московской"… "Петровской"... какой там еще? И черной икрой, но это уже нее заслуга. Икра густо намазана на кусочки немецкого хлеба, водка в богемском хрустале. От имени фирмы "Союзплодимпорт" этими радостями торгует фирма "Симэкс". Ни России как таковой, ни хотя бы бывшего Союза среди 60 стран - участниц выставки нет. И никогда не было.
Госсекретарь Вальтер Киттель ждет нас за столиком в кафе. Один, без свиты. Сегодня от так же демократичен, как вчера, но более официален. Вчера, на интернациональной журналисткой пирушке, шутил и целовал ручки дамам. Наши вопросы ему передали заранее. Мы хотели бы поговорить о перспективах сотрудничества. Россия - на пороге европейского дома. Она одергивает пиджачок, тщательно вытирает ноги о коврик, тянется к кнопке звонка... И - что?
Господин Вальтер Киттель кивает. Он хвалит наши вопросы и начинает говорить о Германии, черпая цифры и факты из разложенных на столе бумаг. Он рисует картину немецкого "социального капитализма" - продуманную до мелочей, эшелонированную систему гарантий, не позволяющих человеку пропасть ни при каких обстоятельствах, если только он сам не приложит к сему титанических усилий.
Аграрная политика европейского Сообщества, говорит господин Киттель, характеризуется двумя моментами: перепроизводством и дороговизной. Но снизить цены на продукты нельзя. Во-первых, всем производителям и покупателям сельхозпродукции, живущим в странах ЕЭС, обеспечена единая цена: первым - закупочная, вторым - продажная, всем 340 миллионам граждан сообщества предоставлены равные условия на продовольственном рынке. Во-вторых, понизить цены - значит погубить крестьянина. Остается сокращать производство. Понуждая к этому фермеров. Экономически.  Например, платя им за уменьшение посевных площадей. За снижение продуктивности скота. Как можно меньше производить - вот проблема!
А тут еще проблемы бывшей ГДР…Здесь и раньше-то получали свинины, молока и пшеницы больше, чем расходовали, и потому вводить социалистические земли в аграрную политику ЕЭC было трудно и дорого. Новые фермеры получили большие пособия и льготные кредиты - сотни тысяч марок на десятки лет. А ведь новые фермеры ни самой ФРГ, ни Европейскому Сообществу не нужны. Правда, в сельском хозяйстве восточной части было много лишних рук. Сейчас из 860 тысяч человек осталось всего 300 тысяч. И ничего! Земли не запустели. Предприятия не развалились. Они по-прежнему называются кооперативами, но это уже не элементы государственной структуры, это другие кооперативы, где крестьяне - владельцы наделов, настоящие собственники. Почти настоящие - ведь сорок лет социализма сказались на их психологии, на их трудолюбии... В целом же политика федерального правительства в отношении восточных земель вы- жидательная. Что, однако, не распространяется на содействие в строительстве там перерабатывающих предприятий. С первичным сельхозпроизводством в ГДР обстояло неплохо. Плохо - со вторичным: хранением, переработкой, транспортировкой.
У вас в России те же проблемы, сказал гоподин Киттель. Ну, слава Богу!   К волнующей теме сотрудничества он подбирался час. Не нанести удара он не мог, но сделал все, чтобы его смягчить. И наконец решил - пора. И нанес: прямая продовольственная помощь исключается, кормить вас немцы не намерены. Кормить себя вы будете сами. Разве это вам не по силам? Разве это не логично, не естественно? В странах ЕЭС 340 миллионов едоков, угодий – 135 миллионов гектаров. В России земли больше, ртов меньше. В Советском Союзе с его 600 миллионами  гектаров жило 260 миллионов.
Но! - сказал Вальтер Киттель. Немцы готовы советовать. Содействовать - знаниями, технологиями. Учить за свой счет ваших фермеров. Даже кредиты давать. При одном условии. Если российские крестьяне станут собственниками. Ибо кредит обеспечивается только собственностью.
Два часа тому назад те же слова я сказал министру сельского хозяйства и продовольствия России Виктору Хлыстуну.  Мы сошлись не приеме по случаю открытия выставки. Заметил ли он нашу водку в немецком розливе или неглупые хозяева постарались провести его стороной? Заметил, заметил, ответствовал министр, пригубив шампанского. Поморщился: "Задешево продают..." Так почему же... "Цена упала. В два с лишним раза. И вообще, что прикажете делать?" - пошел в атаку министр. Он и не слыхивал о "Зеленой неделе". Он узнал о ней две  недели назад, получив приглашение из Бонна от коллеги Игнаца Кихле. И за день успел договориться об участии России в следующих ярмарках. Но что туда везти? Водка - это, конечно, наша национальная гордость, но предъявлять человечеству только водку уже как-то неловко. Лен, изделия из льна, сказал Виктор Николаевич. Если удастся возродить льноводство. За год, да... Меда, дерево, изделия народных промыслов. Ну что ж, понятно. Опять пенька да деготь - как триста лет назад. Больше, выходит, гордиться не-чем.
А что вы хотите? - раздраженно спросил министр. Он был агрессивен. Изобилие - тяжкое испытание, и Хлыстун потерял зоркость. Попал в объятия улыбчивых коллег из Австрии, Голландии, Канады, федеральных земельФРГ, функционеров крестьянских союзов, бизнесменов из десятков фирм. И - "почувствовал большой интерес к нашим делам". Чем он вызван? Ну, как - чем? Россия - громадный потенциальный рынок. При одном условии, возразил я. При земельной реформе. Поговорите с любезными бизнесменами в приватной обстановке, и они подтвердят, что признают единственную серьезную гарантию сотрудничества - частную собственность на землю.
-Да не сгущайте вы краски! - обиделся Виктор Николаевич. - Поймите: труднейшее уже позади: к мысли о неизбежности реформы пришли наивернейшие адепты колхозного строя. А что дальше? Постепенные преобразования. Умеренность и аккуратность.
Слово "колхоз" в центре Западного Берлина звучало явно неуместно, а от умеренной программы правительства веяло потусторонним, для меня, но не для российского министра Хлыстуна. Впрочем, я его понимал. На "Зеленой неделе" отступают вдаль, подергиваются идиллической дамкой  муторные проблемы советских колхозов. Не веришь, что где-то на планете голодают. Голод кажется противоестественным, изобилие - нормой. Ведь земля так щедра, а человек так работящ и смекалист. Свободный человек на свободной земле. Хватит твердить - как работаем, так и живем, а работаем плохо. Это корыстная ложь. Не в нерадивости или пьянстве дело. Дело в рабской системе. "Ах, Киса, мы чужие на этом празднике жизни…" И мы с министром были чужими на этом всесветном празднике жизни. Хозяева пировали за ломящимися столами, мы потерянно бродили меж рядов. Даже нашей водкой задешево торговали другие.
Я министра Хлыстуна понимал. А боннский министр Кихле - нет. Да, Кихле затребовал у экспертов оценку российской программы и досконально ее изучил; да, Кихле два часа выпытышал у Хлыстуна подробности; да, Кихле сказал: колхозы разгонять сейчас глупо. Федеральный министр тщился понять, с кем предстоит иметь дело. Но, если бы не дипломатический этикет, Кихле заявил бы Хлыстуну прямо: сотрудничество свободного человека с рабом невозможно. Без обиняков, как заявил мне Киттель. Как - на правах солагерника - сказал Хлыстуну я. Как - по праву солагерника бывшего, а также давнего знакомого - втолковывал мне Островский.

…Борис Островский обосновался в Западном Берлине десять лет назад. В Москве он был врачом-психиатром - так, мельчайшим винтиком в скрипучих колесах здравоохранения. Теперь, спустя десять лет, он автор нескольких подробнейших справочников по медицинским услугам, методикам, оборудованию. Вместе с немцем Георгом Мерсоном Островский консультирует по всему миру фирмы, испытывающие финансовые или юридические затруднения. Вместе они разработали так называемую лизинговую модель инвестиций в российскую экономику, вместе организовали общество для налаживания контактов между германским и советским бизнесом. Островский и Мерсон - предприниматели средней, даже очень и очень средней руки. Люди они обеспеченные, но отнюдь не богатые. Их фирма не входит в первую сотню немецких фирм, и в первую тысячу не входит, и вряд ли - в первый миллион. Потому что частных фирм  в ФРГ два с половиной миллиона.  И все же  за десять лет эмиграции Островский успел сделать поразительно много. А Мерсон? Он доктор права, доктор философии. Он основатель двух предприятий. Он говорит по-русски так же легко, как по-испански и по-английски. Он был советником экономических реформ в Боливии, Бразилии, Аргентине.
Сколько вы работаете, господа? Если надо, по 16-18 часов в сутки. Но это же добровольная каторга! Почему?! Это образ жизни, способ существования. Столько работать принято. Бизнесмен работает гораздо больше наемника. Есть обязательства перед клиентами, перед партнерами... У бизнесмена - строгий кодекс поведения. Он подобен гроссмейстеру: ведет партию грамотно, выигрывает честно. Деньги?.. О, это не главное. Это лишь то, что дает независимость - от обстоятельств, от людей, от государства. То, что дает нужное число степеней свободы, а свобода - это возможность максимальной самореали- зации... Значит, свобода - это возможность работать сутками, господа? Конечно. Благополучные люди в процветающих странах трудятся по 18 часов, именно так создается богатство.
"Я вас не понимаю", - искренне недоумевает Мерсон. Перед угрозой разрухи вам полагается работать круглосуточно. Так почему же народ устремляется не в поля и в цеха, а в магазины, чтобы сметать с прилавков прошлогоднюю пыль? Зачем сановные ходоки вымаливают кредиты по всему свету? Чтобы затем швырнуть их в черную пасть самоедской экономики? Кто устанавливает цены? Они изумляют не числом нулей, а идиотизмом... "Я вас не понимаю!" - повторяет Мерсон. Берлин становится неспокойным местом. Нагрянули безжалостные рэкитиры советской выделки. Толпы эмигрантов желают посредничать в продаже самолетов и леса, которых в природе меньше, чем посредников. Из бывшего Союза в Европу ползет сумасшествие... Не верьте министрам - бизнес не их стезя, их обещания тут немногого стоят. Верьте предпринимателям. Так вот, из двух с половиной миллионов немецких фирм абсолютное большинство не желает иметь  с русскими никаких отношений. Кое-кто уже рискнул. И сгорел. И об этом раструбили газеты. Сотрудничество с вами - не просто деловой риск, это прямая опасность.
Вот она на вечерней Курфюрстенштрасе, эта зараза советской выделки. Наперсточники. Очень похожие на торговцев медалями с Унтер дер Линден. Там я ошибся - они вовсе не "кавказской национальности". Они без национальности,. В Праге говорили про коммерсанттов-поляков: "расползлись, как вши, по всей Европе..." Теперь европейскими вшами стали эти продавцы счастья. Вот он ползает на корточках над одеяльцем, брошенным на асфальт, двигает свои желе-зки, визжит: "Дамен унд херрен! Битте! Битте! Айн, цвай, драй!" Двое партнеров, стоящих в светлом круге витрины, густо матерятся. Редкие дамы и господа смеются. Ползающий по подстилке человечек неимоверно смешон. Возможно, он отвратителен. Но - не опасен.
Уж не преувеличил ли господин Мерсон? В Берлине совсем не опасно, Я сворачивал в притемненные  боковые улицы, петлял по кварталам. Тихо. Пусто. Пивная на углу. Изнутри пробивается мирный гул голосов. "Навес автосалона - ночуют без охраны "Тойоты", "Мерседесы". Я углублялся в многоэтажные соты супермаркетов. Между торговыми залами здесь спрятаны бары, кафе, кинотеатры. Двери магазинов запираются в семь вечера, злачные заведения открыты до утра. В этом тесном зальчике - всего одна стойка - бережно цедят в тяжелые кружки темное пиво. По соседству просторно, прохладно, куры на вертеле, парочка за высоченными бокалами в углу. Здесь под грохот рока тусуется причудливо подстриженный молодняк, сда-бривая джусом беспричинную радость бытия.   Через пару шагов лакомятся пирожными старушки,  дальше можно, взбодрившись ямайским ромом, взбадриваться порнографическими журналами... Какие-то бесконечные, неправдоподобно  разнообразные катакомбы. И - ни намека на тревогу. Вот что-то мощно рокочет в подземелье. Спускаюсь. Из двери валит дым. Огромный ирландский паб. Тысяча мест, тысяча спин, тысяча лиц, тысяча горланящих глоток, тысяча горячих сигарет… Я балансирую на пороге - хочу войти и почему-то не могу, словно не пускает внутрь бдительный дух праздника. Мы боремся, он напирает и вышибает меня вон.
Мозги я промываю наверху, за стойкой у проворных итальянцев. "Битте, сеньор, данке, сеньор." Ну, хорошо... Ну захожу я в паб. Как обыкновенный свободный человек. И ничего не происходит. Ведь ничегошеньки мне здесь не угрожает. Свобода - это безопасность. "Битте, данке". Немцы подчеркнуто доброжелательны, доброжелательность возведена у них в принцип. "Это выгодно", - объяснял один московский мудрец, поколесивший по планете. Допустим. Иногда. На открытии "Зеленой недели", например. Господи, как аплодировали там всем ораторам подряд, как внимали каждому слову - будто откровению. Примем это за необходимую взаимную вежливость бизнесменов. Но чем выгодна доброжелательность в  берлинской Комической опере?
Давали "Богему" Пуччини. Состав был хорош, однако зрительный зал - лучше. Такой публики видеть еще не приходилось. Такой бескорыстно щедрой публики. Она взрывалась овациями после каждой арии, она десять минут не давала упасть занавесу. Она поднимала певцов на высоту великих актеров. Уже не для себя - да зав-трашних зрителей. Сегодняшние об этом, конечно, не думали. Они действовали автоматически, как представители высокоэнергетического социума. А он духоподъемен. Он всегда работает на повышение - мастерства, культуры отношений, качества жизни. Если даже в каком-то случае доброжелательность  не приносит индивиду непосредственной выгоды, она выгодна обществу, поскольку тянет его в гору, делает его со-обществом. Пять тысяч человек в Международном конгресс-центре, пять сотен в театре слились воедино. И это - в свободном, то есть, атомарном социуме, социуме-не-стаде, где дистанция между личностями нормальна и необходима! Почему? Да потому, что человеческие атомы, оказывается, стремятся соединиться в молекулы. Не слипнуться в бесформенный ком толпы, а выстроиться в осмысленные цепочки. Что за сила должна связывать звенья? Доброжелательность.
Тот парень, взявший с меня залог за бокал, - ведь он ко мне достучался, добился понимания. Настырность продавца, вцепившегося в покупателя? Ладно, пусть. Он получил с меня три марки. Но та толстушка с кудряшками, что вручила проспект своей гостиницы, не получила ни пфеннинга. Она и не рассчитывала на пфеннинги. Ни се-йчас, ни в будущем. Просто дарила глянцевую книжечку  и говорила. Что? Я хлопал глазами, она говорила. Она улыбалась и говорила, говорила, говорила... И  произошло чудо! Я  стал ее понимать. Не слова, не речь. Я понял смысл сообщения. Она - хозяйка отеля, "крестьянского дома" на Везере. Есть парк, есть бассейн. Недорого. Мило. Пейзажи очень красивы. Милости просим!   "Найн, - сказал я, - руссиш. Москва." О, как она возрадовалась! Пожалуйста, напишите ваш адрес. Моя соседка знает немного русский, я расскажу ей, что встретила в Берлине  мужчину из России!
"Владельцы и управляющие: Адольф и Хильде Дикмайер", прочел я в проспекте. Данке, фрау Хильде. Чем потчуете гостей? Пряничные домики. Комната с цветами. Комната с камином. Счастливые карапузы на изумрудной лужайке. Довольные бюргеры перед камином. Блаженствуют.  Никуда не спешат. По всей Европе сидят перед каминами в комнатах с цветами благополучные люди и никуда не спешат.

...Воскресенье. В Берлине - восемь утра. В Санкт-Петербурге и Москве бьет десять. В Екатеринбурге солнце в зените. За ресторанным столиком в Берлине маленький человек Андреа морщит носик на вчерашнюю булочку. По всей Европе - от Атлантики до советской границы - кушают утренний кофе. И никуда не спешат, и ничего не боятся. На всем огромном пространстве от советской границы до Урала томятся очереди. За хлебом. Вчерашним, позавчерашним - какой будет. Там очень спешат - схватить. Там очень боятся - не хватит.
Но не пора ли спешить и нам? Как бы не опоздать на самолет. Это очень страшно - без языка, без денег, с визой, которая кончается завтра.
…"Боинг" выпускает шасси, нацеливается тупым носом на посадочную полосу Шереметьева. И тут вдруг смертельно бледнеет Марина. Где таможенная декларация?! Тихонько подвывая, перетряхивает пакеты и  сумки - раз, другой, третий.  Безрезультатно. Бумажка отыскивается в карманчике шубы.
-Пока пронесло, пока пронесло, - причитает помертвевшая Людмила.
-Валюта есть? - скучно спрашивает таможенник.
-Нет! - радостно докладываем мы.
-Ну, проходите. Нет, это не нужно, - он отстраняет декларацию.
- Раньше их проверяли, - обиженно замечает Марина.
- Ну, а теперь на проверяем. Проходите!
- В город надо?
Оглядываюсь: лицо без национальности. Их здесь целая стая. От них тянет кислятиной и холодком опасности.
- В город, говорю, надо? - повторяет человечек, потроша глазами наши сумки.
-Нет, мне не надо в город, - будто идиот, отвечаю я, но он и сам теряет к нам интерес.
Его с каким-то чмоканьем всасывает стая. Мы словно голые под ее прицелом - три разобщенных человеческих атома.
Мы - дома.