ХИЩНИК С ЗАНОЗОЙ В СЕРДЦЕ

Российский бизнес как отражение

национального характера и менталитета


Несколько слов предисловия 2009 года


Эта статья написана не позднее середины 90-х годов ХХ века – лет 15, а то и больше, тому назад, когда русский бизнес делал первые шаги по дороге, которая, думалось, должна вернуть страну на мировую магистраль. В действительности, как ясно сейчас, она привела нас, причем, в приятной компании цивилизованных стран, в мировой тупик. Автор не изменил в  статье ни слова, ни буквы и не запятой. Что написано пером, того не вырубишь топором.
***
Молодой и хищный российский бизнес - в тупике. Он оказался там не из-за политической нестабильности, слабого законодательства, алчности чиновников или разгула преступности, а из-за собственной раздвоенности, противоречивости, из-за какой-то занозы, с самого рожденья застрявшей в его мускулистом сердце. "Ну, буду я на бархате сидеть, а дальше что?" - терзается один из героев Достоевского, и это вопрос не о цели бизнеса, это вопрос о цели прихода в мир. Ответа на него при жизни не дается. Его нет даже в Евангелии. Даже там вместо ответа – намек: какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? или какой выкуп даст человек за душу свою?..
Деться некуда: русская традиция связывает дела души и денежные дела. Не можете служить Богу и маммоне /богатству/ - эти слова Христа восприняты православием гораздо глубже, нежели  западным христианством. Как и слова Апостола Павла о том, что корень всех зол - сребролюбие. Богомольные, богобоязненные русские купцы, мировоззрение и мораль которых покоились на евангельских устоях, смотрели на свое дело не только как на источник наживы, но и как на миссию, возложенную Богом и судьбой. Про богатство говорили, что Бог дал его в пользование и требует по нему отчета. Поэтому именно в купеческой среде необычайно развиты были и благотворительность, и коллекционерство - они считались исполнением назначенного свыше долга. Собственность носила вспомогательный характер. Накопить и отдать было естественным. "Благотворение" было мировоззренческим, социально-нравственным и ценностно-поведенческим стереотипом. Стараниями купцов и фабрикантов в России приумножались клиники, больницы, богадельни, приюты, библиотеки, музеи, театры. В 1882-1907 годах только в Москве купцы фабриканты братья Бахрушины Мазурины, Алексеевы, А.В. Морозов, П.Г.Шалапутин, К.Т. Солдатенков и другие жертвуют на благотворительность около семи миллионов рублей, на которые строится несколько крупных, разнопрофильных больниц, гинекологический институт, одно реальное и три ремесленных училища, несколько приютов для стариков и детей, а также дома с квартирами для вдов с детьми на 1600 человек. В марте 1910 года первый всероссийский съезд по призрению констатирует, что в России из 4762 благотворительных обществ и 6278 благотворительных заведений лишь четверть существует за счет средств государственной казны, земств, городов и  сословных учреждений, а три четверти - за счет средств частной благотворительности.
Этика дореволюционного русского предпринимательства сложилась под влиянием православной этики - это очевидно. В его характере не мог не отпечататься национальный характер. Странно, если бы на интеллектуальных качествах предпринимательства не сказался бы национальный менталитет. В самом деле, раз в крови у немца пунктуальность и аккуратность, то немецкий бизнес расчетлив и точен. Раз краеугольный камень американского менталитета - прагматизм, то американский бизнес воинствующе прагматичен. В этих случаях связь между типом экономического поведения и этикой, характером либо менталитетом отчетлива. Если же говорить о России, то вычленить "чистые линии" совсем не просто. Возможно, потому, что всерьез этой проблемой не занимались: до 1917 года - из-за малого почтения к предпринимательству, после - в силу кажущегося отсутствия оного. А возможно, и по другой причине. Той, которая не позволяла Н.А. Бердяеву удержаться в рамках строгого анализа и заставляла его увязывать русский ум, русское правосознание, русскую нравственность и религиозность в иррациональную живую целостность - "душу России." Впрочем, намного раньше Бердяева их связал воедино Пушкин: "Греческое вероисповедание, отдельное от всех прочих,  дает нам особый национальный характер."
Не исключено, что Пушкин прав и здесь, и в таком повороте "благотворение" становится не просто мировоззренческим и поведенческим стереотипом, а чертой национального характера. "Творя благо", жертвователи следовали евангельскому - "кто одел  голого, накормил голодного, посетил заключенного, тот Меня одел, Меня накормил, Меня посетил." Отдавать полагалось не меньше десятины. Жертвовать меньшей частью было этически неприемлемо, большей - экономически небезопасно. Дела души и денежные дела соотносились, но все-таки оставались разными делами. Так, заповедь "возлюби ближнего как самого себя" вряд ли стремились распространить на деловую сферу - ведь она предписывала отдать "ближнему" половину имущества /а заповедь "положи душу свою за други своя" - раздать все без остатка/. Интересно, что законодательством западных стран, где оптимальным размером пожертвования является сумма, не выходящая за пределы одного процента от налогооблагаемой прибыли, разрешено, тем не менее направлять на благотворительность до 10 процентов / то есть - десятину./
Жертвовать старались тихо, интимно, по-евангельски: "когда творишь милостыню, не труби перед собою." Не трубить о себе на весь мир - тоже черта характера, а не просто нравственно-социальный стереотип. "Всякий настоящие русский, если только он не насилует собственной природы, смертельно боится перехвалить свое - и правильно делает, потому что ему это не идет, - пишет С.С. Аверинцев. - Нам не дано самоутверждаться - ни индивидуально, ни национально - с той как бы невинностью, как бы чистой совестью, с тем отсутствием сомнений и проблем, как это удается порой другим..." То есть, нам трудно создавать собственный имидж, трудно себя подавать, продавать, рекламировать - и не только потому, что хвалить себя неловко нам самим, но и потому, что на самовосхваление косо смотрит публика.
Гуляющий по свету афоризм "Реклама - двигатель торговли" родился в дореволюционной России /точнее, в конторе объявлений "Л. и Э. Метцель и К "/, и все же, поскольку реклама собственного товара, умения, цен, короче, собственных достоинств подразумевает самовосхваление, "самопревознесение" - по прекрасному выражению И. А. Ильина, она всегда была у нас весьма непростым делом. Нынешняя реклама и безграмотна, и непрофессиональна, и недостоверна, но главная ее беда в чужеродности. Русский, рядящийся под лишенного комплексов американца, кажется не свободным, а развязным, он смешон, неприятен и жалок. Повторяя зады чужой культуры, русский безнадежно глупеет. Называя свой ларек "коммерческим шопом", он выглядит либо недоумком /ведь магазин по определению коммерческое предприятие/, либо мелким пройдохой, рассчитывающим поймать дураков-покупателей на голый крючок. Мера - вот что необходимо и нашей рекламе, и вообще нашему бизнесу. Ни умеренности, ни размеренности, ни отмеренности в национальном характере не сыщешь, а вот врожденное чувство меры в нем есть.
"Но, добрый читатель, ведь это целая метафизика народного характера!" - воскликнул однажды В.Д. Розанов. Сие восклицание / или стон отчаяния?/ вырвал из груди писателя крючок, привинченный к раме окна в пароходной каюте аккурат так, что закрыть его, хоть лопни, было никак нельзя. В очерке "Русский Нил» Розанов посвятил крючку, а вместе с ним народному характеру, добрую страницу. "Пароход стоит миллион, на нем всяческие приспособления: машины, рояль, чудная мебель, "читальня". Почему же, когда делали раму, не выбрать было или крючка покороче на два миллиметра, или привинтить его к движущейся раме на два миллиметра выше!..
Где же метафизика этого? Одна молодость нации? Но крайней мере не одна она: еще пассивность народная, эта ужасная русская пассивность, по которой мы оживляемся только тогда, если приходится хоронить кого-нибудь. Тогда мы надеваем ризы, поем, кадим. Великолепно! Красота, поэзия, движение - точно все обрадовались.  Но вот похоронили мертвого, остались люди жить.
И всем так скучно, так сонно!
Удивительная нация, которой "интересно" только умирать!"
Эту пассивность, эту "рабью покорность" /Н.А. Бердяев/ как безусловную, несомненную, режущую глаз национальную черту отмечали многие, если не все русские мыслители, и многие - не стесняясь в выражениях /чего стоит хотя бы знаменитый бердяевский пассаж о "вечно бабьем в русской душе"!/ Каким образом это выраженное женственное начало может преломляться в бизнесе? Например, оно проступает в психологической установке на жертвование, в готовности делиться, молча отдавать. В целом же  "бабье" нормирует отношение к бизнесу как к деятельности второго плана и тип предпринимателя-аутсайдера.
В России заводчики, биржевики, купцы никогда не были лидерами нации. Чем торговали Павел Третьяков и Христофор Леденцов, на чем нажили капиталы, никто не помнит, никому это не интересно, кроме историков купечества. Третьяков и Леденцов обессмертили свои имена не купеческой доблестью, а культурными подвигами. Леденцов, учредив "Общество содействия естественных наук и их опытных применений", равному которому но организации, целям и эффективности не существовало в мире, совершил прорыв в далекое будущее. Ничего подобного в предпринимательстве, при несомненном своем даре предвидения, он не совершил. В своей предпринимательской ипостаси Леденцов остался аутсайдером. По аналогии с обозом армии, русский бизнес - обоз общества. 0н обслуживает потребности, и только. Он их не создает. А западный бизнес - мужественный, активный - создает. Он придумывает, проектирует потребности, одновременно создавая потребителя. Генри Форд создал массовый автомобиль и массовую потребность в автомобиле, что повлекло за собой множество экономических, социальных, политических последствий, изменило образ жизни, систему ценностей целой нации. Генри Форд - национальный лидер. Западный бизнес отнюдь не обоз, это авангард общества.
Ничуть не умаляя деяний Леденцова, Третьякова, других русских меценатов и филантропов, признаем все-таки, что их деяния вписываются, говоря словами Бердяева, в распределительное, а не производительное отношение к жизни. /Накопить и отдать, выполнив свой долг перед Богом и судьбой, - акт стихийного перераспределения общественного богатства/. Подобное отношение, по Бердяеву, характерно для "отрицательного сознания", "не творческого социального сознания", "когда "мысль... не работает над новыми явлениями и темами, не проникает в конкретность,  а упрощенно применяет свои старые схемы, свои сокращенные категории - социологические или моральные", когда в менталитете господствуют отвлеченные идеи добра и справедливости, мышление грешит доктринерством, оценки - морализмом.
Признаться, странно читать о себе такое - после слов Достоевского о всемирной отзывчивости русских, их способности примирить в себе противоречия иноземных культур, да и после соседних страниц самого Бердяева, где написано об искании божественной правды ради спасения всего мира, о решении конечных, проклятых вопросов о смысле жизни, о стремлении к выходу из этой земли, из всего местного, мещанского, прикрепленного. На это не способен ум доктринерский, догматический, способен - широкий, нескованный, непредвзятый. Тут, видимо, ничего не остается, как вслед за Бердяевым принять антиномичность "души России", характера и ума ее народа, и вспомнить, что истина конкретна. Мы ведь пытаемся исследовать отраженье национальных черт в национальном бизнесе, в связанных с ним процессах и явлениях, а как раз здесь  и доктринерство, и морализм, и социологизм оценок, и приверженность отвлеченным идеям справедливости представлены куда как выпукло.
Возьмем проблему спекулятивных капиталов, сидящую в общественном сознании занозой. Чтобы решить ее, надо ответить на простой и одновременно сложный вопрос: связан ли бизнес со  спекуляцией, а если да, в какой мере? В чем его сущность? В усилиях, направленных на поддержание и развитие хозяйства, укрепление и совершенствование экономики /что, вероятно, можно было бы считать моральным/? Или только в стараниях ради получения прибыли /что, наверно, вполне моральным считать нельзя/? Или все-таки - в хитрых способах быстрой наживы, то есть - в спекуляции /что, конечно же, абсолютно не справедливо/? Чем измерять удачливость бизнесмена? Доходами? Либо не столько ими, сколько успехом, причем не в одной материальной, но в духовной сфере?
Классическое решение этой старой и болезненной не только для России проблемы принадлежит немецкому экономисту и философу Максу Веберу. В зависимости от целей деятельности бизнеса он разделял бизнесменов на два вида, два типа "экономического человека". Первый тип - это "человек случая", авантюрист, а то и вовсе проходимец. Главное для него - сиюминутный финансовый выигрыш. Он использует ситуацию для того, чтобы быстрее сколотить капитал. Экономический человек второго типа, по Веберу, это истинный "гомо экономикус". Случайный авантюрный выигрыш он заменяет гарантированной прибылью, которую приносит методический хозяйственный труд. Труд для него - высшая ценность, освященная самим Богом, долг перед небом, обществом и собой.
Времена кризисов, политических и социальных катаклизмов, подчеркивал Вебер, - это времена авантюрного капитала. Он освобождается из-под власти промышленного, и разлагающий дух торгашества отравляет общество. Многомиллионные состояния создаются едва замаскированными или даже открытыми спекулятивными махинациями, когда сама продукция производится где-то совсем в другом месте и кем-то другим, а поставщики-посредники наживаются на дефиците, перекупке и перепродажах, получая огромные барыши как бы "из воздуха". Хотя и тут требуются немалые усилия, изворотливость и ловкость, но это не те деньги что делает промышленник, налаживая производство товаров. Когда же кризисные времена минуют, начинает утверждаться и совершенствоваться промышленное предпринимательство. Оно не отменяет предпринимательства торгового и не подавляет его, оно не может его искоренить - авантюризм и хищничество, как ни досадно, вечны, - промышленное предпринимательство лишь цивилизует торговое, отодвигая его на вторые роли.
Если прав Макс Вебер, а мировой опыт показывает, что он, безусловно, прав, то рассчитывать на быстрое утверждение в современной России предпринимательски-продуктивного духа не приходится. Как и на то, что экономический человек первого, торгового типа, недостатка в котором у нас сегодня явно нет, завтра переродится в экономического человека второго, промышленно-продуктивного рода. Первый тип российская действительность воспроизводит в неизмеримо больших количествах. Первый тип, никогда не зарывавший в землю талант к спекуляции, работающий в сфере перераспределения денег и товаров, сформировался еще в годы господства партократии и суперэтатизма, в период экономики хронического дефицита. Для второго типа там не было места.
Вряд ли, однако, эти рассуждения "по Веберу" удовлетворят яростных критиков современного российского предпринимательства! Пусть ваша теория сто раз верна, скажут отрицатели, а вот как она сопрягается с праведностью? Да никак. А русский менталитет требует сопряжения, точней, единства правды-истины и правды-справедливости.  Русский менталитет приравнивает правду к справедливости. Его вывод: в бизнесе нет правды, поскольку он несправедлив. В каком смысле? В том, что делит людей на богатых и бедных... Тут есть простор для возражений. И возражали - многие умные люди, говоря разные умные вещи. Например, ту, что равенство в нищете не справедливей неравенства по заслугам. И сразу попадая в ловушку, ибо традиционная черта российского менталитета - "суммарное и нерасчлененное понимание /если хотите - ощущение/ того, что наше общество в целом и во всех его существенных проявлениях и звеньях устроено несправедливо. Оно несправедливо щедро в отношении одних, кто не заслуживает награды, жестоко в отношении других, не заслуживающих наказания. Здесь много несчастных и несправедливо обиженных и обкраденных людей. И много таких, кто пользуется благами и почестями, не имея к тому достаточно заслуг, ума, таланта, трудолюбия..."/А.А. Зиновьев./
И впрямь, кто пользуется сегодня благами рыночных реформ? Верхушка торгово-распределительного слоя, основавшая на обломках системы централизованного распределения собственные фирмы по закупкам ширпотреба и продуктов. Бюрократы, "сидящие" на выдаче лицензий, кредитов, возглавляющие различные фонды. Дельцы теневой экономики. Дельцы криминального бизнеса. Наконец, так называемые "новые русские" - российские граждане, располагающие значительными легальными средствами для личного потребления и в той или иной степени принадлежащие к российскому истэблишменту. Как правило, эти люди не начинали с нуля, они пришли в бизнес из законных сфер: многие руководили государственными предприятиями, принадлежали к с комсомольской и партийной номенклатуре, имели организационный опыт и связи, которые затем удачно "конвертировали". Мальчики с улицы или теневеки среди "новых русских" встречаются редко. По данным социологов, теперешние хозяева жизни наиболее ценят такие черты характера как независимость, решительность, расчетливость, рациональность, коммуникабельность, поклоняются уму и профессионализму. А не ценят - обязательность, порядочность. Что такое моральный долг или нравственные принципы, большинство понимает слабо. Впрочем, чтобы заметить это, не обязательно заглядывать в социологические анкеты...
Высокие доходы профессионала, будь он слесарь, физик иди композитор, наше общественное мнение всегда считало справедливыми. Расчетливость, рационализм национальной психологии претят. И уж совсем отвергает она необязательность и непорядочность. Нравственность, по известному выражению крестьянского сына Шукшина, есть правда. А так как, с другой стороны, правда есть справедливость, то получается, что справедливость - это нравственность. Значит, "новые русские", пренебрегающие нравственностью, имеют не по справедливости. И - не по заслугам Приговор массового сознания неумолим. Ему нет дела до того, что принцип справедливости вообще и справедливости по заслугам, в частности, неосуществим, что в жизни всегда приходится довольствоваться каким-то приближением к ней. Рыночная справедливость в цивилизованном обществе предполагает перераспределение части /и довольно значительной/ доходов в пользу тех, кто не может на равных участвовать в жестокой, изнурительной гонке за благами.
Такое понимание справедливости дает философия бизнеса. В России с ее предпринимательством аутсайдерского толка ее не существует и не существовало. Хотя на заре века она зарождалась. В 1912 году профессор политэкономии С.Н.Булгаков /он же - о. Сергий Булгаков, профессор православного богословия, известны религиозный философ и теолог/ защищает докторскую диссертацию "Философия хозяйства". Для Булгакова бизнес - это специальная дисциплина, которая "по фактической роли и жизненному влиянию становится повелительной законодательницей мысли, претендует стать философски декретирующей, распространить влияние далеко за свои пределы", поскольку хозяйственное отношение человека к миру имеет первостепенное как гносеологическое, так и общефилософское значение, ибо хозяйство - это постоянное моделирование или проектирование действительности. /И - добавим - ее постоянное изменение. Даже понимая бизнес достаточно узко, как особую разновидность экономической деятельности по созданию товарной продукции и ее рыночной реализации в условиях конкуренции и риска, нельзя не видеть, что эта деятельность, целенаправленно организующая мощные потоки событий, в решающей степени меняет окружающий мир./
Начинали разрабатывать собственную практическую философию и российские предприниматели. "Мы, - писала газета П.Н. Рябушинского "Утро России", - видим прозревающую высокую миссию ...крепнущей буржуазии, приветствуем здоровый творческий эгоизм, стремление к личному материальному совершенствованию, к материальному устроению каждым из нас своей личной жизни. Этот созидательный эгоизм, эгоизм государства и эгоизм отдельной личности, входящей в состав государства, не что иное, как залог наших будущих побед, новой, сильной, великой России над Россией сдавленных мечтаний, бесплодных стремлений, горьких неудач." Трудно видеть в этих исполненных пафоса словах политическую декларацию. Скорее, это мировоззренческий манифест, сплав общественных устремлений с определенной жизненной философией - философией бизнеса.
Сегодня предпринимательских манифестов не слышно. Никто из предпринимателей не рискует заявить позицию российского бизнеса внятно и открыто. Скорее всего, ее попросту нет. Похоже, "новые русские" пока не озаботились выработкой собственной идеологии, не выдали социального заказа на ее создание интеллектуалам. Отсюда, к слову, и карикатурность многочисленных "политических партий", союзов, движений, течений, будто бы выражающих интересы как предпринимателей, так и в целом среднего класса. Может статься, что российский бизнес еще не дозрел до постановки мировоззренческих задач - не настало время /"Философия хозяйства" Булгакова появилась лишь спустя полвека после отмены крепостного права и спустя 30 лет после начала интенсивного развития капитализма в России/. А возможно, что, как и в те далекие годы, наш бизнес манифестирует себя не в декларациях, а в поступках, в непосредственном "творении добра". По данным благотворительного фонда "Сопричастность", уже около двух третей российских коммерческих структур делают пожертвования нуждающимся, причем в размерах, больших принятого на Западе одного процента от налогооблагаемой прибыли, и делают это втихомолку, ссылаясь на слова из Писания - "просящему дай" и "не труби громко перед собой».
"Все попытки заимствовать у католиков их волевую и умственную культуру - были бы для нас безнадежны, - писал И.А. Ильин. - Их культура выросла исторически из преобладания воли над сердцем, анализа над созерцанием, рассудка во всей его практической трезвости над совестью, власти и принуждения над свободой. Как же мы могли бы заимствовать у них эту культуру, если у нас  соотношение этих сил является обратным?" Очевидно, безнадежными были бы и старания перенять у протестантов "методически рациональную систему жизненного поведения", дух протестантизма, являющийся, по существу, "духом бескорыстного капитализма" /Макс Вебер/. Протестантизм можно назвать не только разновидностью христианства, но и религиозной разновидностью философии буржуазного бизнеса. Из протестантизма вышел и веберовский "экономический человек второго рода", и сам продуктивный, ориентированный на промышленное производство тип капитализма.
Даже беглое знакомство с трактатами М. Вебера и С.Н. Булгакова показывает резкое различие между ними в подходах и в языке. Бизнес, говорит Вебер, стремится последовательно и неразрывно связать богатство и материальное благосостояние с определенным жизненным поведением по принципу "честность - лучшая политика». Поэтому, например, протестантам запрещалось: 1)много разговаривать и нахваливать товар при покупке или продаже; 2/ торговать беспошлинными товарами; 3/ взимать проценты больше нормы установленной местным законом; 4/копить себе сокровища на земле, то есть превращать написал в имущество; 5/ брать в кредит, если нет уверенности в возврате; 6/ позволять себе роскошь какого бы то ни было рода. Хозяйственный процесс, говорит Булгаков, стремится "превратить мертвую материю, действующую с механической необходимостью", поэтому в пределе цель хозяйственной деятельности "можно определить как превращение всего космического механизма в потенциальный или актуальный организм, в преодоление необходимости свободой, механизма организмом, причинности целесообразностью, как очеловечивание природы". Бизнес, по Веберу, это подвижное противостояние и единство усилий авантюрного и продуктивного, торгового и промышленного предпринимательства, столкновение интересов истинного и неистинного "гомо экономимус". Хозяйство, по Булгакову, это борьба "жизни и смерти, свободы и необходимости, механизма и организма..., орудие самоутверждения жизни".
Вот вам и "обоз общества"!.. О нем, оказывается, пристало говорить языком вселенских категорий как о явлении космического порядка... Там, где борьба между жизнью и смертью, там и  вопрос о целях борьбы; там, где готовится торжество жизни, неизбежен вопрос о ее смысле, там буржуазные добродетели мелки и скучны, там поневоле тянет спросить: ну буду я на бархате сидеть, а дальше что? Этот вопрос-заноза с самого рожденья торчит в мускулистом сердце нашего бизнеса. А так как ответов на конечные, проклятые вопросы не существует, то... То, следовательно, российский бизнес, первое, останется раздвоенным и противоречивым. Второе: он будет развиваться весьма своеобразным путем - перенимая чужеземные формы и наполняя их собственной, не ясной и себе сутью. /Все "мужественное", "оформляющее" приходит в Россию извне, точно подметил Бердяев. И, по природе женственного начала, "всасывается", "засасывается", подвергается "обрусению", точно возразил-дополнил Розанов./ Русская культура с ее мощной способностью к синтезу инокультур, к ассимиляции заграничных веяний перемолет, трансформирует заимствованные элементы так, что придаст им почти русский колорит. Но только - "почти".