ПРИЗВАННЫЕ   К   ДРУГОЙ   ЖИЗНИ

 

Цивилизационная генетика


Никто, верно, не решится отрицать важность для бытия страны и  ее народа таких вещей, как национальный менталитет, национальный характер и  национальный психотип. На самом деле они не просто важны, а первостепенно важны.
«Что русскому хорошо, то немцу смерть», - предостерегает народная мудрость, одновременно подразумевая справедливость обратного: что хорошо немцу, скверно для русского. Вот исторический казус. Известно, рекламу изобрели русские предприниматели, но изобрели  исключительно затем, чтобы  двигать торговлю, восславление самого производителя или  самого продавца, то есть самореклама  не входила в их намерения и почти не практиковалась. Сегодня это может показаться странным, но купцы и  промышленники вели себя всего лишь естественно. Русскому человеку не идет рекламировать себя, расписывать свои достоинства, выпячивать собственное «я», точно подметил Сергей Аверинцев. Поэтому, подражая в саморекламе «отвязанным» американцам, мы выглядим неестественно и глупо – садимся не в свои сани, напяливаем сюртук с чужого плеча. То, что выгодно для американцев, для нас убийственно. В чем дело? В глубинно-социальном психотипе, подталкивающем к самоотречению и рефлексии.

На пресс-конференции: проясните, пожалуйста!..


Если сказать иначе, так, как сформулировал Н.А. Бердяев, Россия  всегда ставила благодать выше закона и денег и  в этом смысле всегда шла своим особым путем. Что это, как не наследственная черта?
Вопрос о выборе пути  бесконечно тревожил Россию. Это вечный вопрос русского ума и вечная проблема нашей цивилизации. Кто мы – Европа, Азия, мост между Востоком и Западом или просто ни то,  ни се, какие-то промежуточные земли? В чем наша миссия – если она существует? Какова всемирно-историческая роль страны (вот в том, что уж она-то у России есть,  причем одна из главных в мире,  у нас, наверно, никогда не сомневались)? Пока мы мучились над этими вопросами, соседи по планете, чуждые рефлексии, старались устроиться на ней поуютнее. В том числе – за наш счет. И так как нас использовали не раз и не два,  так как каштаны из огня таскали нашими руками  не только сильные, но и слабые,   зато хитрые и наглые, то поневоле закрадывалась мысль, что мы в   этом мире чужие, что мы к нему не приспособлены и не сумеем приспособиться… И то, небуржуазная страна не может быть своей в буржуазном окружении, а Россия – самая небуржуазная страна в мире, утверждал Бердяев,  она боится роскоши, не хочет никакой избыточности, а сам русский человек не слишком поглощен жаждой земной прибыли и земного благоустройства, он – странник, с большой легкостью преодолевающий всякую буржуазность, уходящий от всякого быта, от всякой нормированной жизни… Бердяев писал об «упоенности русским бытом, теплом самой русской грязи, вражде ко всякому восхождению». Купцы, промышленники хотят оставаться «на равнине», быть «как все».  Чтобы взять барьер буржуазности, превратиться в степенных бюргеров, обеспечивающих стабильность общества, они должны были переступить через непреодолимое, перестать быть детьми своей страны, своего народа. Ибо, по словам Бердяева, «слишком ясно, что Россия не призвана к благополучию», что она «никогда не склонялась перед золотым тельцом».
…В октябре 1922 года, когда с российских просторов   исчез даже призрак «золотого тельца», В. И. Вернадский записывает в дневнике: «Научная работа в России идет, несмотря ни на что…» А через полгода, уже в письме из Франции, усомнившись в идеалах эмиграции,  не видя в ней силы, пишет: « А сила русская сейчас в творческой культурной работе – научной, художественной, религиозной, философской. Это единственная пока охрана и русского единства, и русской мощи».
Свойственная России  творческая сила –  обнадеживающая эволюционная черта. Но часто это сила перемешана с силой отчаяния. Как очистить творчество от отчаяния? Как сделать российскую жизнь такой, чтобы творец не стоял на последнем рубеже, словно стойкий оловянный солдатик, не ложился на амбразуру, не спасал свое дело бегством за границу, не отстаивал достоинство и честь ценой жизни, а дышал полной грудью, творил на благо страны? Наверно, это можно сделать единственным путем: трансформацией цивилизационных особенностей.
Он них принужден говорить каждый, кто хочет всерьез говорить о России. Более того, только о них, по сути, ему и придется говорить.  Какие бы черты он ни собрался   рассмотреть - те, что  тормозят развитие страны, выбивают опору из-под ног, или, наоборот,  те, что могут послужить основой для развития, - это, во многом,  наследственно обусловленные черты. Неразделимая пара «национальный менталитет - национальный характер», порождающая дочерние взаимообусловленные пары противоположностей, такие, например, как «ресурсная избыточность – коммерческая недостаточность», видимо, задана России генетически.   Поэтому наши цивилизационные особенности нельзя отменить, забыть, преодолеть, поменять на чужеродные. Нельзя за какие-то двадцать лет «перестройки», «демократии», «капитализма» превратиться из умирающих в  нищете кулибиных в преуспевающих эдисонов, и это грустно,  но ведь нельзя также,  хвала Господу, из пушкиных превратиться в дантесов.
Отменить наследственные черты нельзя. Приглушить мешающие, хуже того, позорящие страну, или наоборот, развить ценные можно, но не сразу и лишь до какого-то предела. А трансформировать? А трансформировать - необходимо.
Фактор «железной руки», генетическую склонность к деспотии - в сильную государственную власть при безусловном уважении к праву, соблюдении закона и равенству перед ним человека и государства в лице чиновника, бюрократа, любого – без исключений! – должностного лица.
Фактор территориальной экспансии, благодаря которой  была создана великая империя – в фактор технологической и экономической экспансии на собственные территории, на окраины, на «медвежьи углы», в их ресурсное, культурное, экологическое, демографическое  освоение,  вовлечение в хозяйственный оборот, вообще – в жизнь страны.
Фактор генетической пластичности, восприимчивости России  (ее «женское начало», «вечно бабье в русской душе» - по Бердяеву) – в умное, грамотное, результативное заимствование и приспособление лишь того, что соответствует нашей цивилизационной матрице.
…И так далее…   

История с географией


Какие наследственные черты можно и нужно развить и усилить? Свойственные нашему народу-государственнику энтузиазм, самоотверженность, бескорыстие. Теперь вроде бы смешные,   к тому же явно  пропитанные идеологией  куплеты из патриотических песен  - «прежде думай о Родине, а потом о себе», «жила бы стран родная, и нету других забот» - для нас, тем не менее, не пустые слова. Сейчас  лучшие черты народа, включая патриотизм, оболганы, осмеяны, над ними вдоволь поиздевались «демократические» политики и публицисты, эстрадные юмористы и сочинители сценариев к сериалам. Вместо них насаждается грубая,  примитивная и бессмысленная жажда наживы. Их надо вернуть в число социально ценимых и поддерживаемых общественным мнением, общественной моралью качеств.
Или возьмем географический  фактор.  Нам просто никуда от него не деться – в прямом и в переносном смысле.  Россия - страна  огромная, из-за своей огромности  уникальная  и такой останется. Огромность – предмет нашей постоянной великой заботы, которой нет ни у одной другой страны, ни у одной другой нации. Сотни лет народ сначала в лице землепроходцев, казаков, а потом и переселенцев-пахарей осваивал  земли, обширность которых превосходит воображение, ученые на протяжении двух с лишним  веков исследуют их с компасом, теодолитом, геологическим молотком,  составляют карты, гербарии, этнографические  коллекции, гидрографические схемы, геологические разрезы и миллионы научных документов, а работа еще не закончена, ее хватит еще на век,  а то и больше. В российских недрах может скрываться еще много неоткрытых богатств.   Страна необозрима, климат суров, поэтому Восточная Сибирь, Дальний Восток, Север еще недостаточно изучены.
К тому же, Россия – сырьевая держава. Экономическая, энергетическая, продовольственная, экологическая, а в целом, национальная  безопасность страны фактически определяется состоянием природных ресурсов и, прежде всего, состоянием минерально-сырьевой базы. А оно отнюдь не блестяще – запасы не вечны. Оно, безусловно, требует внимания,  контроля, вмешательства государства.  Интересы добывающих компаний   совпадают с интересами государства лишь до  определенных границ. Капитал, эксплуатирующий доставшееся ему месторождение, совсем не любопытен, он не рвется  изучать территории, расположенные за пределами лицензионных площадей. Компании в большинстве своем еще не готовы вкладывать огромные средства в отдаленную перспективу. Поэтому государство, в экономике которого преобладает сырьевой сектор, не может надеяться на частный капитал. Иначе неизбежно сокращение реальных ресурсов, что и наблюдается в России. Наши запасы  совсем не бесконечны,  это миф. Сейчас совершенно ясно, что их не хватит на сотни и даже на десятки лет. На сколько же? Никто не знает. Точных данных нет, хотя их обязано иметь государство.
Учреждая в России первое  ресурсное, вернее, горное ведомство,  Берг-коллегию, Петр I дозволил «всем и каждому» отыскивать, добывать  и обрабатывать металлы и минералы, «дабы Божие благословение под землею втуне не оставалось». Государевы льготы и привилегии привлекли к поиску природных кладовых любознательных и предприимчивых людей.  Отечественная практическая геология началась с Урала, а почти за два столетия  потомки первых рудознатцев добрались до глухих углов империи. Там, где находили месторождения, начиналась новая жизнь, возникали поселки и города, прокладывались дороги, рождалась индустрия, которая не только догоняла европейскую, но нередко и превосходила ее. Развивалась типичная цепная реакция, возникающая с появлением геолога и приводящая к системному эффекту.
Со времен Петра  запасы в России готовились для будущих поколений – это тоже цивилизационная особенность России, сознательно развитая  из каких-то первоначальных задатков.   Мы же,  к нашему стыду, ее глушим,  проедая то, что оставили нам предки. Мы не выполняем свой долг перед потомками. Пока. Но, вернувшись на путь  развития, начнем выполнять.  Придет срок - проявится политическая воля, найдутся  деньги,   структуры и люди.  Никуда не денемся…
Никуда не уйти нам и от наведения мостов, и не только для соединения разбросанных по миру частей Русской Ойкумены, но и для того, чтобы связать в нашей собственной стране Север с Югом, Магадан с Калининградом, тундру со  степью, а кроме того, прошлое с настоящим, настоящее с будущим, будущее с прошлым. Это первостепенный долг русского ума и коренная задача  развития.

Принцип этнической терпимости


Никуда не уйти и от многонациональности России – такой она была и такой останется. Российская цивилизация полиэтнична. Поэтому государству, хочешь, не хочешь,  всегда приходилось заниматься национальными проблемами и иметь национальную политику. Причем, надо признать, весьма успешную.
Во времена московского князя Ивана Калиты   принципы национальной политики фактически переросли в новый принцип строительства государства. Л.Н. Гумилев назвал его «принципом этнической терпимости». И поскольку страна наша, скажем еще раз, в обозримом будущем, а то и навсегда останется  этаким «Вавилоном», плавильным котлом языков и народов, нам  необходимо сегодня  внимательно приглядеться к принципам Калиты. Они тоже из тех наследственных черт, которые надлежит беречь, развивать и использовать. Именно принципиальная этническая терпимость, как полагают исследователи (например, А. Жарников), позволила Москве закрепить свое лидирующее положение среди русских княжеств, получить поддержку  не только с их стороны, но и со стороны самых разных народов Евразийского континента, стать для них на многие столетия  истинным центром притяжения.
Иван Калита и его последователи стали набирать служилых людей исключительно по деловым качествам, независимо от племенного происхождения, разреза глаз или оттенков кожи. Все они – и  славяне, и выходцы из Орды, и литовцы, и представители северных племен на княжеской  или  государевой    службе были абсолютно равны. У них были одинаковые права и обязанности, равные шансы сделать карьеру и положить начало новому московскому роду, одинаково  доброжелательное расположение начальства и самого государя.
Для поступления на службу необходимо было принять православие.  Принявшие становились полностью своими, полноправными членами единой общественной системы, существующей и развивающейся как большая семья. Но и не придя к  православной церкви, можно было спокойно жить на Москве, заниматься своим делом, здравствовать и богатеть,  -  никто никого по религиозным или конфессиональным мотивам там не преследовал, только вот на государственную службу иноверец поступить не мог.  Все вершилось сугубо добровольно: хочешь быть нашим, русским – милости просим, ты нам подходишь; не хочешь – никто тебя не неволит, огнем и мечом в свою веру не обращает. Но и ты уважай иную веру и своих обычаев никому не навязывай.
Простые, мягкие и уважительные принципы терпимости  оказались очень привлекательными. Со всех концов Евразийского континента  потянулись в Москву люди особого склада: активные, непоседливые, ищущие, главным образом,  не богатства, не сытого покоя, а возможности проявить себя с полным размахом. Да и что мог предложить им московский князь? В лучшем случае – дать «корм» с небольшой деревеньки.   Зато на службе можно было развернуться по-настоящему, и пришлый народ  поступал на службу. Именно служебный долг, государственные обязанности делали для них Московское княжество  своим, а государство переставало воспринимать их как наемников.  Государство не интересовало этническое происхождение человека и его прошлое, интересовало лишь его качество
Вот так, благодаря стечению объективных обстоятельств  и сознательно проводившемуся в жизнь принципу этнической терпимости, на Москву потянулись   разноплеменные пассионарии, готовые браться за сверхзадачи и способные терпеть сверхнапряжение, требуемое для их выполнения. Люди иного, непассионарного склада здесь обыкновенно  не приживались, они были не нужны зарождающейся империи, да и она сама не представляла для них интереса.  А вот прижившиеся пассионарии внесли заметный вклад  в возвышение Москвы. Во многом их трудами она сумела обойти более богатых, родовитых, сильных соперников. Больше того, стала ядром новой  российской государственности. В Москве возникает и быстро разрастается когорта  деятелей, наделенных энергией, отвагой, а главное, неукротимой волей к объединению. Пассионарное ядро будущей России – поначалу этнически разнородное, но со временем переплавившееся в общем «котле» и отлившееся в новые формы – начинает ощущать себя единым целым. И неотъемлемой часть мироощущения «целого» стала этническая терпимость.
Она вошла в плоть и кровь России и   послужила решающим фактором создания могучего многонационального государства, когда «под руку белого царя» пришли уже не отдельные пассионарии, а целые народы. Они веками жили бок о бок и  продолжают жить сейчас, не тяготясь соседством. Правители – другое дело. У них свой интерес, свои   резоны. И у так называемых «элит» - свои. А у народов интерес все тот же – общий. И общие заботы. И общие постсоветские проблемы. Народы без сожалений о «независимости» вернулись бы в общую многонациональную страну, как возвращаются  в милый сердцу отчий дом.

 

«Не насиловать народного быта…»


Развитие торговли на Руси,   то есть превращение обмена в экономическое  явление,  сопутствовало процессу собирания земель под руку Москвы, хотя сама торговля, разумеется, существовала испокон века. Знаменитый путь «из варяг в греки» был торговым путем. На торговле держалась вся Киевская Русь, пишет в своей книге «И есть и будет» Георгий Федотов – мыслитель из плеяды  вынужденных эмигрантов первой половины ХХ века. Федотов превозносит великое прошлое торгово-промышленного класса России, «купеческий дух», внесший огромный вклад в русскую культуру, напоминает, что в ХУI – XУII  веках иностранцы поражались коммерческим способностям русских и их страсти к торговле. Действительно, было чему поражаться: еще в 1662 у нас году появился первоначальный зародыш капиталистической биржи – так называемый  Новый Гостиный двор в Москве.
Петр  Первый,  познакомившись с европейской жизнью, задумал строить в России биржи по голландскому образцу и  тем самым начать  организованное построение капитализма в России…  которое не окончено до сих пор и неизвестно, будет ли закончено вообще. Нам, современникам, свидетелям и участникам третьей попытки, это не ясно, и некоторые из нас допускают, что капитализму  у нас   появиться не суждено… Не суждено генетически. Другая цивилизация, и все тут. Купеческий дух, торговля – одно, либеральный дух, спекулятивный капитализм – другое… Но поживем – увидим,     а сейчас вернемся к капиталистическим   планам Петра.
К  первой попытке пересадки европейских порядков на  российскую почву (что тоже приходится признать наследственной чертой Отечества)  приступили в 1703 году, когда появилась эта самая «проголландская» биржа. Она оставалась единственной на протяжении почти столетия, что, согласитесь,  говорит об интенсивности процесса капитализации. Следующие пять бирж открываются  лишь в ХIХ веке. Одна из них, Рыбинская, оказывается мертворожденной, ее никто не посещает, она тихо сходит на нет, ее со временем приходится открывать снова – так следует   из  обстоятельного  труда Л. Зайцевой «Биржа в России, или падение Святой Руси. В документах и публикациях конца ХIX – начала XX века»,  выпущенного в 1993 году Институтом экономики РАН.
Империя не приняла европейских планов императора. Ни экономически, ни нравственно она не нуждалась в капитализме и в его форпостах – биржах. «Душа биржи – спекуляция»,- утверждал российский экономист Ю.Д. Филипов в 1912 году. Поэтому не возникает резонанса между ней и «душой России» - в понимании Н.А. Бердяева.      Настоящее повсеместное развитие бирж начинается после 1861 года, когда стране буквально силой навязывают капиталистический путь, а точнее, в конце ХIX – начале  XX века. Только с 1905 по 1913 год их появилось больше сорока. Русских купцов, фактически принуждением, загоняют в биржевые здания. Мало того, всю деятельность бирж подчиняют государственному контролю и регламентации.  Несмотря на это, купцы воспринимают их своеобразно, как свои профессиональные собрания, «клубы», способствующие «успешнейшему движению торговых дел»… и продолжают их игнорировать. В докладе министру финансов, поданном в 1902 году, сообщается, что из 17 проверенных бирж только 10 имеют более-менее посещаемые собрания; на 14 биржах наблюдается уклонение  торговцев от записи в члены биржевого общества. В докладе предлагалось принять против уклоняющихся от капиталистического пути купцов определенные   воспитательные меры.
Да, в результате реформ Александра Второго страна на этот путь встала. Освобождение крестьян, введение независимых судов и местного самоуправления позволили создать не только благоприятные условия, но и определенные правовые гарантии для развития рыночной экономики.  Но…Это «но» неизменно присутствовало и присутствует во всех капиталистических делах, делавшихся и делающихся в России.
Последовавший за реформами бурный рост промышленного производства, темпы которого не имели равных в истории страны, не был естественным продолжением внутреннего хозяйственного развития, а явился результатом правительственной политики, направленной на «пересадку» в Россию западных капиталов, техники, форм организации индустрии и предпринимательства. Но политика правительства была оторвана от общего течения народной жизни. Понятно, что европейские формы не могли безболезненно у нас прижиться – слишком велика была разница в государственном устройстве, в устройстве социальной жизни, экономики, финансовых институтов, в уровне развития технологий, квалификации населения и прочем. Преобразования быстро  устремились к какой-то своей, особой, непонятной для народа цели.
Вот, казалось бы, хорошее дело – железные дороги. Надо их строить? Казалось бы, надо. Но! Российская, преимущественно аграрная экономика, державшаяся на крестьянских хозяйствах, гораздо больше нуждалась в развитии грунтовых и водных путей сообщения. Из-за отсутствия хороших грунтовых дорог доставка грузов к железнодорожным станциям на подводах обходилась дороже, чем, например, доставка их морем  из Одессы в Англию. Это приводило к снижению сбыта сельскохозяйственных продуктов, что серьезно сказывалось на доходах землевладельцев.
С развитием сети железных дорог стали сокращаться и натуральные запасы крестьян.  Вытягивая из них деньги на развитие капиталистического производства, правительство вынуждало их продавать хлеб на корню,  а проданное зерно по железным  дорогам вывозило за границу. За счет русского хлеба европейские страны получили возможность сократить низкодоходную зерновую отрасль и  сосредоточиться на развитии животноводства. Россия кормила своим хлебом 30 миллионов иностранных потребителей и, вдобавок, их скот, ежегодно посылая за границу ради поддержания торгового баланса 60-70 миллионов пудов дешевых интенсивных кормов – отрубей и жмыхов…    Вобщем, история со строительством железных дорог развивалась по известному «закону Черномырдина». Все получилось «как всегда». Начав создавать железнодорожную сеть, Россия, несмотря на огромные вложения, оставалась по ее протяженности и качеству далеко позади передовых стран.
Жизнь русского крестьянина после отмены крепостного права во многом стала определяться стремлением «добыть денег»,  к чему он был совершенно не готов. Он был абсолютно не готов к капитализму, его духовный облик ни в коей мере не соответствовал условиям капиталистического общества. Исследователи крестьянского вопроса в пореформенной России  отмечали у крестьян «полное отсутствие самодеятельности, полное и всецелое безграничное  подчинение тому, что происходи извне…» Это ни в малейшей степени тот инициативный, организованный и  ответственный «гомо экономикус»,  без которого, по Максу Веберу, капитализм невозможен. 
Но никем иным русский крестьянин быть просто не мог. Он был насильно вовлечен в мировое рыночное хозяйство и не получил никакой действительной, реальной пользы от упорно продолжаемой правительством «пересадки западноевропейской промышленности и цивилизации» на отечественную почву. Да и какая, в самом деле, могла тут быть  польза, если крестьянин ничего не мог купить из продуктов капиталистической промышленности? Какая могла быть польза народу от биржи, которая по сути своей есть спекулятивное «дело фиктивной изобретательности игроков-финансистов»,  а их среди русских было раз, два и обчелся, если в сельском хозяйстве создание ценностей происходит совсем иначе, чем на бирже?.. «Спекуляция есть дело не народное»,  «для России биржа есть учреждение противогосударственное, вредное», - к таким выводам, судя по публикациям конца ХIХ века, пришла русская общественная мысль.
«Народному хозяйству России нужны не потуги государственного капитализма, не экономические экспромты…, ему нужна целесообразная деятельность правительства с учетом будущих возможностей и правильным соответствием требованиям данного времени»,  – говорилось в докладе на Съезде представителей промышленности и торговли вскоре после  отмены крепостного права. При другом направлении государственной политики российское население за счет «домашней индустрии»  могло бы без особых забот и хлопот  наладить отечественное производство и стать верной опорой государственной власти. Однако правительство пеклось лишь о внедрении частнокапиталистической промышленности  и об интересе финансистов, преимущественно иностранных, и поэтому прошло мимо очевидной и естественной  возможности. (Здесь нельзя не отметить, что точно так же мимо очевидных и естественных возможностей преодоления нынешнего кризиса   прошло и нынешнее российское правительство. Оно тоже  пеклось главным образом об интересах  финансистов. Будь иначе,  кабинет Путина   в первую очередь стал бы спасать не банки и  тем самым биржевых спекулянтов, а реальный сектор экономики…Вот и сомневайся после этого в законах социальной генетики!)
Между тем в России мелкие формы производства были очень живучи, так как имели сильную опору в сельском хозяйстве. Они составляли необходимый, хотя и побочный промысел крестьян, объединенных в организованные ремесленные артели. Они специализировались какая на шитье сапог, какая на изготовлении мебели, какая – гончарных изделий. Несколько семей, занятых одним делом, имели свои лавки в крупных городах или на ярмарках. Домашняя промышленность составляла коренную народную особенность, так как была выгодна для крестьянина, обладавшего незначительным капиталом. Артельный труд не требовал высоких начальных  затрат, как того требовали биржи и акционерные общества, и имел практически неограниченное поле приложения сил. Кроме того, круговая порука повышала доходы артельщиков.
Артель была самобытным проявлением народного духа, союзом лиц, имеющих равные обязанности, пользующихся одинаковыми правам, участвующих в общем промысле своим трудом. Но…опять «но». Государственная власть на протяжении десятилетий относилась к этой важной отрасли народного труда с полным пренебрежением. Индустриализация, идущая снизу вверх, непосредственно вытекающая из национальных форм не встречала поддержки, наоборот, тормозилась.
Разумная экономическая политика требовала, чтобы правительство, отказавшись от неприемлемого для населения предпринимательства, существовавшего за счет иностранных капиталов и насаждения промышленности западного образца, взяло под свою защиту все лучшее из обычаев своей страны, не нарушая при этом сложившихся нравственно-бытовых начал. Так, что называется, по идее,  и предполагалось действовать после освобождения крестьян. «Не насиловать народного быта, а напротив, приноравливать свои предположения к укоренившимся обычаям», - было сказано в Манифесте 19 февраля 1861 года. Но! На практике  дело обернулось принуждением страны к капитализму. Россия упустила прекрасный случай  избежать всех превратностей рыночной стихии, совершенно чуждой духу русского человека и далекой от  его представлений о жизни.

Сила слабости


Того же требует разумная политика сегодня. Но! На практике дело опять обернулось принуждением страны к капитализму. Он навязан России вместе с бедностью, сверхсмертностью, разрушением  всего того, на чем держится достоинство народа,  его самоуважение и даже самое народная жизнь.  «Насилие над народным бытом» приобрело в ходе третьей попытки капитализации еще более жестокие формы.  Вовлеченные против воли в мировое рыночное хозяйство, мы не можем оценить его прелестей - они доступны, в лучшем случае, трети населения. Мы не в состоянии прочувствовать преимущества демократии – они сожраны коррупцией, вредный побочный эффект многократно перекрыл   пользу лекарства. Мы не  понимаем, какой прок будет нам от появления гражданского общества, потому что  нашим существованием в большом и в малом правит закон силы, а  сила в руках чиновников.
Зачатки гражданского общества,  по сути же, какой-то общественной жизни появились в России после декабристов, заметил когда-то Ю.М.Лотман. С тех – николаевских – времен  она по существу изменилась поразительно мало. И это дало повод К. Крылову, размышлявшему над особенностями и перспективами русской цивилизации,  предположить,  что нам,  русским,  свойственно острое ощущение чуждости и неподлинности всех форм общественной жизни, политического устройства, какие только есть на свете, словно той формы, того  устройства,  которые нам необходимы, органичны, еще на свете нет.  И это делает нашу общественную жизнь, социальную сферу страны очень слабыми, вялыми, вторичными, а гражданское общество -  именно таким, каково оно есть, бессильным и ни на что не способным. В чем причина? В слабости врожденных социальных инстинктов, говорит К. Крылов,  ибо в социальной сфере человек, как правило, руководствуется в большей степени инстинктами, а не разумом.
Мы – народ со слабыми социальными инстинктами. А коли они ослаблены, то перестают влиять на практическое поведение масс, что и наблюдается в России. Любой народ с нормальными социальными инстинктами безошибочно определяет,  что нужно, полезно и выгодно для  страны и в  два счета  заводит это  у себя. В России, практически лишенной социальных инстинктов, эпопея  внедрения какого-нибудь элементарного новшества может тянуться  десятилетиями, хотя  его нужность, полезность и выгодность   никем  не оспаривается, напротив, охотно признается.
То место, которое у других народов занимают социальные инстинкты, занято у нас  интеллектуальными конструкциями - так называемыми убеждениями, начиная от политических и кончая нравственными. И в этом, ясно, наша  слабость. Инстинктивное действие всегда точно, быстро и не вызывает сомнений, ведомый инстинктом народ действует «в едином порыве»,  «как один человек». Наш народ так не может. С другой стороны, в «социальной бездарности» -  генетическая сила России. Она обеспечивает огромную социальную пластичность (замечательно уловленную Бердяевым как «вечно бабье в русской душе»). Мы готовы понимать, обсуждать и принимать разные социальные идеи и превращать свою страну в полигон для экспериментов, чтобы осуществить, наконец, общественный идеал человечества – построить совершенное, основанное на разуме общество, с подлинными формами социальной жизни, с подлинной политикой и с подлинной экономикой, о котором столько говорили и писали мечтатели всех времен и народов.
Отдельные черты «общества разума и справедливости» уже видны. И эмоционально комфортная, причем не только для самих русских, русская дружба, и отношения в русских коллективах, основанные не столько на иерархии господства и подчинения, сколько на синхронизации усилий, резонансе умов и воль – все это существует уже сейчас. Россия проиграла другим странам в индустриальную эпоху,  фундамент которой составляли иерархически организованные корпорации и конвейерные технологии.  Наступающая сетевая, ноосферная эпоха, выдвигающая на передний край творчество малых групп и талантливых одиночек, - идеальная среда для русского ума и русского дела. Они становятся естественными – и решающими! – преимуществами России…
Поэтому хватит ломать шапку перед «цивилизованными странами», посыпать голову пеплом и рабски подражать чужим образцам, относя себя к варварским и отсталым племенам. «Эта страна», наверно, и в самом деле не может цивилизованной: в цивилизованной стране  к своей родине так не относятся, не говорят о ней с пренебрежением или, хуже того, с презрением. А вот Россия – страна цивилизованная, со своей собственной цивилизацией – древней, своеобычной  и мощной. И со своими цивилизационными особенностями – приятными и не очень. Склонность к самоуничижению, самобичеванию,  давняя черта России,    - не из числа приятных. Она описана еще в «Повести временных лет»: «Приидите править и володеть нами, ибо земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет…» Ура-патриотические историки упорно отвергали это место в летописи, насмерть  сражались со «смрадным духом норманизма», но ведь дух-то этот – вовсе не норманнский, а русский. Это ведь мы звали на княжение варягов, а не наоборот…
В эпоху ноосферы  необходимо распрощаться с психологией отсталости, второсортности, национальной несостоятельности и цивилизационного убожества. Ну, в самом-то  деле: мы образованны и умны, имеем превосходные интеллектуальные, научные, инженерные школы; мы создали могучую литературу и всеохватную, красивую, плодотворную философию; мы вооружены историческим опытом; мы понимаем происходящее в мире; наша лучшая молодежь  патриотична и готова трудиться на благо страны. Наконец, сама наша земля  - велика и обильна. Но…
Но порядка в ней нет – на протяжении тысячелетия или больше.  Но у нас почти фатально получается «как всегда», хотя желаем, понятно, «как лучше». Почему? В чем же дело?..

Работа для знающих


Отчего же   обычно выходит плохо? Потому, что делают  не так?  Да, оттого, что, как всегда,  воруют, халтурят  и прочее. Но не только. Главное, наверно, в том, что   делают не то. А почему?  Потому,  что не того хотят. А это, в свой черед, оттого, что не знают, чего хотеть. И потому ставят не настоящие цели, а ложные,  псевдоцели,  принимая по незнанию цивилизационной генетики второстепенные, третьестепенные, а то   и совершенно  ложные  проблемы за актуальные проблемы страны. Такой     абсолютно ложной проблемой и, следовательно, ложной целью было, например, уничтожение сложившейся системы управления страной под лозунгом «департизации» и «десоветизации» -  это означало обрыв связей, а   обрыв связей приводит к обеднению бытия, его примитивизации, тогда как подлинные реформы призваны обогащать его новыми благами.
Но! Сделать это можно только в развитии. Только развиваясь. И только при условии правильной постановки цели. А правильно поставленные цели всегда согласованы с потоком реальности. И  их,  что чрезвычайно важно,  не может быть много. Наоборот, их должно быть немного. Поток реальности, как показывают исследования постсовременной, или интегральной науки, на две трети не зависит – причем, абсолютно, категорически! – от деятельности человечества: от идеологических доктрин, организации экономики, личностных качеств президентов даже великих держав, составов кабинетов министров и всего того, что кажется нам ужасно важным, но  на самом деле ничтожно в сравнении с мощью космических сил. Влиять можно лишь на треть этого потока, и то при условии, что не идешь поперек течения жизни. Поэтому коридор, в котором разворачиваются реформы, достаточно узок. Поэтому вероятность ошибок, вызванных незнанием и непониманием, гораздо выше, чем может показаться. Поэтому, начиная любые преобразования в России, необходимо выяснить очень многое.
Во-первых, необходимо получить точные базовые данные по стране. К ним относятся, например, показатели численности населения, его возрастного и национального состава, его здоровья, вплоть до степени алкоголизации; экономические показатели – уровни благополучия, бедности, средний уровень,   количество денег на руках у населения, размер утечки капитала в целом и по годам; социально-экономические параметры -  уровень коррупции, уровень преступности, уровень криминализации власти, число криминальных организаций; социально-политические характеристики – число сторонников открытого общества, коммунизма, монархии, идеи особого пути России и многие-многие другие.
Во-вторых, не обойтись без гораздо более тонкой, но столь же достоверной информации о качестве жизни, природе и характере негативных факторов, действовавших в истории России, о доле и соотношении внутренних, внешних и планетарных факторов, влиявших на ее судьбу, и многих других, на первых взгляд, неочевидных, но, тем не менее, вполне ощутимых, конкретных вещах.
В-третьих, надо изучить  и обобщить разнообразные модели  неизбежно ожидающей страну настоящей     реформы,  проанализировать возможные пути развития, варианты последующего  перехода к устойчивому развитию.    Общие точки, точки пересечения  моделей, совпадения  маршрутов,  скорее всего, укажут на действительно насущные задачи, на ту область, где успех наиболее вероятен, иными словами, на то, чего  и в самом деле стоит хотеть.
В-четвертых, придется заняться вещами, процессами  и обстоятельствами, которые мы, возможно, и не хотим, однако попросту обязаны учесть. О них обычно не имеют никакого  представления ни наши «государственные мужи», ни   «политтехнологи» и их заказчики во власти, но тем хуже для них… вернее, для всех нас, для страны.
Что и говорить,  разобраться во всех этих вещах, ответить на все вопросы – а их будет очень много!  - совсем непросто.  А если честно - чрезвычайно сложно.  Но «раз-два взяли» здесь не получится. Решить эту невероятно трудоемкую задачу  на энтузиазме  тоже вряд ли удастся.    Она по силам только лучшим умам страны, собранным для мозговой атаки и вооруженным исследовательскими технологиями нового поколения, а главное – точным знанием.
Оно становится главной опорой, стержнем современного мира, мотором его развития. Чтобы построить «экономику знаний», «индустрию знаний», «общество знаний», надо очень много знать. Цена ошибок на этом пути высока, а избежать их позволит только знание. Мы не можем допустить очередного издевательского эксперимента вслепую  типа ваучерной приватизации. И вообще, не хватит ли экспериментов, пусть и ставящих высокие цели  наподобие построения идеального общества? Россия не раз превращала себя в экспериментальный полигон (и это тоже цивилизационная черта),  ставила на себе опыты по построению капитализма, социализма, коммунизма, снова капитализма, опробовала экспериментальные режимы и хозяйственные формы, переходила к экспериментальному быту,  вернее, к экспериментальному существованию…
В чем должны были убедить нас эксперименты, так это в том, что  сию генетическую особенность надо постараться по возможности приглушить. Лимит вивесекций в  России исчерпан. Цель эксперимента – получить ответ, рассеять туман неведения, добыть знание. Хотелось бы думать, что  Россия в результате  череды безоглядных и часто жестоких, кровавых   опытов  поняла хотя бы то,  что ни социализм, ни капитализм в любой упаковке нам не подходят, что нам  нужны новая социальная и экономическая аксиоматика, другой путь развития, иная эволюционная модель. Эксперимент – инструмент незнающего. Знающий не экспериментирует, а действует, опираясь на знание. Он делает именно то, что нужно, и именно   так, как нужно,  ибо знает, что и как.

Развитие – это наше


Работа для знающих – непростая работа. И, к тому же, долгая. Но цель можно определить и не дожидаясь ее окончания. Что это за цель? Мы ее уже обозначили: развитие. Развитие – это наше. И тоже генетическое.
Путем развития Россия шла последние 500 лет своей истории,   утверждает философ, историк, политолог, эксперт «Горбачев-Фонда» Валерий Соловей, автор нашумевшей книги  «Русская истории: новое прочтение». И не просто утверждает, но  приводит доказательства. «Развитие во всех смыслах и отношениях» — фирменная, скажем так, черта России,  великолепное достижение  страны и народа.  Здесь  и «относительно мирная колонизация огромных территорий, создание разветвленных структур высокой цивилизации и государственности; высокая (вплоть до 50-х годов XX века) демографическая динамика, успешная интеграция и ассимиляция других народов; формирование мощной и конкурентоспособной экономики, а также (в советскую эпоху) социального государства и массового общества, по потреблению и благосостоянию уступающего Западу, но превосходящего практически весь не-Запад; создание и массовое распространение “высокого” литературного языка, формирование полноценной и влиятельной национальной культуры. Несмотря на срывы и катаклизмы, страна становилась все сильнее, а каждое новое поколение русских жило дольше и лучше, чем предшествовавшие».
Поэтому «надо избавиться от полонившего нашу культуру гнетущего комплекса неполноценности и увидеть очевидное: история России — одна из самых успешных среди историй многих стран и народов, - пишет В. Соловей. -  Предвижу, что определение нашей истории как “успешной” вызовет непонимание даже среди русских патриотов, готовых считать ее героической, драматической, трагической, но никак не успешной. А ведь на протяжении последней полутысячи лет Россия являла одну из наиболее успешных в мировой истории стран». Гигантским, если не  главным достижением России, можно считать сохранение национальной независимости – в   отличие от почти всего неевропейского мира, оказавшегося в колониальной зависимости от Запада.  «Наводившая ужас на Европу Османская империя сжалась до Турции и оказалась в унизительной зависимости от Запада; фактически европейской полуколонией стал “желтый колосс” — Китай. Россия не только выстояла, но и успешно развивалась». Огромным достижением стало  также политическое и военное доминирование в Северной Евразии. «Значение России как военно-стратегического и геополитического фактора с начала XVIII века постоянно возрастало. Она стала главным театром военных действий и сыграла решающую роль в битвах за мировое господство, разворачивавшихся в XIX и XX веках (наполеоновские, Первая и Вторая  мировые войны)».
На исходе ХХ века развитие России прервалось.  Страна переживает  сегодня очевидный упадок, хотя внешние факторы и обстоятельства развития более благоприятны, чем, скажем, четыреста лет назад. Поэтому возврат на путь развития потребует серьезных усилий. Но прежде всего страну нужно, скажем так, встряхнуть. Разбудить. И даже, извините, пришпорить. России придется сбросить апатию. Может быть, нам надо просто… проснуться.  И взяться, наконец,   за дело.
Насколько можно судить, идея развития, с одной стороны,   ни у кого не вызывает аллергии, с другой,  никто не пытался ее присвоить,  объявить собственностью какой-то партии, группы, политической силы.  Никто не заявлял о своем принципиальном неприятии развития, несогласных с ним  не нашлось ни среди политиков, ни среди чиновников, ни среди бизнесменов, ни среди промышленников, ни среди военных и  силовиков, ни среди ученых, ни среди деятелей культуры и искусства, ни среди рабочих и крестьян, ни среди пенсионеров и студентов. Системно мыслящие ученые, экономисты, политики, да просто  все серьезные, ответственные, здравомыслящие люди понимают, что без развития не может быть безопасности государства, сохранения народа, что государство, общество, личность могут существовать  только в условиях развития. Идея развития – единственная идея, в отношении которой в обществе наблюдается консенсус, причем, пожалуй, естественный, а не  показной. Это понятно: ведь развитие органично для России.
Вернувшись на путь развития, Россия станет развивающейся страной. И этого не надо пугаться -   речь не о клейме третьесортности и патологической отсталости.  Мы будем понимать под этим термином не совсем то, что понимается в современном мире, стандарты восприятия и оценок в котором задают идеологи «золотого миллиарда». Развивающаяся страна – это не страна  «третьего мира», погрязшая в нищете и болезнях. Развивающаяся страна  - это страна, идущая по пути развития всех сфер жизни, всех планов существования, вот и все. В этом смысле к развивающимся странам следует отнести и США, и Францию, и Китай, и Иран, и Казахстан, и Белоруссию, и все те страны, которые называют себя цивилизованными и являются ими по критериям уровня и качества жизни.   Такой развивающейся страной может и обязана стать Россия.  Причем, не просто развивающейся, а устойчиво развивающейся страной. То есть сознательно, целенаправленно эволюционирующей. Ведь устойчивое развитие – это управляемая эволюция.

Наследие космизма


Развивая, совершенствуй, - гласит космический закон развития. Россия, чуткое космическое ухо Земли, ближе к Беспредельности, чем остальные страны. Наше первенство в космических полетах – не случайность. Это знак предопределенности. Выход в космос  потребовал гигантского напряжения сил и стоил огромных денег. Другие, по трезвому расчету, потратили бы их на земные дела, на материальные заботы, на благосостояние. Мы, повинуясь  иррациональному зову, взялись мостить дорогу в небо, считая это чуть ли не национальным предназначением.   Чуть ли не национальным пророком стал у нас  скромный учитель из Калуги, предложивший едва ли не стратегический план прорыва:  «Человечество не останется вечно на Земле, но в погоне за светом и пространством сначала робко проникнет за пределы атмосферы, а потом завоюет себе все околосолнечное пространство».
Однако К.Э. Циолковский отнюдь не только  чудаковатый мечтатель, не только «отец космонавтики»,  придумавший  использовать для передвижения в безвоздушной пространстве ракеты. Он  философ единственной в своем роде космической философской школы планеты – русского космизма.  И для философа-космиста Циолковского характерна активная приверженность эволюционной идее. Он убежден в восходящем  развитии мира и самой природы человека, разум и сущностные силы которого становятся сознательным орудием такого восхождения.
Управляемое развитие, или активная эволюция – коренная идея русского космизма, уникального направления научно-философской мысли,  зародившегося в России в середине ХIХ века и широко развернувшегося в ХХ столетии.   Активная  эволюция должна сыграть решающую роль  в исторически неизбежном переходе от биосферы к ноосфере: собственно, она   определяет новый сознательный этап развития мира, когда человечество  направляет его ход в ту сторону, в какую повелевает разум и нравственное чувство.
Эти идеи разделяли в России  представители точного знания, известные, признанные в академической среде ученые. Первый русский физик-теоретик, профессор Московского университета Н.А. Умов разрабатывал  концепцию «силы развития», направляющей все живое, в согласии с антиэнтропийной сущностью жизни,  ко все большему совершенствованию сознания. (Умов даже предлагал ввести третий, «антиэнтропийный» закон термодинамики, приложимый к области жизни и сознания.)
Призыв Н.А. Умова к творческой регуляции эволюционного процесса находил отклик в России. «Философия общего дела» Н.Ф. Федорова открывала перед человечеством невиданные дали, звала к титанической работе: «В регуляции же, в управлении силами самой природы    и заключается  то великое дело, которое может  и должно стать общим». Признав умовскую внутреннюю направленность природной эволюции  в сторону все большего усложнения и, наконец, появления сознания, Федоров приходит к мысли, что цель человечества -  всеобщим познанием, трудом и опытом овладеть стихийными, слепыми силами вне и внутри себя, выйти в космос для его активного освоения и преображения, обрести новый, бессмертный  космический статус бытия. Сознательное управление эволюцией, согласно Федорову, состоит в последовательной цепочке задач: регулирование «метеорических», космических явлений; превращение стихийно-разрушительного хода  природных сил в осознанно направленный: создание нового типа организации общества – «психократии» на основе  сыновнего, родственного сознания; работа над преодолением смерти, преображением физической природы человека…
Интересно, что почти одновременно с Федоровым его современник, знаменитый драматург А.В. Сухово-Кобылин попытался обосновать будущее космическое действие человечества. Более 20 лет он отдал философскому синтезу эволюционного учения Дарвина и диалектики Гегеля. На смену  нынешней земной (теллурической)  стадии развития придут солярная (солнечная), когда земляне расселятся в околосолнечном пространстве, и сидерическая (звездная), предполагающая проникновение в глубины космоса и их освоение, однако  такое будущее возможно лишь при колоссальном эволюционном прогрессе человечества.
Теория ноосферы – под различными словесными обличьями – является неотъемлемой принадлежностью круга идей философов-космистов. Почти одновременно с Эдуардом Леруа, который ввел в обиход сам  термин «ноосфера»,   близкое понятие  предлагал П.А. Флоренский. В письме к В.И. Вернадскому он высказал мысль  «о существовании в биосфере или, может быть, на биосфере, того, что можно было бы назвать пневматосферой». У Федорова «регуляция природы», выполняемая «существами разумными и нравственными, трудящимися в совокупности для общего дела», представляет собой  принципиально новую ступень эволюции. У С.Н. Булгакова в «Философии хозяйства» утверждается, что «хозяйственный труд есть  уже как бы новая сила природы, новый мирообразующий космогонический     фактор», что «эпоха хозяйства есть столь же характерная и определяющая эпоха в истории Земли, а через нее и в истории космоса…» 
Больше других сделал для объективного изучения складывающейся реальности ноосферы В.И. Вернадский. В ХХ веке, по его мысли, возникли серьезные материальные факторы  перехода к новой эпохе.
Во-первых, человечество  стало вселенским, то есть полностью подчинило интересам людского рода биосферу. Вся Земля не просто преобразована и заселена до самых труднодоступных мест, но человек проник во все стихии – землю, воду, воздух (а сейчас осваивается в околоземном пространстве).
Во-вторых, решающим фактором для создания ноосферы, по мысли Вернадского, может быть единство человечества. Это фактор не политический, не социальный, не экономический и не нравственный, а природный: «биологически это выражается в выявлении в геологическом процессе всех людей как единого целого по отношению к остальному живому населению планеты». Стихийное, природное явление пробивает себе путь, несмотря на все объективные социальные и межнациональные противоречия и конфликты. Единство человечества во многом стало «двигателем жизни и быта народных масс и задачей государственных образований». Созидается общечеловеческая культура, возникают сходные формы научной, технической, бытовой цивилизации. (И этот  процесс, видимо, набирает силу.  По  наблюдениям этнологов,   современная городская культура, в которой живет подавляющее большинство населения России, представляет собой «периферийный вариант обобщенного стандарта городской общеевропейской культуры». Это общемировая, а не  только отечественная тенденция. Судя же  по современной молодежной культуре, любые национальные остатки в культуре новых русских поколений  вскоре полностью исчезнут.) Самые отдаленные  уголки планеты объединены быстрыми средствами передвижения, линиями связи (а теперь и Интернетом – всемирной информационной сетью).
Третьим фактором Вернадский  считал вовлечение в общественную, историческую жизнь все больших масс людей, получающих реальную возможность  сознательного влияния на ход государственных и общественных дел.
Наконец, четвертый фактор – рост науки, превращение научного знания в мощную «геологическую силу», главную силу создания ноосферы: ведь научная  мысль – такое же закономерно неизбежное явление, возникшее в ходе эволюции живого вещества, как и человеческий разум. Поскольку эволюция усиливала и оттачивала разум, то прирастала и мощь сферы разума – ноосферы. Ноосферный вектор избран самой эволюцией, а раз  так, то нравственной, более того, объективной обязанностью человека является соответствие этому вектору. 
Русский космизм утверждал необходимость активного сотрудничества с   эволюцией в деле становления ноосферы.  Для вхождения в ноосферную реальность  нужна стратегия, говоря языком Н.Ф. Федорова, глобальная стратегия «общего дела». О ней же – с поправкой на понятийный аппарат эпохи – говорил в конце ХХ века академик Н.Н. Моисеев. А синонимом глобальной стратегии является устойчивое развитие, которое есть не что иное, как маршрут пути к эпохе ноосферы.

Обреченные на  свой путь


Можно утверждать, что устойчивое развитие – это русский космизм, учение Подолинского, Вернадского, Федорова, Умова, Циолковского, Соловьева, Бердяева, Флоренского, Булгакова, Чижевского, других блестящих умов и великих душ России,  поставленное современной российской школой (прежде всего в лице П.Г. Кузнецова, Б.Б. Большакова и О.Л. Кузнецова) на прочный научный фундамент. Современные исследования показали, что Земля является открытой, волновой, резонансно-синхронизированной, динамической системой, очень возможно – «идеальной машиной», подчиняющейся  универсальным законам природы. Поэтому рассматривать развитие государства, общества, политики, экономики, наук и искусств  в отрыве от этих законов некорректно, а с  точки зрения самих ученых – «принципиально недопустимо».
Развитие может быть устойчивым,  доказывают они, хотя обыкновенный здравый смысл нашептывает, что развитие, то есть, движение, нарушает состояние устойчивости, а то, что устойчиво, не движется, и оттого тут, как говорится, «или-или». Но здравый смыл  здесь не подсказчик, ибо  устойчивость развития понимается   в контексте общих законов природы.  И за примерами далеко ходить не надо. Пример – вся человеческая история: ведь исторический процесс не прерывается, двигаясь   при этом от прошлого к будущему, то есть изменяясь и развиваясь. Другой пример – сама жизнь, жизнь как космопланетарный процесс: она демонстрирует удивительную способность сохранять развитие. Значит, застой противоречит законам жизни, общему закону природы. Значит, возобновив развитие, Россия вновь вольется в магистральный естественно-исторический процесс, в поток космической реальности.
Делая шаги вперед, наследники космистов бережно сохраняют философскую сердцевину учения, его неповторимый пафос, его деятельный настрой (устойчивое развитие видится активной, управляемой эволюцией).  Сохраняется наша приверженность «общему делу», почти генетический интернационализм. «Общей», планетарной (и одновременно национальной) мыслится необходимая России цель – не равная, конечно, грандиозным замыслам космистов, однако все-таки соизмеримая с ними.
Можно буквально сквозь мелкое сито просеять западное интеллектуальное наследие, но так и не обнаружить в нем чего-то похожего на идею активного сотрудничества с эволюцией, тем более, на идею «общего дела». Это естественно: умственная культура России и Запада различна. Подчас различие просто бьет в глаза, иной раз оно   заметно не сразу, потому что заключено в чрезвычайно тонких моментах, в ускользающих от восприятия нюансах.  Вспомним И.А. Ильина:  касаясь волевой  и умственной  культуры католиков, он говорил, что она «выросла исторически из преобладания воли над сердцем, анализа над созерцанием, рассудка во всей его практической трезвости над совестью, власти и принуждения над свободой», а  у нас  «соотношение этих сил является обратным». Или: даже беглое знакомство с трактатами идеолога протестантского капитализма М. Вебера и идеолога  «космического хозяйства» С.Н. Булгакова показывает резкое различие  между ними в подходах и в языке.
За полтора – без малого – столетия вопрос Рогожина из «Идиота» Достоевского («Ну, буду я на бархате сидеть, а дальше что?»), оказывается, не потерял  злободневности. В феврале 2007 года социологи Левада-центра и Евросоюза провели опрос  с целью выяснить, что же такое, наконец, эти несносные русские. Считают они себя европейцами или нет? Так вот, 71 процент опрошенных заявили, что не считают, три четверти из них мыслят Россию «особым государством» и не разделяют так называемые «европейские ценности». Они полагают, что у России свой путь, и этот путь – не в капитализм.
Экстраполировав ответы  респондентов на всю народную толщу, социологи пришли к выводу, что большинство не принимает в качестве  базовых ценностей «демократию и рынок» и убеждено, что в России они должны быть трансформированы «под нас». Ведь «у нас вся культура – иная, своя, и притом потому, что у нас иной, особый духовный уклад, - писал И.А. Ильин. – У нас совсем иные храмы, иное богослужение, иная доброта, иная храбрость, иной семейный уклад; у нас совсем другая литература, другая музыка, театр, живопись, танец; не такая наука, не такая медицина, не такой суд, не такое отношение к преступлению, не такое чувство ранга, не такое отношение к нашим героям, гениям и царям».
Вот и наша национальная философия – русский космизм – иная, чем западная. В ней ясен активный элемент (активная помощь эволюции), но нет элемента волевого. Космизм не навязывает свое понимание, свою волю, не претендует на власть, не ломает «под себя». Он  угадывает, прозревает и -  подстраивается. Но подо что? Под вектор вселенской эволюции! Он  органически вписывается. Но куда? В поток космической реальности! Наследующая космизму концепция устойчивого развития согласована с этим потоком. Устойчивое развитие, в понимании российской школы, - это эволюционная работа, опирающаяся на знание природных закономерностей и умение использовать природные механизмы.

Двуединый проект


К этим последним, по-видимому, нужно отнести и цивилизационные, наследственные механизмы, действующие в пространстве и времени России. Вот еще один из них – механизм, по которому нация, страна останавливают свой взгляд   на  масштабных, планетарного уровня  проектах. Именно такие проекты интересуют нас более других, без обычного внедренческого скрежета принимаются к воплощению  и удаются нам лучше всех прочих. Именно поэтому  мы первыми вышли в Космос, но так и не сумели сделать приличный автомобиль, приличный телевизор и приличную стиральную машину. 
Примеров таких проектов в российской и советской истории предостаточно.  Гигантское территориальное расширение за счет присоединения Сибири, а затем и Средней Азии; рывок  вдогонку Европе, осуществленный Петром; социалистическая индустриализация… А космический и атомный проекты? А энергетический, позволивший накрыть единой электрической сетью  шестую часть суши? А геологический, результатом которого стало создание одной из трех мощнейших геологий мира и, главное, превращение СССР в ведущую сырьевую державу?...
Подобный модернизационный  проект, одновременно национальный и планетарный, имеющий две взаимосвязанные, взаимно дополняющие друг друга цели – преобразования внутри страны и общемировые преобразования – нужен нам и сегодня.  Пример? Ну что ж, таким проектом  может быть выработка глобальной стратегии вхождения в ноосферную реальность. О  ее необходимости писал в конце ХХ века эволюционист и  эколог академик Н.Н. Моисеев. Самая насущная задача для коллективного  интеллекта человечества,  полагал он, -  разработка «новой экологической доктрины» или «оптимальной стратегии эволюции». Ну, а ее «домашней» частью, внутренней половиной,  собственно российским маршрутом движения в  сторону ноосферной цивилизации   должен стать конкретный проект   устойчивого развития.
«Есть все основания думать, - писал   Моисеев, -  что близки к исчерпанию возможности любых современных цивилизаций… и соответствующих им "миропониманий потребителей природных богатств". А может быть, уже и исчерпаны: стремление к властвованию на основе представления о безграничной неисчерпаемости природных ресурсов привело человечество на грань катастрофы.
Это означает не только то, что новый экологический кризис общепланетарного масштаба неизбежен, но и то, что человечество стоит перед неизбежной цивилизационной перестройкой — перестройкой всех привычных нам начал. По-видимому, и менталитет человека, и многие характеристики его психической конституции уже не соответствуют новым условиям его жизни и должны быть изменены. Точнее, преодолены соответствующим воспитанием.
Значит, стихии развития должна быть противопоставлена некая общая для человечества разумная СТРАТЕГИЯ.     Вот почему единственной альтернативой действию стихийных сил, если угодно, "общепланетарного рынка" я вижу разумное целенаправленное развитие планетарного общества…»
По мысли Моиссева, цивилизационная перестройка на основе разумной общепланетарной стратегии должна начинаться   без промедления и включать:  
«1. Изучение некой "идеальной ситуации", которая при современном уровне техники способна обеспечить режим совместного развития биосферы и человека. 2. Разработку вариантов СТРАТЕГИИ и их анализ с позиций реализуемости. 3. Анализ возможных общественных устройств, спо¬собных реализовать СТРАТЕГИЮ. 4. Построение основ новой политэкономии. 5. Просвещение общества…
Наряду с изучением и решением этих общих проблем, не дожидаясь получения более или менее законченного результата, надо инициировать очень будничную работу. Прежде всего:
1. Разрабатывать варианты технологического перевооружения производительных сил.
2.    Анализировать современную модернизационную волну, ее перспективы и оценивать возможные реакции тех или иных цивилизаций.
3.    Резко усилить роль государственного начала в управлении рыночной экономикой».
Кто, кроме нас, способен с энтузиазмом взяться за такое дело как за собственное, кровное? Пожалуй, никто. А для нас оно естественно, генетически предопределено. Потому что, как определил Бердяев, русский человек не самодовлеющ. В каком-то смысле он не самодостаточен, ибо органически  ощущает себя  частицей огромного целого, неизмеримо большего, чем семья, коллектив, община, даже большего, чем страна. Принадлежа к этим общностям на «дольнем» уровне, на «горнем» он принадлежит всем миру, космосу. Выражением этого мироощущения и стала философия русского космизма. Соборное сознание космоцентрично. Оно наиболее подготовлено к вхождению в ноосферу. Поэтому-то самые продвинутые современные мыслители, скажем, Хосе Аргуэльес, и утверждают, что Россия   серьезно опережает по духовному развитию другие страны и больше всех готова к ноосферной фазе эволюции.
Это будет наш мир. Словно созданный для России. Россия не призвана к благополучию. Она призвана к какой-то другой жизни. Шанс построить ее существует. Свидетельство тому, как ни покажется парадоксальным,  - нынешний кризис.   Однако все закономерно.   Ведь предназначение породившего  кризис пассионарного  толчка вовсе не в том, чтобы  сломать старое. Это попутная,  подчиненная задача. Главное -  дать импульс для нового витка развития.

2008-2009