РЕФОРМЫ  И  АНТИРЕФОРМЫ


ВСЕМУ СВОЙ ДЕНЬ

Жарким утром 22 июня 1985 года во внутреннем дворике здания по улице Огарева, 5 степенно прогуливались мужчины в строгих костюмах. То был цвет Минприбора - начальники Всесоюзных промышленных объединений, управлений, отделов, директора крупнейших предприятий отрасли. Незадолго до десяти они потянулись в зал заседаний коллегии. Ровно в десять туда вошел министр Шкабардня, поздоровался и сказал:
- Пошел десятый день после совещания в ЦК КПСС.
Зал замер: эти слова прозвучали будто начало фронтовой сводки.
Совещание в ЦК КПСС  по вопросам ускорения научно-технического прогресса, проходившее в июне 1985 года, теперь воспринимается как рядовое событие начала перестройки. Оно уже заслонено от нас и съездом, и последующими пленумами, и партконференцией. Но тогда,  три с половиной года назад, оно произвело оглушающее впечатление... Помню, вечером второго дня позвонил домой одному из участников, директору московского института. "Блеск!" - выдохнул он и принялся взахлеб рассказывать. По тому, как  то приближался, то отдалялся голос в трубке, чувствовалось: профессору не сидится на месте, он готов на ночь глядя лететь в свой НИИ и работать, работать, работать...
Наступали новые времена. Они требовали действий. Перемен. Реформ.
Программу неотложных реформ в Минприборе на десятый день после совещания и изложил расширенной коллегии министр. Упразднить Всесоюзные промышленные объединения, то есть перейти с трехзвенной на двухзвенную схему управления - раз. Руководить низовыми звеньями напрямую из центрального аппарата министерства - два. Укрупнить производственные и научно-производственные объединения - три.

Дубна, ОИЯИ. С директором Института академиком А.Н. Сисакяном и Генеральным директором Национального ядерного центра Казахстана К.К. Кадыржановым


Этo, казалось, была не просто коллегия, а боевой совет в штабе армии, перед дальним походом. Не обсуждение мероприятий - мозговой штурм. На трибуну рвались с идеями наперевес. Их подхватывали, развивали, углубляли, шлифовали... Или отвергали - на лету. Зал приветствовал острое слово. Зал насмешливо гудел, если дорвавшийся вдруг принимался бубнить по бумажке давно изжеванное. "Раньше, когда у нас были ВПО", - обмолвился один из директоров, и зал освобожденно рассмеялся... В первом ряду, на своих привычных местах, сидели шестнадцать начальников Всесоюзных промышленных объединений. Они тоже смеялись. Каждый из них, еще командовавший тремя десятками предприятий, уже мог считать себя "бывшим". Черту эпохе ВПО коллегия подводила без колебаний. Казалось, наконец-то найдена панацея от всех экономических бед.
Состояние, близкое к эйфории, продержалось в Минприборе еще с неделю. Хозяева достаточно значительных кабинетов, которые я тогда посетил, были бодры. В правильности избранного курса никто не сомневался. Вернее, почти никто. Скептики попадались – как без них?.. Например, тогдашний начальник планово-экономического управления, а ныне заместитель министра В. Пушняк. «Только перестройкой управления проблему не решим, - предостерегал он. – Нужно привести в заинтересованность нижнее звено». 
Скептиком предстал и Альгис Чуплинскас, директор крупного объединения "Сигма" из Вильнюса. Корректный и подтянутый, словно настоящий  европеец, он  еще на коллегии отмеривал спокойные слова, остужал разгоряченный зал:
- В ВПО вопросы зависают на годы. Опыт показал, что при двухзвенной системе оперативность управления выше. Это хорошо видно на примере нашего министерства. Следовательно, ВПО должны уйти с арены. Но, - тут Чуплинскас сделал паузу, - но! Нам говорят: из 358 объектов управления останется в два раза меньше – 177 крупных объединений. И это решает проблему. Ерунда! Какие права дадут предприятиям - вот главный вопрос. Спустить права вниз - значит, отобрать их у кого-то наверху. А отобрать права - значит, сделать ненужной должность. Кто на это coгласится? Слышал  ли кто-нибудь, чтобы министерский работник, занимающийся бесполезным делом, заявил: сократите меня, я не нужен? - Чуплинскас подождал ответа, не дождался и ответил сам: - Никто! Напротив, каждому пустяку стараются придать архиважный вид, лишь бы оправдать свое существование.
Тон речам собратьев-директоров прибалт Альгис не задал. Да и не мог задать. Он греб против течения, говорил вещи, по тем временам все еще рискованные, и его не услышали. Вспомним весну и лето 85-го. Чего мы жаждали? Разоблачений. И ими запестрели газеты. Застойное зло персонифицировалось в лицах, и министров, секретарей обкомов к всеобщему восторгу отправляли на пенсию - кого просто так, кого "по состоянию здоровья". Беспощадная смена кадров представлялась дорогой к добру.  Зло коренилось в окаменевших управленческих структурах, их предстояло сломать, и масса "командиров производства» из особой породы советских "хозяйственников",  приученных не думать, а выполнять без рассуждений, управленчески, экономически, политически неграмотная масса  ухватила одно: если ВПО, как говорят наверху,  превратились в диспетчерские по выколачиванию плана, в непроницаемые барьеры на пути идей, в глухие заборы, перегородившие отрасль, то долой ВПО, и наука сольется с производством, и пойдет семимильными шагами технический прогресс!..
Как ни парадоксально,  не меньшим, чем Чуплинскас, скептиком, оказался и сам министр М.С. Шкабардня. Цитирую его статью, напечатанную в «Социалистической индустрии» 19 июля 1985 года:
«Мы ожидаем, что переход на двухзвенную систему позволит повысить оперативность в управлении объединениями и предприятиями, усилить обратные связи, сократить сроки доведения плановых заданий, создаст предпосылки для расширения их хозяйственное самостоятельности.
О расширении прав объединений и предприятий в последнее время много говорят и пишут. Переход к двухзвенной структуре не просто обостряет эту проблему, но объективно подводит к необходимости ее незамедлительного решения... Если мы не распеленаем нижнее звено, не освободим его от бесчисленных ограничений и показателей, то вся наша реорганизация не только не даст эффекта, но и может привести к отрицательным последствиям".

Министр как в воду глядел. Ждать себя отрицательные последствия "двухзвенки при одновременном укрупнении" не заставили. Какими средствами она насаждалась, посмотрим хотя бы на примере ленинградского весового завода «Гocмeтp».
Завод нельзя назвать гигантом приборостроения. Здесь работает всего полторы тысячи человек. Но мал золотник, да дорог: это старое, с традициями, с уникальными кадрами, единственное в стране самое большое и самое передовое в СЗВе предприятие по выпуску лабораторных весов. Потребность в них Госснаб определяет почти в 80 тысяч штук в год. "Госметр" способен дать на 50 тысяч штук меньше. Рынок бездонен. Разовыx заказов - на пятилетку вперед. Часть дефицита покрывается экспортом из ФРГ и Швейцарии, но при таком раскладе пощады от капиталистов ждать, конечно, не приходится, экспорт влетает в хорошую валютную копейку.
Качественная сторона выглядит не лучше. Мы сушественно отстаем от зарубежных законодателей мод в точности приборов, особенно электронных.  В классе механических разрыв терпимее, но эти весы - вчерашний день. С 1990 года согласно решению Госстандарта пользоваться ими запрещается.
С таким положением в Минприборе нe мирились. Оттуда год за годом  поступали указания резко прибавить. Но всякий завод имеет предел возможностей. "Госметр" к нему  подошел. Чтобы прибавить, да и то не резко,  а постепенно, необходимо было создавать научный и производственный задел, модернизировать аварийные цеха постройки начала века и строить новые, приобретать современное оборудование, готовить смену состарившимся ветеранам, вводит жилье. И  не вчера -  позавчера.
Но - опоздали. Строить, готовить, вводить. И, вместо  того, чтобы "распеленать", подвели "Госметр" под укрупнение. Лишили cамостоятельности и включили в ленинградское ПО Вибратор". Головной завод /собственно "Вибратор"/ выпускает совсем другие вещи: щитовые электроприборы. На них специализируется и НИИ, третий член объединения. Весы тамошние ученые видят разве что в магазине и относятся к ним свысока: подумаешь, премудрость!
Да, премудрость. Погрешность весов второго класса - два миллиграмма на килограмм.  Точное приборостроение.  Отсюда уровень технологии, квалификации людей, культуры производства. Насколько он  высок по мировым стандартам - вопрос другой. Важно, что на "Геометре" он выше, чем па головном заводе. В общем, включили  МТС в состав конюшни...
Последнее сравнение, может, и грубоватое, зато наглядное, при надлежит мастеру участка упаковки В.Данилову. "Вы бабуль моих спросите! - злился мастер. - Грузчика любого! Вам все скажут:  глупость это объединение!" Верно, тот случай, когда формальная целостность юридически закреплена, а единого организма нет: нервные системы обособлены, кровеносные не срастаются, правая рука не знает, что делает левая…
"Госметр" оказался в объединении не рукой и даже не ногой,  в мизинцем на левой ноге. Не случайно до кампании укрупнения в  министерстве  никто и не помышлял о слиянии столь разных предприятий, не связанных ни кооперацией, ни направленностью. Научный задел по-прежнему обеспечивали 70 человек СКБ "Госметра", хотя официально считалось, что под весостроение подведена солидная научная база в лице ВНИИ электроизмерительных приборов.   Подотрасль  проиграла в экономике.  "Госметр" невольно стал покрывать долги "Вибратора" и, зарабатывая прибыль, не мог пустить ее на техническое перевооружение, необходимое для форсирования выпуска электронных весов.  И в социальной сфере весостроители проиграли. "Госметру" перепадали одна-две квартиры в год, больше объединение дать не в состоянии.
А чего стоила битва за  собственный медпункт /его сперва централизовали, потом децентрализовали/, за собственный автобус, едва не подвергшийся обобществлению! А нашествие проверяющих с головного завода - кто где сидит да сколько получает?.. Но список обид я опускаю. Главное, перестройка обернулась для коллектива "Госметра" теневой стороной.  Хотя ВПО, промежуточное звено управления, упразднили, для "Госметра" оно тут же возродилось в виде  администрации "Вибратора".
Похожая история, только масштабами покрупнее, случилась в Чебоксарах. Территории заводов "Промприбор" и "Электроприбор" разделял лишь забор. Его убрали, и вместе с ним исчез с лица земли "Промприбор", зато поглотивший его "Электроприбор" разросся до производственного объединения. Вроде все тот же "прибор", да не тот - приборы-то принципиально разные. Влили во вновь образованное объединение и специальное конструкторское бюро систем промышленной автоматики вместе с заводом электрических исполнительных механизмов. СКБ ПА существовало почти 30 лет, считалось головной организацией по комплектным средствам управления котлами, снабжало разработками семь заводов, в нем работало больше 400 человек, особых претензий к которым не было. Укрупнение породило бесконечные преобразования, начались раздоры между насильно сведенными под общую крышу членами объединения, так что развивать собственные уникальные направления стало невозможно, люди побежали…
Именно так в Минприборе и делали 117 объектов управления из 358. Конечно, структурная ломка процесс неизбежно болезненный, и эту боль надо перетерпеть ради, так сказать, благой цели. Но этой цели «двухзвенка при одновременном  укрупнении» не достигла. Без околичностей говоря, она провалилась. Не касаясь уже элементарной нелепости слияния разнородных предприятий, даже объединяя  однородные, те, что могли бы конкурировать между собой, укрепляли монопольную власть производителя над потребителем. Монополист же, как известно, ускорять технический прогресс не склонен. И это монополист натуральный, западный. Что же говорить про нашего, социалистического, опутанного циркулярами, приседающего от окриков?..
Факт провала, хотя и не прямо, министр М.С. Шкабардня признал:
«Уже весь прошлый год мы действовали практически по двухзвенной системе… Не могу сказать, что мы уже достигли каких-то выдающихся высот, но сделали немало. Укрепили предприятия, создали объединения, нам для этого дали определенную свободу.
Проработали на самофинансировании пять месяцев  и поняли, что эта система очень чувствительна к различным непорядкам… Обобщая, можно сделать вывод, что система самофинансирования в практической жизни столкнулась по существу с прежними недостатками на ключевых направлениях, она их сильно обнажила».
Так говорил министр 9 июня 1987 года на совещании в ЦК КПСС по вопросам коренной перестройки управления экономикой.

Был на этом совещании и вильнюсский скептик Чуплинскас. И тоже выступал:
«Нужно категорически запретить мелочную опеку, стремление министерств заниматься мелкими оперативными вопросами. Это. Конечно, куда легче, чем решать крупные задачи. Многие работники ми-
нистерств нашли для себя в этом "кормушку". Выдумывают показатели и держатся. Например, завод для своего внутреннего передела льет деталь, организовал литье под давлением, готовит цветное литье. И тем нe менее нам планирует эту номенклатуру Госплан. Мы отчитываемся…"
Поднявшись на трибуну в Центральном Комитете партии, Чуплинскас вдруг оробел, засомневался и поддакнул говорившим до него, а листочки с собственными мыслями скомкал и сунул в карман. Жаль.  Ведь то, что он сказал, слабее того, что он мог бы сказать. Непростая все-таки штука гласность, нелегко дышать обжигающим воздухом государственных высот. Даже Чуплинскас со своим авторитетом, со своим отлитым в формулы мнением, которое выслушивают и которым дорожат, даже, он привычный к ответственным аудиториям,  вдруг оробел, застеснялся, засомневался – по рангу ли ему, директору, анализировать вопросы государственного масштаба? И взял мельче.
По счастью, листочки  Альгис Болеславович не выкинул. В них значилось вот что:
"Почему не удалась двухзвенка, почему поплыли министерства? Потому, что осталось много маломощных предприятий, требующих  опеки. Ее по инерции распространили на остальные. Желание поправить дело путем мелочной регламентации в действительности его погубило. Регламентация - это работа. Растет работа - растет аппарат. Растет аппарат - растет централизация...
Очередную панацею, защиту от всех неприятностей предприятия ищут в будущем законе. Не знаю, насколько нужно торопиться с его принятием. По мнению многих специалистов, проект имеет серьезные недоработки. Отсутствует последовательность в том, что касается хозяйственной самостоятельности предприятий. В одних статьях вроде бы даются права, а в последующих ограничиваются - в них сквозит старый порядок...
Так что же делать дальше? Укрупнять нижние звенья, объединения, скажем, до 30-40 тысяч работающих, сделать их  по возможности максимально замкнутыми, даже территориально, экономически самостоятельными, технологически комплексными…Уменьшить министерства, их функции – связь с правительством, с академической наукой, межотраслевые связи…»
Заканчивались тезисы Чуплинскаса знаменательной фразой: «Перестройку многие понимают как побуждение к труду».

Ровно через два года после памятной коллегии   Минприбора, 22 июня 1987 года я вошел в вильнюсский кабинет Чуплинскаса.
До Пленума ЦК КПСС, ожиданием которого жила страна, оставалось три дня.
-Я приглашен, - сказал  Альгис Болеславович. - Вылетаю послезавтра.
-Чего ждете?
-Кардинальных решений.  Не частных, а общих. За два года много
изменилось.
Да, эти два года учили нас системности мышления. Понадобилось два года, чтобы понять: чума и холера  нашей экономики – невосприимчивость к новой технике и пренебрежение к потребителю – недуги застарелые, тяжелые, и порок не в  отдельном лишнем звене вроде ВПО, а во всей громадной административной надстройке, порожденной затратным хозяйственным механизмом. Конечно, и два года назад были люди, которые это понимали. Чуплинскас, например, понимал, он видел дальше многих, оттого и говорил вещи, по тем временам рискованные. Его не услышали. Вернее, кто-то не хотел услышать, кто-то не мог. Тогда Чуплинскас  со своими сомнениями, со своей иронией выглядел скептиком.  И оказался прав. Теперь у него хватает единомышленников. Сегодня в адрес различных «аппаратов» и «аппаратчиков»  раздаются обвинения гораздо более резкие. Но суть, повторю, не в резкости -  в системности суждений, входящей постепенно в наш умственный обиход.
Альгису Болеславовичу к системности не привыкать. Но даже его -  «культурного хозяина», «европейца», «аналитика», «стратега», как называют Чуплинскаса  в Вильнюсе и в Москве -  в преддверии Пленума одолевают сомнения.
- Раскрутить токую махину! - Чуплинскас задумчиво  вертит в пальцах очки. - Это удастся сделать только через интересы.
- Но в чем не они выражаются? Конкретно?
-Конкретно?..Взять нынешний хозрасчет. Он, конечно, вставлен в рамки, нас, разумеется, грабят - так составлены нормативы на пятилетку. Но даже установленных отчислений нам хватает с лихвой. Деньги некуда вкладывать. Не можем, например, строить жилье. Есть у коллектива интерес? Нет.  А у человека? Рабочие приветствуют хозрасчет, особенно кои да их поощряют за экономию материалов. Они одного хотят - быстрых практических сдвигов в социальной сфере. Быт, услуги, качественные товары, квартиры. Вот вам и конкретно возможность реализации заработанных средств.
- Получается, Альгис Болеславович, заколдованный круг. Чтобы включались интересы, нужны товары - хорошие и разные. Чтобы выпускать их в достаточном количестве, нужно по-человечески трудиться,  а для этого должны сначала заработать интересы.
-Необходимо стартовое ускорение, которое создаст необходимый  задел. Поэтому надо работать напряженнее, интенсивнее.
-Знаете, подобного рецепта я от вас не ожидал. Это же голый лозунг!
-Если изгнать уравниловку, если платить по мозги, если добиться того, чтобы ценить каждую голову, каждые руки, чтобы был виден каждый лентяй,  то не лозунг.
-Допустим. Но, чтобы платить по мозгам, опять-таки требуются деньги, а их сперва необходимо заработать. Проблема задела остается открытой.
-Коллективы, перешедшие на хозрасчет, этот задел в принципе создали. Хозрасчетный приварок сжирают паразитные  шестеренки хозяйственного механизма. Их невероятное количество. Смотрите: предприятию можно предъявить  150 видов штрафных санкций. Штрафы сыплются дождем, и  нет недостатка в людях, которые их выписывают! На "Сигме" бывает 50-60 проверок в год. Контролем занято огромно число "специалистов."Они всячески доказывают свою значимость, придираются, сводят счеты, и в то же время шагу не ступят без указаний сверху, поминутно заглядываю в инструкции. Вот бы в порядке эксперимента на год прекратить все проверки! Ну чего мы боимся - естественного функционирования экономики?..
24 июня 1987 года Чуплинскас улетел в Москву на Пленум, а вечером 25-г после первого дня работы, позвонил:
-Доклад очень впечатлительный /он так и сказал - "впечатлительный"/. Зажигательно, с огнем. По сути?  Есть желание устранить министерства от оперативного управления, есть желание изменить функции Госплана, Госснаба. Желание - это прекрасно. Но революционных сдвигов нет. Все движется очень медленно, туго, противоречиво. Впечатление - много недоработок. Куда идти - ясно. Как - не ясно.
Но надежды остаются. Надо браться за нижнее звено. Если на предприятие будет работать надстройка - будет толк. Если наверху будут по-прежнему считать, что предприятие существует для того, чтобы существовали министерства и ведомства - толку не будет.
И еще Чупланскас предупредил, что вослед Закону ожидаются «документы 12 наименований», как раз и уточняющие функции Госплана, Госснаба, министерств, ведомств и прочих центральных органов в новыx условиях хозяйствования. Он-то предупредил, да я  не очень прислушался, и, как выяснилось довольно скоро, не один я. И, как обнаружилось, очень и очень напрасно.

"...Наш  теперешний быт соединяет в себе в поразительной степени черты отчаянно смелого с робостью мысли перед стлан мельчайшими изменениями."
Это слова из последней статьи Ленина «Лучше меньше, да лучше» продиктованной в конце февраля 1923 года. И как все позднее ленинское, они точно про нас.
Если базой радикальной экономической реформы является Закон о предприятии /"отчаянно смелое"/, то все остальное документа обеспечивающие реформу /"мельчайшие изменения"/ должны, по крайней мере, ему не противоречить. Но как в таком случае расценить газетное интервью с заместителем Председателя Совета Министров СССР И.С.Силаевым, посвященное перестройке министерств и ведомств сферы материального производства и напечатанное 12 августа, спустя каких-то полтора месяца после Пленума?  Не логичнее было бы вообще ликвидировать министерства, спрашивал корреспондент, если в центр хозяйственной деятельности отныне ставятся предприятия, а главным ограничителем их самостоятельности всегда были да и по сей день остаются штабы отраслей? Следуя формальной логике, такой шаг может действительно показаться целесообразным, отвечал Силаев. Из неформальной же вытекает иное: министерства сейчас особенно необходимы, они нужны для того, чтобы помочь предприятиям избавиться от чрезмерной опеки министерств, помочь им стать самостоятельными - у самих предприятий не хватит для этого сил.
Но  министерство – не унтер-офицерская вдова. Сечь себя оно не станет. Дав этом и нет необходимости. Бюрократия ответила на удар, нанесенный ей законом о предприятии. И ответила, как  водится, исподтишка. Вослед 3акону, как и предупреждал Чуплинскас, вышел так называемый пакет постановлений ЦК КПСС и Совмина СССР,  и в  их числе тот документ,  который комментировал И.С.Силаев. Согласно ему, штаб отрасли отвечает за удовлетворение потребностей, за  качество и технический уровень продукции, за экономию ресурсов, за научно-технический прогресс… короче, за все то, за что, согласно Закону, должны
бы отвечать предприятия.  А  ответственность без прав - фикция. Где их взять? У предприятий.
После июньского /1987 г./ Пленума ЦК КПСС не уставали повторять, что начался новый  этап перестройки, и выходило, что на этом втором этапе бюрократия берет реванш... Это было бы верно, если б ее потеснили на первом. Не нет - не потеснили.
Системность мышления - отличное приобретение последних лет. Вооружившись ею, легко найти, по крайней мере, еще один аргумент в споре с зампредом Совмина, убеждавшим  корреспондента, что бюро- кратия должна помочь нарождающейся демократии. Из уважения к  Ивану Степановичу сделаем это неправдоподобное допущение. И что же? Если даже аппаратчики выступят в поход против самих себя, это потребует от них концентрации сил. Ведь помощь - это работа. А новая работа - это дополнительный аппарат. А   дополнительный аппарат -  это усиление централизации. Точь в точь по схеме Чуплинскаса.
Увидеть это совсем нетрудно. Противоречие, на первом этапе не схваченное, а потому  проявившееся неприятными сюрпризами, на втором бросается в глаза сразу. Оно все то же - между демократической тенденцией и бюрократической традицией.
На взгляд представителей последней, наша экономика отнюдь не больна - другого хозяйственного устройства они не желают. Расцвет бюрократии, высшая точка  ее эволюции - застой. Он же - личный идеал бюрократа. Однако состояние покоя не может длиться вечно, застой неотвратимо переходит в регресс, и бюрократия начинает душить самое себя. Ее основная функция – распределение, но наступают времена, когда  распределять становится нечего... Чтобы подстегнуть "функцию", бюрократия прибегает к "обновлениям". Это кадровые перестановки, перетасовки своих же, целиком преданных ей людей - попытки впустить свежий воздух, не открывая окон.
Такой попыткой, по сути, и была "прополка" верхних партийно-административных "грядок" в 1985-1986 годах. И подправление  аппаратных схем - тоже. На сам аппарат,  на сами принципы  жесткого централизованного руководства народным хозяйством никто, упаси Боже,  не замахивался. Речь шла о косметическом ремонте, не больше, но если паутина копится годами, если стены черны от грязи, ремонт легко принять за революционную ломку.
Вот почему бюрократические игры первого этапа выглядели столь привлекательно. Они отвечали интересам как тех, кто смутно жаждал демократизации, не умея определить, в чем она состоит, так и тех кто был не прочь поиграть в нее без покушения на собственные привилегии. "Широкие министерские массы" чистили перышки, рассчитывая на устранение неугодных, легкую модернизацию и, в конечном счете, укрепление твердыни. Редкие скептики вроде Чуплинскаса уповали на ее ослабление. Структурное сдвиги питали надежды тех и других, те и другие их, безусловно, поддерживали. При всей разности глубинных мотивов внешне царило единодушие.
Это был период консолидации, после которого должен был наступить период расслоения. Нужно было объединиться, чтобы размежеваться - вот вам диалектика перестройки, вот причины  известного отрицания первого этапа втором... Диалектическое отрицание было бы благом - оно необходимый момент развития,   а здесь отрицание лишь "известное", ибо всерьез говорить о каком-то поражении бюрократии и, стало быть, последующем реванше оснований ней. Просто на переломном этапе она  растерялась, стушевалась, затаилась. Н  втором - перестала  маскироваться, и под благовест прочувствованных разговоров о перестройке занялась тем, что делала всегда.
Очень показательна    в этом смысле попытка  возродить под вывеской  Государственных производственных объединений /ГПО/ преданные анафеме Всесоюзные промышленные объединения /ВПО/. Опытные  люди тотчас поставили между ниш знак равенства. Однако знакомый  нам Иван Степанович Силаев в газетных и журнальных статьях  и интервью всячески пропагандировал ГПО,  члены  которого, по его словам,   стали  бы работать как равнее партнеры, опираясь на  Закон о предприятии, и управляться советом директоров, осуществляющим исполнительную власть.
В жизни, естественно, вышло иначе. В министерских документах ГПО без ложной стыдливости именовались "вышестоящими органами". А власть обособленного  аппарата ГОО /кормившегося, кстати, на хозрасчетные заводские денежки/ по отношению к предприятиям оказалась вовсе не исполнительной, а часто приказной, воинской властью.
Рафинированно экономических проблем не существует. Если политика есть концентрированное выражение экономики, то экономика, понятно, материальная платформа политики. Вопросы, затрагивающие вещественную основу бытия, неизбежно касаются распределительных отношений. А это уже прерогатива власти. А там, где возникает вопрос о власти, единодушие испаряется, поляризуются силы, либеральные разговоры  заканчиваются и сквозь белые одеждам демократизации жестко проступают ребра  интересов.
В попытке возродить милый бюрократии "главкизм" ее интересы проявились столь откровенно и даже нагло, что Совмин СССР был вынужден отменить собственное постановление об образовании ГПО, отметив, что они формировались с грубыми        отступлениями от Закона о предприятии, нарушением принципов добровольности и взаимной  заинтересованности. Постановление  действовало меньше полугода. Редчайший случай.  Отрадный   факт.
Но каждую чиновничью уловку правительственным распоряжением
не парируешь. Запретить демократию бюрократия не в силах. Сделать ее пустым  словом, лишив реальной почвы, вполне возможно.
Отношение бюрократии к демократической тенденции  отчетливо показал социологический опрос, проведенный    Академией общественных наук при ЦК КПСС.  Идею выборности заводских руководителей открыто отрицают 32 процента из полутора  тысяч опрошенных ответственных работников. Сколько у идеи скрытых противников, обследование не определило, но то, что их достаточно, сомневаться не приходится. Полагаю, что министерские кадры за редким исключением такие вольности отвергают. Истинная и плодотворная самостоятельность заводских директоров для них опасна. Это яснее ясного. Зачем она самим директорам - вот что неясно.
Ответ лежит в плоскости личного политического выбора. За долгих 60 лет нас отучили вмешиваться в политику. А  ведь она -  не монополия элиты, не что-то недоступное простому человеку, а повседневность, обыденность.  Надоело бать апатичным спивающимся винтиком, вороватым поденщиком, раздавленным обезличенной властью аппарата. Надоел пронизанный взаимным отталкиванием тяжкий быт, вечный дефицит, нескончаемое очереди, жалкие изделия нашей могучей индустрии, нищенский уровень жизни. Надоело дышать отравленным воздухом, пить грязную воду, есть несъедобные продукты. Надоела отсталость в медицине и образовании, науке и культуре. Надоели полуграмотные "идеологи", чванливые чиновники всех мастей. Надоело обивать пороги контор. Надоело голосовать за  ручных " народных" депутатов. Надоело!..

Это слово - из словаря реальной повседневной политики - и про низывало атмосферу на ленинградском весовом заводе "Госметр" в августе  1987 года. Его могла бы сказать и самая отсталая бабуля с участка упаковки. В самом деле: принят Закон о предприятии, а для весостроателей он будто и не писал, вокруг готовятся к переходу на   хозрасчет и самоуправление, а "Госметр" практически неуправляем: и здешний директор Прядилов не хозяин, и генеральному директору "Вибратора" Сивченко   не до завода-придатка, и над партбюро  и профкомом в объединении свои  начальники, и коллектив не последняя инстанция, он - часть более мощного и иначе настроенного... К Прядилову ходили делегации: нет сил терпеть, Виталий Петрович! Выступали на партсобраниях: доколе? Главный инженер В. Никонов прикидывал: выйдя из состава "Вибратора", самостоятельно работая на хозрасчете, "Госметр" мог бы иметь 68 процентов темпов роста, своими силами поставить цех, приобрести ЭВМ. Возможен и другой вариант - передать завод в московское ПО "Измеритель", предприятие родственное, со схожими задачами и, главное, научной базой близкого профиля.  Москва далеко, поэтому у "Госметра" был бы расчетный счет, самостоятельность.
Партийная организация "Госметра" могла бы обязать коммунистов администрации добиваться решения о роспуске нежизнеспоспобного объе-динения, да... Дня этого ведь требуется решение Совмина СССР. В Совмин должен выйти министр.  Ему придется просить об отмене собственного предложения. Министра должны убедить, но... Минприбор очень уж торопился отрапортовать о переменах, вырваться в лидеры перестройки. Вывались. Завоевали позиции. Сдать их теперь не позволяет самолюбие.  А с самолюбием министра вынуждены считаться все. Что ж, заставить Прядилова объявить войну Шкабардне?
-Нас заклеймят, разобьют и вышвырнут вон, - высказал прогноз Прядилов. - А дело погубят.
Будь дело в эру застоя, госметровцы знали бы, как поступить. Просочились бы в нужные кабинеты, осадили бы нужных людей, слезную челобитную министру в благоприятный момент бы  подсунули и - не мытьем, так катаньем - взяли бы свое... А  как поступать в нашу эру не знают, не обучены.   
-Пока пойдем мирным путем, - намечал тактику директор. - Каким? Скажем, используем прессу. А не поможет... Тогда  созываем профсоюзную конференцию. Тогда властью коллектива объявляем - отделяемся!
Именно  так, кстати, поступили в Чебоксарах. 5 октября 1987 года на общем собрании в специальном конструкторском бодро систем промышленной автоматики, посвященном выборам совета трудового коллектива, было принято решение, о выходе из ПО "Электроприбор." Три дня спустя его подтвердило партийное собрание СКБ.
Объявлена война министру с его самолюбием и амбициями? Хотя суть, конечно, не в них. Суть в административной  системе, одним из столпов которой, независимо от своих личных качеств, является любой министр. Помню, с каким недоверием встретили в редакции информацию об аттестации руководящих кадров в Минхиммаше. Комиссия под председательством первого замминистра  А.Руцкого проверяла пригодность заводских директоров к работе в хозрасчетных условиях.
Имеет ли право человек, долгие годы олицетворявший систему, экзаменовать теперь подчиненных на отрицание ее основ?.. Заместитель министра, да и сам министр, с одной стороны, на глазах превращались в фигуры одиозные, сомнительные, а с другой, понятно, сохраняли и силу, и власть. Выступать против них было по-прежнему опасно - за  ними стояла система.
И все-таки, как видим, чебоксарцы бросили вызов системе.  И ленинградцы в конце концов тоже рискнули.  И система, как и в случае с  недолго просуществовавшими ГПО, отступила.
Летом 1988 года "Госметр" обрел долгожданную самостоятельность. Он даже получил возмещение за ущерб, причинений пребыванием в объединении. "Госметр" вложил в "Вибратор" почти три миллиона рублей.  Вернуть их нельзя - бывший головной завод нищ и гол. Поэтому компенсацию взяло на себя министерство, перечислило на расчетный счет весостроителей миллион. А  остальные два? Их не ищите - нету.
Особого энтузиазма на "Госметре" не заметно. На  календаре снова 1985 год. Да и чужие деньги не радуют. Откуда у Минприбора,  например, миллион?  В собственном кармане министерства, если можно так сказать, пусто.    Значит, опять кого-то "подстригли".   А завтра вновь подстригут "Госметр". Вечная неуверенность в будущем. Кто знает, что взбредет завтра в головы  министерских чиновников?..
- Министерства нам, конечно, не нужны, - вздыхает сегодня директор Прядилов. - Но себе-то они нужны, вот в чем загвоздка.
Вильнюсский скептик Чуплинскас понимал это еще в июне 1985-го. Сегодня  понимание вошло в умственный обиход большинства.  Язвы ведомственности, нелепости,  непорядочность, произвол в отношениях хозрасчетных "низов" с нехозрасчетными  "верхами" видны предельно отчетливо. Министерства превратились в крупнейшую политическую проблему, - писал Николай Шмелев в нашумевшей статье ''Авансы и долги". Но для решения  крупнейшей политической проблемы простой суммы личных политических выборов уже недостаточно. Нужен общий.

Он сделан в Ленинграде В апреле 1988 года 33 индустриальных, научных, учебных коллектива, учредив Государственные межотраслевые производственные объединения, выломились из привычной хозяйственной жизни. 18 подразделений, составивших хозрасчетной концерн "Технохим", и 15 - хозрасчетный концерн "Энергомаш", выделились из своих отраслей. И  среди них такие, как «Ижорскнй завод» или "Киришинефтеоргсинтез".
Надо ли говорить, что потеря таких гигантов не вызвала  восторга в Минтяжмаше и Миннефтехимпроме? Надо ли говорить, что вырвавшихся пока ничтожное меньшинство, а подавляющее большинство осталось в накатанной колее? Большинство посматривает на  меньшинство с интересом, сомнением, сочувствием. Прогноз поротых административной системой директоров скорее неутешителен: рискнувшие жить по-новому хлебнут лиха. А сами бы рискнули? Молчат, думают.  А что? Хуже не  будет. Главное -   уйти из-под лапы министерства.
Замысел МГПО обнародовал 13 октября 1987 года на  встрече М.С. Горбачева с активом  Ленинградской партийной организации в Смольном генеральный директор НПО  "Государственный институт прикладной  химии" Б. Гидаспов.  Как он рассказывал позднее, идея родилась на совещании в Ленинградском обкоме партии по химизации народного хозяйства региона. Собравшиеся уперлись в вопрос координации.  Химия - наука хоть и широкая, но единая, а ее искусственно разделили на органическую, неорганическую, коллоидную... С помощью какой организационной структуры можно вернуться к единству? В нашем хозяйственном механизме таковой не нашлось.  Нe годились  на эту роль и всячески пропагандируемые в ту пору межотраслевые научно-технические комплексы. Во главе комплексов стояли академические институты, не способные решать организационные  и финансовые проблемы, а предприятия, обладавшие материальными ресурсами, остались в составе отраслей. Голова оказалась отделенной от туловища: у науки свои заботы, у ведомств - свои... Судьба комплексов казалась предрешенной.
Кто первый произнес слово «концерн»,  теперь установить трудно, впрочем, это неважно, важно, что не произнести его было нельзя. Закон о предприятии вступил в противоречие с Положением  о союзном министерстве. "Отменить первый? - вспоминал ход мысли Гидаспов. - Смертельно опасно. Отменить второе? Нереально. Требовалось найти обходной путь."
Замысел МГПО шлифовался  и конкретизировался восемь месяцев. Это была настоящая драма идей.  Впрочем, почему  -  "была"? 3акончен только первый акт. Сколько их впереди?..

-По государственной логике мы первопроходцы, по логике министерского аппарата - отщепенцы. Я уже в свой адрес такое слышал, - сказал генеральный директор объединения "Энергомашпроект" Валерий Григорьевич Першин. –Так  что палки в колеса  нам вставлять будут.
Першин - один из участников "драмы идей." Он и генеральный директор ПО "Невский машиностроительный завод им. Ленина" Геннадий   Федорович Великанов представят  нам "Энергомаш." От лица "Технохнма" это сделают Борис Вениаминович  Гидаспов и генеральный  директор НПО "Пластполимер" Иосиф Владимирович Коновал.
Итак,  что такое концерн? По определению Гидаспова - группа предприятий, научно-исследовательских и проектно-конструкторских институтов, других организаций, например, вузов и техникумов, кооперирующихся для решения крупных народно-хозяйственных проблем. Это, допустим, наукоемкие химические производства, выпускающие  современные красители, материалы для электроники, катализаторы. "Технохим", задуманный как инженерная фирма, ведет проблему от  идеи до сдачи завода под ключ в любой точке страны и за рубежом. Концерн осуществляет  научные исследования,   анализ потребительских свойств и конкурентоспособности продукта, проектирование  оборудования объекта, технологическую проработку процессов, строительство, изготовление и поставку агрегатов,  монтаж,  пуск  и наладку, обучение персонала  и  сервисное обслуживание. Предполагается  также, что "Технохим" оказывает услуги по модернизации и реконструкции действующих объектов, компьютеризации, маркетингу. Химия, повторим, наука широкая, химическая промышленность мощна и разнообразна, поэтому поле деятельности концерна необъятно. И чем больше точек приложения сил, точек опоры, тем прочнее положение концерна.
У "Энергомаша" иной, более узкий профиль.  Это не инженерная, а,  скажем  так, специализированная фирма,  работающая по предметно-замкнутому циклу.  Концерн будет поставлять системы оборудования топливно-энергетическому  комплексу. Котел,  турбина, генератор - кости такой системы. А     мышцы, нервы - компрессора, мельницы, автоматика и многое-многое другое.
На откуп  концернам отдается жизненно важная для страны продукция. До сих пор за ее выпуск  предприятия отвечали перед министерствами, а  те - перед правительством. После выхода предприятий из отраслей традиционная схема ответственности по вертикали не то, что нарушается - рассыпается в пыль. Где гарантии,  что страна получит от "Электросилы" генераторы для электростанций, а не моторчики для кофемолок? Перед кем завод станет отчитываться, кому подчиняться? Правлению  концерна?  А   кому будет подчиняться концерн?
-Государству нужны наши машины  и деньги. Больше государству от нас ничего не нужно. Поэтому будем подчиняться только советской власти, - говорит Г. Великанов.
- Подчинение  фамилий  фамилиям исключается. Правомерно только  подчинение законам,  как советским, так и экономическим, в первую очередь -  Закону о Госпредприятии,  - мнение Б. Гидаспова.
Вопрос о подчинении  концернов – стержневой. Поставить на место министерств любую другую инстанцию, даже союзный Совмин - значит, остаться в pамках административной системы, предпринять еще одну бесплодную попытку улучшить то, что улучшить нельзя. Принять экономические, основанные на взаимном интересе при безусловном соблюдений законов принципы взаимоотношений социалистических товаропроизводителей  и  социалистического государства — значит, перейти на демократические позиции.
Ключевой вопрос решен в пользу демократии.   Еще один отрадный  факт, третий     за  какой-то год! Бояться же, что "Электросла "  начнет гнать сплошной ширпотреб вместо генераторов, не стоит. Вместо - ни в коем случает. Вместе,  на   мощностях, не занятых выполнением  госзаказов - обязательно.
Госзаказ и обяжет концерны учитывать интересы общества. Это, подчеркивают директора, будет именно государственный заказ, получаемый  от Госплана  или ГКНТ, a отраслевой под маской государственного, как сейчас. На  первых порах  для «Технохима» он составит в  среднем 60 процентов,  затем его доля начнет уменьшаться.  В «Энергомаше»,  по прогнозу Г. Великанова, заказ вряд ли упадет ниже 70-80 процентов. Но и  20- 30 процентов свободы - великое благо.
Госзаказ будет доводиться до концерн  в целом и до каждого  подразделения в отдельности. Все они сохраняют самостоятельность, юридическую обособленность, все руководствуются Законом о предприятии и действуют  как равноправные партнеры.  Концерн за их провалы  и долги не отвечает.  В чем же тогда  смысл объединения?
Он очевиден. Во-первых, концентрация сил и средств на  направлении ожидаемого прорыва, резкое ускорение    научно-технического прогресса с перспективой выхода  на мировой уровень. Концерн - не просто группа предприятий, а новое качество. И. Коновал, например, считает, что он способен создать не только свободный рынок  научно-технической продукции, но и рынок идей.
Во-вторых, возможность проведения сильной социальной политики, Одному заводу, пусть гиганту, построить санаторий у Черного моря трудно. Концерну это вполне по силам. Если после платежей  в бюджет в распоряжении «Технохима» будет, как предполагается, ежегодно оставаться   200-300 миллионов рублей, то сделать можно многое.
В-третьих, взаимопомощь и взаимовыручка.  Разумеется, на  здоровой деловой основе, но в режиме наибольшего благоприятствования. Это товарообмен.    Маневр ресурсами, оборудованием. 3аем внутри концерна под льготный процент.
Взаимная  заинтересованность друг в друге, внутренние экономические  связи и превращают концерн в целостность. Нужны, понятно, и административные.  Объединение управляется советом директоров / не управляется, а направляется, уточнил В.Гидаспов, избранный председателем совета в "Технохиме". В "Энергомаше" этот пост занял  генеральный директор «Электросилы»  Борис Иванович Фомин./ При совете директоров целесообразно иметь советы специалистов /ннженеров, экономистов, юристов, снабженцев/ для решения конкретных задач,  а также  аппарат управления.
При слове "аппарат" впору насторожиться. Смущает оно и самих учредителей, хотя без какого-то минимально необходимого количества управленцев, стратегов, координаторов-профессионалов, не обойтись. И все-таки, существует ли опасность разбухания аппарата? В принципе она существует всегда. Впрочем, по мнению В. Першина, организация типа концерна сама по себе вырабатывает противоядие от бюрократизма.
А противоядие от монополизма? Не задавит ли концерн потребителя окончательно, не потеряет ли вкус к совершенствованию  продукции? Приходится учитыватъ и такую опасность, согласились директора. Г.Великанов даже полагает, что монополистская тенденция  поначалу усилится. "Невский завод" ныне не знает соперников по некоторым видам компрессоров, и, по всей видимости, оперятся соперники не скоро.
-Потенциальные конкуренты у  нас  есть, - прикидывает  Б.Гидаспов. - Это хотя бы  те, кто не вошел в концерн.
-Конкуренты появятся, и  очень быстро, - развивает мысль  И. Коновал. -  Наш "Пластполимер" - головная организация, и министерство   автоматически  переадресовывает нам возникающие задачи. Поэтому никто  кроме нас не занимается, например, фторопластами.  А с уходом "Пластполимера" из отрасли там неизбежно придется создавать   фирмы подобного профиля.

Превратятся ли ГМПО в безусловных монополистов со всеми вытекающими отсюда  последствиями или, напротив, вызовут к жизни  достойных конкурентов, обзаведутся ли управленческими  аппаратами "не хуже"  министерских или последуют примеру гигантских   западных кор-пораций, зависит  от того, сколь споро и спешно пройдет период становления. А  он будет очень нелегким.
По сути, создание ГМПО - разведка боем. Новая форма объективно не  вписывается в сложившуюся     народнохозяйственную структуру и  объективно отторгается ею. Объективно и то противоречие, о котором упоминал В.Першин, противоречие между государственными интересами и интересами министерского аппарата. Победа первопроходцев будет означать поражение чиновников,  успехи концернов нанесут сильнейшие удары по министерствам. Значит,  дискредитация начинания отвечает  сокровенным потребностям бюрократии? И да, и нет. Послушаем И.Коновала:
-Министерства и отделившиеся предприятия одинаково заинтересованы в выполнении нынешнего госзаказа. Их интересы в этой точке совпадают. Основа для нормального сотрудничества сохраняется.
-Самое важное сейчас - построить нормальные человеческие отношения с министерствами, - подтверждает Б. Гидаспов.
Надежда на  это есть. "Ваш опыт нужен сегодня всей стране", - сказал  учредителям на совещании в Смольном знакомый нам Иван Степанович Силаев. А учредители, в свою очередь, попросили убрать из проекта правительственного постановления слово "эксперимент". Эксперимент - что-то временное. Его можно и прекратить. А    концерны - всерьез и надолго.
1989


ЧЬЯ НОША ТЯЖЕЛЕЕ


Вот ведь удача: на заводе оказались оба директора. Теперешний, Василий Гаврилович Ханко, приходил в семь утра и уходил в одиннадцать вечера. А бывший, Николай Александрович Демянчук, ненадолго появлялся в середине дня. Демянчук напоминал выздоравливающего: кризис позади, жизнь снова обретает вкус, но и болезнь пока не отпустила. «Жаль,— сказал он, и в голосе слышалась обида,— что каждая новая метла метет по-новому».
Может, и жаль, да куда деваться Ханко? Мести ему и мести. Последние годы Новочеркасский станкозавод впечатляюще проваливал план. Василий Гаврилович не скрывает: «висит на волоске» программа и года нынешнего, и будущего, потому что готовиться к ним нужно было еще в прошлом. К тому, чтобы делать станки с ЧПУ, завод не готов. За многие годы не построено ни метра жилья, ежегодно меняется пятая часть коллектива, не задерживается молодежь... «Если бы каждый из моих предшественников хоть что-то сделал,— сердито сказал Ханко,— не искал бы я сейчас «пятый угол»!
«Пятый угол» все двадцать три месяца своего директорства искал и Демянчук, пока в прошлом году предприятием не занялся городской комитет народного контроля. Проверка выявила, что «руководители завода встали на путь корректировки планов и искажения отчетных данных». Корысти в действиях Демянчука, впрочем, не усмотрели. Надеясь «спасти» квартальный план, Демянчук упросил ВПО уменьшить сентябрьское задание на 800 тысяч рублей, а завод каким-то чудом именно в сентябре взял да и перевыполнил первоначальное! Зато в октябре не менее чудесным образом ухнул в пропасть, дав всего 38 процентов программы...
Короче, Н. Демянчук с работой директора не справился. И ответил за это. А ведь не щадил себя Демянчук: как ныне Ханко, приходил на завод спозаранку и уходил к полуночи, выходных не видел, отпусков не брал, латал прорехи, выколачивал сегодня одно, завтра другое, пока не выбился из сил. Но причины бед понимал! Ездил в ВПО — помогите со снабжением, определите жизнеспособную модель станка, выделите средства на реконструкцию и на жилье! И каждый раз возвращался несолоно   хлебавши.
До Демянчука в ВПО «Союзстанкопром» ездил Мещанинец. А до того — Сулейманов. Теперь вот ездит Ханко. С теми же вопросами. Их, надо полагать, помнят здесь наизусть. Особенно Вера Степановна Ленкова, куратор завода.
Иду к ней с вопросом: как же быть заводу?  И   слышу:
— Почему вы обратились ко мне?!
Точно такие слова я слышал недавно в другом ВПО министерства — «Союзтяж-станкопроме». И привела сюда   совсем  другая история.
Чаренцаванскому станкостроительному производственному объединению понадобились комплектные электроприводы подач к тяжелым фрезерным станкам. Пошли в Минэлектротехпром, в ВПО «Союзэлектромашина», ныне упраздненное. Но зачем электротехникам, считающим изделия на миллионы штук, какие-то несколько тысяч двигателей?  Капля в море... В общем, армянские станкостроители взялись за двигатели сами. Было это в 1978 году. Сегодня на электротехническую продукцию приходится четвертая часть объемов станкостроительного объединения. Такой вот неожиданный поворот. Что делать дальше?
Главный конструктор объединения по электрооборудованию И. Зоненштейн считает, что неспецифичное производство надо развивать. Приводы изготавливают не кустарно, а по индустриальной технологии, разработанной ВНИИрелестроения. Их освоение обошлось не в миллионы, а в несколько тысяч рублей. Никто не в накладе, наоборот, выгодно и стране, и Минстанкопрому, и Минэлектротехпрому. Нашелся у главного конструктора еще один веский довод: Чаренцаванское объединение готово впятеро увеличить выпуск приводов, закрыв тем самым вопрос об импорте — они как-никак представлены на Знак качества, пользуются спросом за пределами отрасли. Так что, возможно, будем расширяться, прикидывал Зоненштейн. А может, сворачиваться. Это зависит от ВПО...
Так ли это? В производственном венном отделе  «Союзстанкопрома» сказали,  что Чаренцаван «ведет» Aндрей Петрович Мокин. Иду  к нему. И слышу:
— Почему вы обратись ко мне?!
Шестой   этаж   министерства или  пятый, «Союзстанкопром» или «Союзтяжстанкопром»,   отстающий завод или передовой, скучный  вопрос о провале плана или  интереснейшая хозяйственная задачка, Ленкова или Мокин, ни в чем друг на друга не похожие, а реакция одна — «почему ко мне?» Да потому, что именно В. Ленкова и именно А. Мокин лучше всех в ВПО должны знать болячки и перспективы своих заводов. Потому, что В. Ленкова и А. Мокин эти заводы опекают и за них отвечают. Разве не так? Но Андрей Петрович насчет электротехнического цеха в Чаренцаване лишь «что-то такое слышал». А Вера Степановна растолковала, что большая часть вопросов — не в ее компетенции.
И все же — каковы перспективы Новочеркасского станкозавода? Туманные. ВПО, так уж получилось, его не развивает, но по этому поводу лучше переговорить с тем-то, тем-то и тем-то... Разговор с Мокиным тоже вышел коротким. Прозаическая чаренцаванская инициатива Андрея Петровича не зани- мала, он предпочитал поразмышлять об общих тенденциях. Он отослал меня к За-вальнюку. Завальнюк в курсе!
Прием, который так откровенно демонстрировали Ленкова и Мокин, министерские остряки давно окрестили «спихотехникой». Штука эффективная, но небезопасная. Безболезненно пользоваться ей можно только тогда, когда тебе лично ничто не грозит. Так и есть. Назначили директором не того человека или поторопились со снятием подходящего, а Вера Степановна ни при чем. Провели необдуманную корректировку — директор предстал   перед   народным контролем, а с куратора, который корректировку готовил, как с гуся вода. Прикроют производство продукции, дающей свободу от импорта,— на служебном положении Андрея Петровича это никак не отразится... Куратор неуязвим. Оно и понятно: он связан со «своим» заводом только телефонным проводом. Связи попрочнее нет: как бы ни сработал завод, личный бюджет куратора не изменится. Призрачная заинтересованность «ведущего» в результатах «ведомого» — одна из причин безответственности. Но лишь одна, и то не главная.
Чтобы установить главную, нанесем два последних визита. Сначала — начальнику технологического отдела «Союзтяжстанкопрома» П. Завальнюку. Кстати, для разговора с ним пришлось испрашивать разрешения главного инженера ВПО К. Фирсова. Какую страшную тайну может выдать Павел Петрович? Фирсов пояснил: «Иногда наши люди сообщают печати нежелательные сведения». Что ж, будем считать, что с благословения руководства Павел Петрович Завальнюк дал сведения желательные. Вот они: судьба чаренцаванских приводов никому в ВПО сейчас не ясна. Дело, конечно, полезное, интересное, но... При сегодняшнем положении вещей ВПО интересует не конечная продукция, не новые машины, а ме-ро-при-я-ти-я. План по новой технике, спускаемый заводам, включает 50—60 позиций, а мероприятий по внедрению еще больше.
— А потом,— говорил Завальнюк, — контролируем. Изводим горы бумаги. Звоним: ты, такой-сякой, почему не внедрил штамп? А ведь на заводах тоже люди грамотные, сами знают, с чем поспешить, с чем подождать. Так что из шестидесяти позиций мы реально отслеживаем не больше десяти, а остальные... так. Какое уж тут управление техническим    прогрессом?
И, наконец, зайдем не к «тому-то и тому-то», как наставляла Ленкова, а прямо к начальнику «Союзстанкопрома» В. Ефимову. И зададим вопрос по рангу собеседника: есть ли у ВПО возможность управлять подчиненными предприятиями или ВПО — просто большая контора для пересылки бумаг и для телефонных переговоров?
Виктор Николаевич даже рассмеялся. Ну, разумеется! ВПО управляет текущей производственной деятельностью и техническим прогрессом. Вот цифры: темпы роста по реализации достигли девяти с половиной процентов, по выпуску станков с ЧПУ они удвоились. Главная задача — думать над стратегией  и  перспективой.
Но тут требовательно затрещал телефон. «Бердичев»,— доложила  секретарь.
— По подшипникам больше ничего сделать не могу,— говорил Ефимов бердичевскому директору.— Что мог, то сделал... Как обстановка по реализации?.. Ладно... Свяжусь... Нажму...
Положил трубку, заметил с некоторым смущением:
— Контакты на министерском уровне заводу недоступны.
Не стоит, думаю, каналы личных связей выдавать за каналы управления. «Выбивать» подшипники — еще не управлять. Главное же — со словами Ефимова совсем не вяжется происходящее на Новочеркасском станкозаводе. Какая уж тут работа на перспективу, если за десять лет ВПО не смогло выделить предприятию ни копейки на социальное развитие? Какая стратегия, когда отсутствует предвидение? Ведь то, что завод окажется в тупике, мог предсказать любой специалист ВПО, хоть раз побывавший в новочеркасской литейке... Что же касается управления текущей производственной деятельностью, то может ли быть пример выразительнее нелепой сентябрьской корректировки?
Бывший директор Н. Демянчук, повторю, за игру в благополучие ответил. Начальник ВПО В. Ефимов, эту игру разрешивший, нет... Чья ноша тяжелее — директора завода или начальника ВПО? Казалось бы, последнего: таких заводов у него два десятка. Но ведь ответственность — это не теоретическая возможность быть наказанным. Это прямая зависимость служебного положения, личного благополучия, безмятежной совести, наконец, от принимаемых решений. Странное дело — идя снизу вверх, от завода к ВПО, обнаруживаешь не усиление ответственности, как должно бы быть, а, напротив, уменьшение. Суровая и отчетливая на нижнем этаже, связь между поступком и ответственностью за него на верхнем превращается в видимость, в иллюзию.
1985


МЫ  ДЕЙСТВИТЕЛЬНО  ВЫБИРАЛИ  СУДЬБУ

Итоги выборов Президента РСФСР анализирует доктор философских наук,
член ВККС Анатолий Ракитов


-Не знаю, как для вас, Анатолий Ильич, а для меня праздничный день 12 июня был очень тяжелым. Напряжение борьбы, колоссальное духовное напряжение людей ощущалось буквально физически. Я отчетливо понял: выбор судьбы — не метафора, каждый из россиян действительно выбирает свое будущее. Такие дни в жизни человека нечасты, а в жизни народа они вообще очень редки... И вот все позади. Выборы состоялись. Подведена черта под длительным периодом истории России.
— Вся предвыборная неделя была очень тяжелой, а уж сам день выборов — в особенности. Я бы сказал, что в воздухе пахло Жириновским... И все-таки это был дважды великий день. Во-первых, хотя это сознавали далеко не все, подлинный праздник независимости России: независимости от тоталитаризма, от имперских структур, от «мутных чар» большевистской идеологии. Во-вторых, праздник свободного осознанного выбора, увенчавшегося грандиозной победой. Подведена черта под рабством. Провозглашенная, но абстрактная независимость отныне начнет наполняться реальным содержанием.
Пришел сильный Президент с сильной командой. И с его приходом неизбежны  политические и экономические перемены, Будет создаваться   новая система власти. Компартия власть потеряет — это сравнимо с Октябрьским переворотом. Вместо  разговоров о рынке начнется работа  по строительству рынка. Начнется возвращений в Европу, oткуда страну силой  вырвали  73 года назад.
Но в истории подвести черту — это не значит закрыть последнюю страницу книги. История — журнал с нескончаемым продолжением. Поэтому нас ждет сверхтяжелый период. Правда, это будет другая тяжесть, тяжесть осмысленного труда по созиданию будущего и изживанию прошлого. А оно хватает нас на каждом шагу. Это наша собственная лень, расхлябанность, непорядочность, косность. Развал, разруха, коррупция, взяточничество. Остается центр, который не может, не умеет расстаться с имперским мышлением. Существует КПСС, самая большая, за исключением разве что компартии Китая, непарламентская партия в мире.
— Судя по всему, отстранение компартии от власти будет нелегким делом. Сейчас КПСС и РКП потерпели чувствительное поражение. Но боролась партократия жестко, зачастую бесчестно. Мне кажется, предвыборные недели сильно поколебали имидж партии, упорно навязываемый людям, и показали ее истинное лицо.
— КПСС и РКП боролись со всеми, кто не партия, и потерпели сокрушительное поражение. Это поражение не самого Рыжкова, а именно партии и сопряженных с ней мощнейших структур — КГБ, МВД, армии. Причем, поражение, предрешенное в тот момент, когда номенклатура решилась на выдвижение Рыжкова. Но выбора у нее не было, потому что нет золотого фонда, нет даже обыкновенного кадрового резерва. И ума, чести, совести — тоже нет. На теледебатах, когда Жириновский, Тулеев, Макашов поливали грязью пустое кресло, Рыжков не счел нужным отмежеваться от них. Бакатин — отмежевался, а Рыжков, крупный государственный деятель, — нет. Потому что он — типичный партийный аппаратчик, так сказать, совокупный портрет партократии. А она, с присущей ей мировоззренческой ущербностью, отсутствием чувства реальности, высокомерием даже не попыталась сделать этот портрет привлекательнее.
Что говорили людям? Что у Рыжкова большой хозяйственный опыт. Правильно. Однако — чего? Разрушения. Правительство Рыжкова за пять лет окончательно развалило экономику. Опыта, созидательной работы у Рыжкова нет. Он, как убеждали, добр?.. Он умел казаться добрым, как умеет казаться номенклатура, на самом деле абсолютно равнодушная ко всему, что выходит за пределы ее интересов. Какие добрые дела можно занести в актив правительства Рыжкова? Их нет. Кабинет не внес в Верховный Совет ни одного порядочного закона.
Повторяю: поражение номенклатуры в лице Рыжкова закономерно. Этот кандидат, безусловно, сойдет с политической сцены. И все-таки я не могу по-человечески не посочувствовать ему. Он — жертва партии. Его подставили.
— Третий результат В. Жириновского можно назвать сенсационным. Ему отдали голоса несколько миллионов человек. Как расценить этот факт?
- Жириновский—особый случай. Я уже говорил, что в предвыборную  неделю  он вызывал наибольшие    опасения. А   вот пресса отнеслась к нему  недопустимо  легкомысленно.   Пародии, хихиканье. Над молодцами, устраивавшими спектакли в   баварских   пивных, бюргеры тоже потешались. А чем кончилось?.. Жириновский — не шут гороховый. Элемент шутовства есть, но это маска. Под ней лицо, заслуживающее самого   пристального внимания.   Ведь   он тоже победил, понимаете? И его победа в чем-то сопоставима с победой Ельцина. Потому что Бориса Николаевича вся страна знает несколько  лет.  А Жириновского никто не знал. Человек выходит из фиктивной партии, проходит Съезд народных депутатов РСФСР, занимает третье место в такой стране, как  Россия. Феноменальный рывок!    
Но именно  в такой  стране, как Россия, это и возможно,  у нас существует не опасность военной диктатуры,  а потенциальная угроза фашизма.   Условия, при которых он появляется - однопартийность,   великодержавие, отсутствие гласности, демагогия стремление к власти  любой ценой, в том   числе ценой заведомо невыполнимых обещаний,   рассчитанных  на   самые темные слои населения. Все это у нас было вчера,   в известной мере есть  и сегодня.  Все это присутствует в выступлениях Жириновского. Идея великой и неделимой России, обещания   закрыть неугодные  газеты,  напоить всех дешевой водкой, в одночасье изменить внутреннюю и внешнюю политику...
— «Здоровая доля нацизма нам не помешает». Так заявил 12 июня в радиорепортаже с избирательного участка один молодой москвич.
— Да, за Жириновским пошла часть молодежи, соблазненная его накалом, молодостью. Жириновский хорошо учитывает психологию. Выбирают ведь не территории, а люди, поэтому своих сторонников надо искать на всех территориях. За него, например, высказалось казачество. В Ростовской области он получил 11,5 процента голосов, в Ставропольском крае — 11,9, в Краснодарском — 13,1. Ожидали, что здесь поддержат Рыжкова, но поддержали Жириновского. Почему? Вероятно, потому, что перестройка породила в вольнолюбивом казачестве, по которому тоталитаризм проехался особенно безжалостно, массу надежд, до сих пор не оправдавшихся.
Это же относится и к молодежи. Ни свободному фермеру, ни молодому предпринимателю не дают жить бюрократы, в том числе и новые, «перестроечные». А Жириновский вроде бы дает надежду прорваться. Пусть — любой ценой. Многие готовы и на это. Их устроила бы «твердая рука», но, конечно, не бурбон в генеральских погонах.
Боюсь, к весне, то есть как раз к союзным и республиканским выборам, в партии Жириновского может собраться полмиллиона человек. Организатор, как показали предвыборные недели, он неплохой. Средства появятся, сформируется аппарат. В эту партию может прийти наиболее энергичная часть молодежи. К ней могут примкнуть организации типа «Памяти». И тогда с ней придется считаться. Ну, а уже в ближайшее время, думаю, обнаружатся сторонники Жириновского в союзном и республиканском парламентах.
Такая перспектива, повторяю, очень тревожит. Фашизм — это слишком серьезно. Бороться с ним можно только одним способом: создавать энергичной,  деловитой, жесткой, нацеленной на успех молодежи возможности для самораскрытия, для нормальной жизни в рамках демократического общества. Правда, сама демократия должна стать иной. Сегодня она у нас слабая, размытая, она держится на любви к свободе и на ненависти к тоталитаризму. А нужна демократия сильная, дисциплинированная, работоспособная, компетентная. Та, которая позволяет раскрыться любому способному человеку — фермеру, инженеру, предпринимателю, офицеру.
— А какие тенденции обнажает проигрыш А. Макашова, В. Бакатина, А. Тулеева?
— Провал Макашова подтверждает то, о чем я уже говорил: военная диктатура в России вряд ли возможна. Бакатин — человек без политического лица, Он вроде бы чего-то сделал, будучи министром внутренних дел, но мало кто помнит, что именно? Он немножко за свободу, немножко за рынок, немножко за демократию, немножко против старой КПСС. В результате — немножко голосов. Тулеев... Национальность тут ни при чем, недостаток времени тоже — вновь сошлюсь на пример Жириновского. Тулеев, как и Бакатин, — фигура «икс», выдвинутая с расчетом отобрать какое-то количество голосов. Только Тулеев — снизу, Бакатин — сверху. Бакатин представлял интересы высшего звена номенклатуры, Тулеев — номенклатуры областного масштаба.
— Наибольшее число голосов А. Тулееву дала Кемеровская область, где он и выдвигался. И это логично. Н. Рыжков получил перевес в ряде автономий и в ряде аграрных областей. Победу Б. Ельцину в конечном счете принесли Урал, Ленинград, Москва, крупные промышленные центры. Однако его кандидатуру предпочли и во многих сельскохозяйственных регионах. Результаты выборов не дают оснований однозначно сказать, что в деревне преобладают консервативные настроения, а в городе, напротив, прогрессивные. Или я ошибаюсь?
— Отчасти. Все-таки зависимость очевидна; чем больше город, тем активнее голосовали за Ельцина... Претенденты потратили много сил, чтобы завоевать голоса крестьянства. Но их, этих голосов, всего четверть — именно такова сегодня в России доля сельского населения, Россия давно уже страна городов. Это в чем-то неожиданный вывод, но это так. И города являются опорными пунктами демократического движения. А патриархальной крестьянской Руси, той, по которой страдают наши «почвенники», которую призывают возродить, по сути, уже нет. А вот деревенская Россия, разумеется, существует. Отсталая деревенская Россия. Консервативная деревенская Россия — в силу отсталости. Поэтому, чтобы село приняло демократические преобразования, его надо изменять. Не возрождать патриархальность, это невозможно, а создавать фермерство, базирующееся на современных технологиях. Фермер и будет оплотом демократии в деревне,
И еще несколько соображений. В выборной кампании надо ориентироваться не на географическую карту, не на «территории», а на социальные слои и группы. Мы, пожалуй, упустили женщин, молодежь, недооценили значение «русской идеи». Мы все еще плохо знаем общество, в котором живем. Его нужно скрупулезно изучать, и не только для того, чтобы победить на очередных выборах, но и, главным образом, затем, чтобы провести те грандиозные реформы, ради осуществления которых Борис Николаевич и стал Президентом РСФСР.
1991

НАУКА  БЕЗ  МИНИСТЕРСТВА  НАУКИ

Леонид Александрович Майборода, доктор технических наук, профессор, лауреат Государственной премии СССР в апреле избран президентом Ленинградского отделения Академии наук РСФСР.
Правомочность создания отделения признается далеко не всеми как в Ленинграде, так и в Москве. Раз еще нет самой академии, то о каких филиалах разговор? На это лениградцы возражают, что Верховный Совет РСФСР дважды /24 января и 13-14 июля 1990 года/ подтвердил учреждение академии, и юридически она существует. Так в России уже случалось: Петр I учредил Академию наук и художеств 22 января   1724 года, устав же, по которому она стала жить и действовать, был принят только в 1747 году. Кроме того, для создания ЛО не требуется санкции сверху, поскольку, согласно январскому решению ВС, академия будет складываться из структур, появляющихся на местах в результате демократического волеизъявления ученых.
По мнению Л.Майбороды, спор идет не вокруг "де-юре и де-факто", а вокруг разных подходов к формированию академии. Первый предложен ленинградской инициативной группой и одобрен делегатами двух съездов ученых России, проходивших в Ленинграде в октябре и декабре прошлого года. Второй рожден Комитетом по науке и народному образованию ВС РСФСР. Причем, представляя свой проект в Президиум ВС, председатель комитета В. Шорин, по словам Л.Майбсроды, погрешил против истины."Предлагаемая концепция, - читаем в пояснительной записке, - нашла поддержку на неоднократных совещаниях с научном общественностью, включая Всероссийский съезд ученых в Ленинграде."  В действительности, повторим, представители 72 регионов России поддержали ленинградцев -700-ми голосами "за" при 14-ти "против".
В чем же разнятся концепции? Комитету академия видится как самоуправляемая государственно-общественная организация, действующая на основе принципов, утвержденных ВС РСФСР. Ленинградцам - только как общественная, работающая на принципах самоуправления в условиях ухода от централизма в науке.
Комитет полагает, что российских академиков надо выбирать. Процедура выборов должна быть определена законодателями и научными авторитетами. Ленинградцы настаивают на вступлении, добровольном вхождении в академию как отдельных ученых, так и коллективов.
Согласно концепции комитета, академия является некоммерческой организацией и не имеет в своем составе научно-исследовательских и учебных подразделений. Согласно ленинграской, и те, и другие возможны и даже необходимы, а коммерческая деятельность служит одним из реальных источников финансирования.
Проект комитета дает академии право вносить предложения "по созданию новых и реорганизации существующих государственных и иных научных учреждений". В проекте ленинградцев администрирования нет и в помине. Правом законодательной  инициативы академия пользуется  лишь для обеспечения социальных, правовых и экономических гарантий свободы творчества ученых.
Различия, как видим, достаточно серьезные. Причем, если проект комитета пока только проект, то инициативная концепция уже работает - с 11 марта 1990 года, когда представители 38 ленинградских вузов и институтов учредили ЛО АН России. Сейчас в него входит около 450 докторов наук и профессоров 15 городов Северо-Запада, 16 ректоров вузов и директоров НИИ, 9 лауреатов Ленинских и Государственных премий. Действует 10 научных советов. По примеру Ленинграда созданы и официально зарегистрированы отделения в Вологде, Иванове, Воронеже, Ярославле и других городах.
Когда столько ученых добровольно придерживается некоторых принципов, то эти принципы, вероятно, отвечают интересам ученых. Не грех познакомиться с ними подробнее. Итак, слово - Л. МАЙБОРОДЕ.

-Необходимость воссоздания российской академии не вызывает сомнений, - говорит Леонид Александрович, - Несомненно и то, что нельзя копировать структуру АН СССР, этого "министерства науки" с его пороками - низкой эффективностью, монополизмом, клановостью, корпоративностью, формализмом экспертной и прогнозной деятельности. Тут расхождений с комитетом у нас нет, как нет и по многим другим вопросам.  Но  есть опасения, что "государственно-общественная" академия,  создаваемая сверху, административным путем, превратится в чисто государственную, хуже того - придворную, будет снова обслуживать власть, А ведь ее задачи куда шире, нежели консультирование правительства и экспертизы для Верховного Совета, Значит, надо идти не "сверху", а "снизу", не игнорировать инициативы ученых-практиков, а опираться на них.В конце концов из различных форм естественным путем выкрис- таллизуется единственно разумная и естественная.
- А если, скажем, в 50 областях родится 50 вариантов? Кто будет их обобщать? Наверное, понадобится какой-то администаративный орган. А если не наделить его властью, всяк станет отстаивать свое, и возникнет АН Тверской губернии или Тамбовская академия. В России уже и так немало академий - естественных наук, технологических наук... Может быть, известный централизм все-таки необходим?
-Вариантов родится не 50, а очень немного. Потому что повсюду идут одни и те же объективные процессы и обнаруживаются одни и те же объективные тенденции. Ученые-практики их видят и понимают.
Сейчас наука переходит из одних условий существования в другие. Из одной экономической среды в другую. И это дается крайне тяжело. К привычным трудностям добавляются новые. Например, видоизменяется и ужесточается монополизм. Появляются новые монополии в лице мощных промышленных ассоциаций. И в борьбе с ними не поможет никакое антимонопольное законодательство, потому что продвинуть научную идею силой нельзя, особенно при тотальном дефиците, когда выгодно делать что попроще.
Далее. Углубляется разрыв между вузовской, отраслевой и академической наукой, барьеры между научными дисциплинами и направлениями становятся все выше. Вот, скажем, сельскохозяйственные науки выделены в отдельную академию. Это же глупость, если не преступление! Какое сельское хозяйство без химии, без техники?.. Медицинские науки тоже собраны в свою академию. Но разве эффективное здравоохранение возможно без инженерии, да что там говорить - без целого комплекса наук о жизни и человеке?
-Это вопрос принципиальнейший. Союзную академию называют "технарской". И справедливо. У нас самые большие в мире домны и прокатные станы и самое плохое питание, самая низкая продолжительность жизни среди развитых стран.
- Поэтому мы и настаиваем на преодолении драматического разрыва между науками о человеке и науками общественного, естественного и технического профиля. Гуманизация и гуманитаризация науки и образования - главные компоненты возрождения. Человек, феномен человека, качество жизни, единство человека и природы - вот что должно стать основой комплексных научных программ государственного и регионального масштабов.
Жизнь выдвигает на первый план задачу синтеза. Ее не решить, если закрепить разрыв между вузовской, отраслевой и академической наукой, что, по существу, предлагается в концепции комитета. Нет, АН РСФСР должна иметь в своем составе и НИИ, и учебные заведения. Российская наука начиналась с лицея, следующей ступенью был университет, венчала дело академия. Наука едина, она начинается с образования, завершается реализацией идеи, и очень часто - в коммерческих структурах. Так почему мы не должны иметь их в академии? Их назначение - в накоплении и передаче знаний, практическим итог которых - промышленные, сельскохозяйственные, медицинские технологии.
Это не значит, что нужно обязательно создавать при АН РСФСР новые НИИ. В нее могут войти существующие - в качестве коллективных членов. С учебными заведениями положение тяжелее. Когда-то система образования в России была лучшей в мире - это признается повсеместно. Теперь она разрушена. Ясно, что без перестройки образования на селе крестьянства не возродить, И академия могла бы взять на себя задачу создания специфического Крестьянского университета. Вернее, воссоздания, потому  что до революции в Вологде работала сельскохозяйственная школа. Знаменитые сыры, масло появились не без участия ее преподавателей и выпускников.
Мы вообще считаем, что образование следует передать в ведение АН. Потому что сегодня ректор института не способен обеспечить должную квалификацию преподавателей. И министерство не способно. Только академия! Только она как высшая интеллектуальная инстанция может оценить уровень преподавания, восстать против невежества, порекомендовать профессора, за квалификацию которого ручается,
-Леонид Александрович, отстаиваемые вами принципы ясны. Руководствуясь ими, Ленинградское отделение работает почти год. Что удалось сделать за это время? Иными словами, насколько жизненной оказалась концепция?
-Негативное отношение к ЛО во многом объясняется негативным отношением к его учредителям. Кто ты такой? - спрашивают. Мы тебя не признаем, у нас другая компания. И никто не спрашивает - с чем ты пришел, что оно даст, как скоро? Это видно и на уровне Ленсовета, и на уровне ВС РСФСР, где я бывал неоднократно с крупнейшими идеями, которые принесут миллиардный эффект при мизерных финансовых инъекциях Обращался к И.С. Силаеву, он поручил рассмотреть наши предложения инновационному совету. А там посоветовали взять коммерческий кредит, хотя проблемы эти государственные и государство может решить их за полгода... А чтобы получить кредит, нужно выдержать экспертизу банков. Но коммерческий банк имеет сложившуюся клиентуру, которая не хочет допускать в свой круг посторонних. Отпугивает экспертов и необычность, свойственная действительно серьезной идее.
Поэтому потребовалось дополнить концепцию конкретными механизмами. Во-первых, механизмом комплексной, квалифицированной, доброжелательной внутриакадемической экспертизы. Ее бесплатно обеспечивают авторам наши ученые советы, в которые может обратиться любой желающий. Это, поверьте, неоценимая помощь. Эксперты предельно объективны, они не зависят от фирм, свободны от служебной подчиненности. Участие в экспертизах ученые считают делом чести.
Допустим, по мнению экспертов работа заслуживает внедрения. Под нее нынче не надо просить структуру и штаты, это решается на уровне отделения. Мы можем сформировать творческий коллектив, помочь найти спонсора. Сделать это от имени академии легче. Но и ее вес помогает далеко не всегда. В таком случае мы должны хотя бы защитить приоритет ученого. Второй механизм - это создание при отделении патентно-лицензионной службы  банка идей, библиотеки нового типа, куда любой автор мог бы сдать свой труд в удобное для него форме.
Автор может поручить библиотеке реализовать его идею совместно с коммерческим банком отделения. Да, ученым обязательно нужен инновационный банк. Механизм внутреннего коммерческого финансирования - третий по счету. Банк еще предстоит создать, зарабатывая деньги. Пока образован инновационный фонд, который пополняется благодаря отчислениям от контрактов, заключенных при посредничестве президиума ЛО. Нащупали мы и такие интересные юридические структуры, как институты по конкретным направлениям при президиуме. По существу это малые предприятие, которые будут переводить в фонд какой-то процент прибыли. Их уже порядка тридцати. Например, Институт внутривидения, возглавляемый профессором В.Ивановым, первооткрывателем магнитно-резонансной томографии. Даем им немножко уставного капитала, а дальше они саморазвиваются. На балансе некоторых малых предприятий уже десятки миллионов рублей. Через год накопим средства, создадим банк и будем финансировать науку без государственных инъекций.
-Вы полагаете, что не стоит надеяться ни на правительство, ни на Верховный Совет России? Что единственная гарантия развития науки - самофинансирование? Тем более сейчас, когда в государственном бюджете сплошные дыры?
-Я уже говорил, что связь науки с государственными органами сегодня почти полностью потеряна. Но есть примеры и обратного свойства. Их немного, но они обнадеживают. Мы представили правительству программу обеспечения безопасности железнодорожного транспорта, основанную на системах, применяющихся в оборонном комплексе. И впервые на моей памяти Совмин РСФСР по поручению И.С. Силаева рассмотрел ее всего за 10 дней и направил в Совмин СССР. Там тоже уложились в  10 дней. Решено финансировать программу, хотя речь идет о 100 миллионах рублей...
В развитых странах считают, что науку необходимо кормить. И недаром считают.
1991

СКОЛЬКО РОССИИ НУЖНО АКАДЕМИЙ

Лаконичное сообщение «Известий»: «Президиум Академии наук СССР 17 сентября в результате тайного голосования принял решение считать необходимым сохранение единства АН СССР с возвращением ей названия и статуса Российской академии наук. Вопрос этот будет внесен на общее собрание Академии наук».
Но тут, на мой взгляд, не один, а два вопроса. Первый, бесспорный: сохранение единства академии. Сохранить его необходимо. Потому что сейчас, когда Союз распался, когда фактически нет государства или, на новоязе,  «общего политического и экономического пространства» остается общим лишь пространство интеллектуальное, лишь узы разума удерживают республики от безумия полной дезинтеграции. «Да» сохранению союзной академии, развитию фундаментальной науки в границах нового содружества суверенных государств было сказано и на заседании Госсовета.
Вопрос второй — о возвращении союзной академии названия и статуса российской. Далеко не бесспорный.
Чем руководствовались голосовавшие за такое решение, понятно. Плавный переход из-под красного флага под трехцветный оставляет за ними кресла и звания. Простая смена вывесок не только не угрожает существованию «министерства науки», но и укрепляет его позиции. Суть сегодняшней катастрофы — экономическая. Неясно, из каких источников будет финансироваться АН СССР. Прежние пересохли. Новых пока нет. Сколько согласится отпустить каждая республика на развитие единой науки? Когда они договорятся? По-видимому, не раньше, чем начнет оформляться единое экономическое пространство. А финансовое положение АН CСCP более чем плачевно. Если же совершается ее трансформация в РАН, источником финансирования автоматически становится российский бюджет.
Не знаю, какими доводами обосновывали на президиуме необходимость смены вывесок. Скорее всего, теми, что повторяются уже давно. Разве не россияне составляют 99 процентов списочного состава союзных академиков? Разве, допустим, АН Украины, не говоря уж об академиях республик поменьше, способна помериться силами с Сибирским или Уральским (чисто российскими!) отделениями АН СССР? Разве, наконец, она — это не основан-ная еще Петром Великим Российская академия, тоже когда-то сменившая вывеску?..
Однако СССР не был правопреемником Российской империи, и АН СССР — не основанная Петром Российская академия. И нынешняя Россия — не вчерашний Союз, ее наука не должна строиться по устаревшим образцам. Главное же — в России создается своя Академия наук. Ее образование провозглашено в январе 1900 года старым парламентом республики, подтверждено в июле того же года новым. Постановлением Президиума ВС РСФСР от 25 марта 1991 года образован оргкомитет по формированию первоначального состава академии, в декабре, как напомнил на Госсовете  И. С. Силаев, состоятся выборы.
Раньше центральной, официальной структуры сформировались и действуют ее ответвления, например, отделения АН РСФСР в Санкт-Петербурге, Вологде, Иванове. Созданы академий естественных и технологических наук, различные «независимые» и «народные» академии. По одним данным, их число достигает 14, по другим — аж 28. Число академиков достигло 5000—рекорд для Книги Гиннесса! Но это издержки   мощного движения ученых — с объединительными съездами в Санкт-Петербурге, Свердловске, Москве, с лавиной инициатив, с поисками наилучших форм организации и управления наукой.
Движение ученых Северо-Запада, тяготеющих к Петербургу, привело к созданию серьезного научного центра. При президиуме Ленинградского отделения АН РСФСР действуют 10 научных советов по актуальным направлениям. Получены заказы на разнообразные работы, например экспертные и оценочные, благодаря чему проблема самофинансирования исследований (а заодно и вечная проблема благосостояния ученых) представляется разрешимой. Эти проблемы решают и институты (по сути, малые предприятия) при президиуме, образованные под конкретные перспективные задачи и вобравшие ученых-практиков, а то и целые научные коллективы со своими средствами и оборудованием. Часть заработанных денег пойдет на содержание недавно учрежденного Крестьянского университета в Луге, у государства на это не берут ни копейки. Прообразом университета, первый звонок в котором прозвучит 1 октября, послужила Вологодская сельскохозяйственная школа. Она существовала в начале века и дала за 10 лет много новых технологий, отзвуки которых по сей день слышны в названиях знаменитых сыров и масла. Преподавать в университете будут члены отделения — по контракту или вовсе бесплатно... Отделение начинает устанавливать международные связи.  Наконец, налаживается система взаимной поддержки, о которой всегда мечтали ученые: уже появившимся безработным гуманитариям выплачиваются пособия.
Если союзная академия трансформируется в российскую, причем официальную, то движение российских ученых как бы отменяется, в лучшем случае, становится побочной самодеятельностью, а все созданное за полтора года структуры превращаются неизвестно во что. Не касаясь морального (негативное отношение союзных академиков к идее РАН известно) и всех прочих аспектов,  это столь же нелепо, как пытаться остановить бег крови по   сосудам.  «Министерство науки»    довело   науку    до предынсультного   состояния, сосуды   заизвестковались,  свежая кровь устремилась обходными путями. В системе АН СССР с ее сверхбюрократизмом, клановостью, пере- растающей  в   мафиозность,  сверхконцентрацией   академиков в Москве, при том  что за исключением нескольких региональных центров на необъятных просторах России их   можно  пересчитать  по пальцам — ученым    просто  негде развернуться. Поэтом интеллект уже не рвется в столицу,  поэтому  он начинает  укореняться   в   почве так называемой провинции.  Именно   здесь   появляются эффективные структуры, способные прокормиться само- стоятельно.  И  этому   надо только радоваться. Ведь это и есть возрождение, призывами к которому уже  исписаны тома.
Оно, разумеется, идет очень сложно. На последнем съезде   в Москве российские ученые рассорились. Оргкомитет исповедует принципы «государственности» и «элитарности», уповает на бюджет, не приемлет коммерческой деятельности под академической крышей. Оппозиция — настолько широкая, что ее и оппозицией-то считать неудобно, скорей уж официальные организаторы в оппозиции, — выдвигает принципы формирования «снизу», независимости ученых, основанной на коммерции. И путей к примирению сейчас не видно. Никто ни для кого нынче не указ, не авторитет, не судья. В ближайшее время тенденции «элитарности» и «массовости» сохранятся. И мешать их развитию, мне кажется, не следует. Дальнейшее зависит от экономики. Выдержат ли общественные структуры без государственных субсидий или без бюджетной подкормки научный прогресс все-таки немыслим? Поживем — увидим. А пока каждая из организаций, называющая себя Академией наук, стремится доказать, что называется так по праву.
По праву ли? На этот счет есть разные суждения. Например, что никакие это не академии, а, скажем, инновационные центры либо общества вроде известного Леденцовското, существовавшего наряду с императорской академией, но не соперничавшего с ней. Конечно, на «бессмертных» в мантиях и замысловатых шляпах, которым забронированы места в Пантеоне, российские академики новой волны похожи мало. Конечно, искус сравнить с «цивилизованными странами» велик. Но не так, как у них,— не обязательно плохо. Рождаются пока непонятные, но, возможно, непредсказуемо уникальные формы интеллектуальных сообществ, организации науки и управления ее.
Перенесение АН СССР на российскую почву обрывает этот процесс. Она займет место, на котором должно появиться нечто другое. Ну а настоящие ученые, академики не по должности, а по существу вне науки не останутся. Значит, не останутся они и вне российской академии, когда бы она ни оформилась и как бы в конце концов ни нареклась.
1990

СНАЧАЛА – ВЫБОРЫ.   СЛИЯНИЕ – ПОТОМ.

Указом Президента РСФСР объявлено восстановление Российской академии наук. Ее членами станут все академики и член-корры АН СССР, а также вновь избранные члены первоначального состава РАН.

Выборы состоятся со 2 по 7 декабря. Они завершат работу, начатую в 1990 году согласно постановлению ВС РСФСР о порядке формирования и организации деятельности РАН и существенно осложненную решением общего собрания АН СССР о возвращении ей названия и статуса Российской академии, принятым 10 октября.
После этого решения нужно было останавливаться на одном из следующих вариантов. Или союзная академия просто преобразуется в российскую, и тогда надобность в образовании какой-то новой структуры отпадает. Или последняя создается, и в России либо параллельно существуют две академии, причем «большая» лишается поддержки государства и постепенно умирает, либо—еще круче—она, подобно многим союзным органам, упраздняется, либо интегрируется с новой в одну Российскую академию.
Был выбран последний вариант. Как наиболее разумный. С ним согласятся далеко не все ученые, особенно те, кто возлагал на самостоятельную РАН огромные надежды. Он действительно не бесспорен. Потому что АН СССР — бюрократическое ведомство, и в результате слияния РАН может унаследовать не лучшие черты «министерства науки». Поэтому вариант интеграции был принят в российских коридорах власти не сразу.
Но! АН СССР—это не только президиум, это знаменитые институты и научные центры. Это не только «генералы», это армия «лейтенантов», собственно и делающих науку. (В Указе Президента они названы «другими научными сотрудниками учреждений академии»). Их квалификация и авторитет в мире высоки. Они котируются на международной интеллектуальной бирже и охотно перекупаются Западом. Пошел отток «мозгов» и в развивающиеся страны. В последнее время Россию покинуло 4,5 тысячи ученых. Может быть, и не навсегда, но ведь их головы нужны здесь именно сегодня. Если уедут еще несколько тысяч «лейтенантов», возвышенные разговоры о возрождении придется прекратить. А они уедут, если академическая наука развалится из-за усобицы ученых. Борьба академий стала бы последним шагом к развалу.
Итак, решение об интеграции оформлено указом Президента. Текущие вопросы объединения отнесены к компетенции согласительной комиссии с полномочиями, определенными Президиумом ВС РСФСР. В нее вошли представители АН СССР, оргкомитета по формированию первоначального состава РАН и Верховного Совета. Комиссия уже собиралась и выработала основные принципы интеграции. Общее собрание объединенной РАН для обсуждения организационной структуры академии, выборов ее руководящих органов и принятия нового устава намечено созвать 18—20 декабря.
Но сначала состоятся выборы первоначального состава РАН. На 160 вакансий академиков подано 1739 заявлений. По мнению председателя Комитета ВС РСФСР по науке Владимира Шорина, состав кандидатов очень сильный. Так, среди них около ста член-корров АН СССР, много тех, кто недобрал совсем немного голосов на выборах в «большую» академию. Это убедительно опровергает домыслы о «второсортности» РАН.
Как и в союзной академии (ее называют «технарской»), явно преобладают представители точных наук. В секцию математики, механики, информатики на 25 вакансий подано 292 заявления, в секцию гуманитарных и общественных наук—208 на 30. Стремятся стать академиками 128 химиков и химиков-технологов, 87 физиков-ядерщиков, 80 математиков и только 14 социологов, 8 историков, 7 искусствоведов. Считают себя достойными академического звания лишь 28 специалистов по хозяйственному механизму и предпринимательству. Эти цифры наглядно отражают систему сложившихся в обществе предпочтений и ценностей.
Наводит на размышления и такой факт. Среди кандидатов по секции инженерных наук, а здесь на 30 вакансий претендует 341 человек, много ректоров вузов, директоров НИИ и заводов. Союзную академию называют не только «академией технократов», но и «академией администраторов». Разумеется, организаторы в науке необходимы. Однако их вклад и место в иерархии должны оцениваться иначе, чем исследователей, представительство организаторов в академии должно быть строго дозированным, а то и жестко ограниченным. Количественный перевес администраторов и превращает ее в «министерство науки». Оргкомитет призвал выборщиков повыше «поднять планку». Но разве не очевидно, что у директора известного НИИ одна высота, у автора открытий мирового класса, лишенного, однако, начальственных чинов,— совсем другая? Какую высоту считать оптимальной?.. Выборщикам придется непросто.
Кстати, о них. Всего их 294 человека. 50 представляют АН СССР, 22—оргкомитет по формированию РАН, 208—региональные оргкомитеты. Выборщики делегированы учебными, академическими, отраслевыми институтами в соотношении 3:2:1. Львиную долю выборщиков от вузов дали регионы. И это понятно: здесь вузы являются главным оплотом науки. Смогут ли провинциальные профессора справедливо оценить ученых Москвы и Петербурга? Устоят ли под давлением более маститых—союзных академиков, членов оргкомитета РАН? А без давления наверняка не обойдется: люди пристрастны.
Процедура выборов не бесспорна, как не бесспорен и сам вариант интеграции. Но что-либо менять уже поздно. Теперь дело за тем, чтобы свести к минимуму возможные издержки, не имплантировать в неокрепшую ткань новорожденного научного сообщества старые пороки АН СССР. А это, повторим, может случиться.
За основу взята концепция, предложенная в свое время Комитетом ВС РСФСР по науке. Известно, что научная общественность России встретила ее неоднозначно. Ученых настораживал излишне официозный, «придворный» характер создаваемой академии, отчетливое стремление служить власти. В документах согласительной комиссии эти акценты приглушены. Но то, что РАН будет официальной структурой,— факт. Если же сохранится прежний порядок распределения бюджетных средств, сохранится и порядок «научного обоснования» руководящих решений. Союзная академия, к ее стыду, не раз пыталась доказать, что дважды два равно пяти. Не ждет ли та же незавидная участь российскую? Ей не помогут ни статус самоуправляемой организации, ни самый продуманный устав, ни безупречные принципы. Их перевесит простой, мощный и старый, как мир, принцип: кто платит, тот и заказывает музыку. А платит—власть. А академия, обслуживающая власть, становится министерством науки.
Об этой опасности организаторов предупреждали. Как, впрочем, и о многих других. На съездах ученых в Москве, Санкт-Петербурге, Екатеринбурге, и не только на них. Но— втуне. Голос «лейтенантов» снова прозвучит на конференции ученых академических институтов, намеченной на 10 декабря. На сей раз он будет услышан. Согласно указу мнение тех, кто собственно и делает науку, должно быть учтено при завершении формирования  РАН.
1991


ОДНОМЕРНАЯ ЭКОНОМИКА

Активность Минэкономики впечатляет. Пo-видимому, воплощается программа шефа, первого вице-премьера Олега Лобова, который еще в июне говорил о потребности в некоем органе, определявшем бы экономическую политику и занимавшемся бы "прогнозированием с учетом всех самых мелких факторов".

Плоды активности ведомства столь же активно обсуждаются, и далеко не все аналитики относятся к лобовским "неотложным мерам по стабилизации экономики" и лобовско-лужсковской записке по приватизации подобно Президенту, который, как сообщили, отнесся благосклонно.
А вот последняя пресс-конференция Олега Лобова едва мелькнула в зеркале прессы, хотя это тоже свидетельство осеннего наступления Минэкономики. Кроме того, встреча Лобова с  журналистами была на редкость информативна. Собравшиеся узнали, что старая система разрушена, а новая не создана. Что реформа проходит в условиях распада хозяйственных связей, чем и объясняется самое страшное - снижение производства. Что положение в военно-промышленном комплексе неблагополучное и что наладить выпуск тракторов вместо танков не так-то просто. Что участие зарубежного капитала особенно желательно в добыче нефти, газа и леса. Что необходим контроль за ценами на общественно значимые продукцию и услуги. Что земельная реформа еще и не начиналась... И так далее, в том же духе.
Не удивительно, что собравшиеся почувствовали себя одураченными. И не слегка, а крупно. Насчет систем старой и новой они слышали еще от Горбачева, затем от Рыжкова, потом от Силаева. Насчет падения производства - от всех авторитетов-академиков и оппозиционеров всех оттенков. Собравшимся было известно, что все программы конверсии по типу "сковородки вместо пушек" провалились, поскольку не могли не провалиться, и что выдвинуты принципиально иные подходы, реализация которых зависит от правительства. И так далее... Тем более, что как раз в эти дни премьер Черномырдин договаривался в Штатах об участии зарубежного капитала не в лесоповале, а в космической и энергетической программах. Что как раз в эти дни министр финансов Федоров вновь говорил о "решающем политическом выборе", который сделает правительство, приняв или отвергнув проинфляционные меры по немедленной оплате поставок зерна и инвестициям в промышленность.  Именно эти меры Олег Лобов преподносил как первоочередные, заявляя, что важнейшая задача кабинета - борьба за инвестиции.
Все это заставило журналистов задать первому вице-премьеру вопросы о противоречиях внутри кабинета и, в частности, о разногласиях между Минэкономики и Минфином. Подтекст вопросов бы явно политический. Вполне логично предположить, что позиция Лобова не может не отражать его политических взглядов, а они, подозревали собравшиеся, являются консервативными, ретроградными, антирыночными и даже, простите, реакционными, в противовес взглядам Федорова, в представлении собравшихся - безусловно рыночным и прогрессивным. Однако в ответах Лобова политикой и не пахло. Он кратко повторил то, что говорил уже не однажды: противоречий нет, совместная правительственная программа дорабатывается, Минфин лишь обязан обеспечить ее выполнение. Такое подчеркнутое "отсутствие политики" могло показаться самой что ни на есть политикой, причем в худшем, таинственно-аппаратном варианте; оно могло показаться чем угодно - только не заявлением по существу.
Мнe же кажется, что Олег Иванович ничуть не лукавил. По-видимому, его действительно   не слишком волновали драматические высказывания Бориса Федорова. Лобов на самом деле был убежден в своей правоте, в своем праве определять экономическую политику России. Он производил впечатление очень цельного человека, которому достаточно четырех арифметических действий. А для такого человека мир прост. Как прост он, например, для Егора Кузьмича Лигачева, тоже высеченного из цельного куска породы, тоже - несмотря ни на что - уверенного в грядущем торжестве коммунизма. Лигачев всю жизнь был при власти, но разве он был политиком? То, чем занимался Лигачев, к политике в нормальном смысле отношения не имело. Он был представителем номенклатурной элиты, ответственным за идеологию. А потом - за сельское хозяйство. А перед этим - за кадры. Лобов был человеком из высшего звена номенклатуры, ответственным за "хозяйство "Я никогда не любил заниматься чисто политикой. По натуре я больше хозяйственник", - сказал Олег Иванович в  одном интервью. Совершенно верно. Лобов не экономист, не аналитик, не прогнозист, он "хозяйственник", и этим все сказано. Поэтому в мощные инициативы Минэкономики не стоит выводить из политических взглядов Лобова или из его экономических воззрений, это чисто хозяйственные инициативы, как они понимались и осуществлялись в системе, в которой сформировался Лобов, из которой он вышел и которой, несомненно, до сих пор принадлежит. 
Та замечательная пирамида вполне предсказуемо реагировала на управляющие сигналы, однако не безотказно, со скрипом. Ее характер точно отражает советский квазиэкономический словарь: "хозяйственная директива", "внедрение", "обеспечение выполнения" и прочие обозначающие принуждение термины. На входе - воля /партии/, в сердцевине - инициатива /масс/, на выходе - показатели /отчетные/. Чтобы руководить той системой, не требовалось иного мышления, кроме одномерно-линейного. Нелинейности только мешали. Сегодня в них главное. Простые меры Лобова вроде индексации ваучеров, немедленной оплате зернопоставок или финансирования любой ценой 337 важнейших индустриальных объектов приводят к нелинейным эффектам, которые "хозяйственнник" просчитывать не привык.
Его назначение на пост первого вице-премьера, конечно же, не случайно. И дело тут не только в дружбе с Президентом. В период интенсивного разрушения старой системы Лобов и люди его генерации не требовались. Они были мобилизованы, когда пришло время строить новую. Понадобились управленцы со стажем, крупные бюрократы, государственные чиновники. Но, как выяснилось, не такие. Не хозяйственники с арифметическим мышлением. Их опыт сегодня бесполезен. Они могут построить лишь систему, которая погублена собственной примитивностью и отброшена прогрессом.
1991


ОТЛОЖЕННЫЙ СТАРТ

Несколько дней тому назад в прессе должна была появиться почти сенсация. На космодроме Плесецк Архангельской области был готов к запуску спутник связи — первый элемент информационно-коммерческой системы, закладывающей основы рыночной инфраструктуры на территории России, иначе говоря — нервной системы будущего российского рынка.
Космические полеты воспринимаются нынче равнодушно. Японец на орбите? Вполне официозное мероприятие. Главкосмос получил валюту? Прекрасно. Куда она пойдет, никто из нас никогда не узнает. Журналистские телерепортажи с борта? Любопытно, но страшно далеко от повседневных забот...
А вот предполагавшийся старт в Плесецке впрямую работал бы на всех россиян — всем жить  при рынке. Он был бы лишен привкуса официоза: система телекоммуникационных каналов связи, объединяющая разветвленную сеть биржевых центров,  задумана как система неправительственная, и потому впервые советский спутник с советского космодрома советской ракетой, предоставленной советскими Вооруженными Силами и в короткий срок приспособленной для мирных целей, готовилась запустить неправительственная организация — Международная компания «Российские исследования и технологии» («РИТМ»).
Акционерное общество «РИТМ» создано в октябре этого года. Среди учредителей — Государственный комитет РСФСР по экологии и природопользованию, Министерство финансов РСФСР, Министерство РСФСР по связи, информатике и космосу, а также совместные предприятия, концерны, консорциумы на базе оборонных отраслей и отраслей народного хозяйства, объединяющие около 300 предприятий.
Собравшись под флагом «РИТМа», они подрядились сделать работу, в которой нуждается не милитаризованное, а гражданское общество, — сдать коммерческую систему связи «под ключ» на чисто рыночной основе, без привлечения бюджетных средств и почти без прямого кредитования. Это значит, что часть оборонных предприятий нашла способ включиться в реальную конверсию. А заодно - и в международное разделение труда, поскольку в работе предполагают участвовать деловыю круги развитых стран, намеренные войти в нее на некоммерческой основе с тем, однако, чтобы в дальнейшем получить свободный доступ к информации и без лишних трудностей проникнуть на рынки России.
Разумеется, бизнесмены собирались приехать на запуск. Это-то, скорее всего, и заставило отложить его примерно на полтора месяца, отменив высадку в Плесецке внушительного десанта официальных лиц союзного и республиканского рангов, а также журналистов. Иностранцы оказались бы на космодроме нежелательными персонами — там по-прежнему выполняются закрытые программы. Их — в лучших милитаристских традициях — и предпочли открытой гражданской программе «РИТМа».
Ждать полтора месяца сейчас, когда день идет за два, а то и за три?.. Но сокрушаться или обличать   бесполезно. Случившееся столь же естественно и характерно, как постыдно тайный взрыв ядерного заряда на Новой Земле, как замалчиваемое строительство авианосцев, как создание, производство и испытание новых видов оружия. И все это, заметим, делается под стойкий шум разговоров о конверсии.
Это слово то и дело слышится на внеочередном Съезде народных депутатов РСФСР. От плодов конверсии надеются вскоре вкусить и механизаторы, и врачи, и экологи. Однако о какой конверсии речь? О той, к которой обязывали старые союзные планы, благополучно, как признано, проваленные? О той, что расписана в новой, пока скрываемой программе, не так давно утвержденной Президиумом Совмина СССР? По компетентным, хотя и неофициальным оценкам, она зиждется на ошибочных подходах, на «промраз-верстке». Волевым нажимом: вместо танков — колбасные шприцы, да еще при полной гарантии реконверсии — то есть возможности в любой момент возобновить выпуск танков.
Боюсь, однако, что это и есть конверсия в понимании создателей общесоюзных программ, представителей мощного военно-промышленного «лобби» в правительстве СССР и разработчиков обещанного закона. Поэтому давайте говорить не о конверсии, а о демилитаризации экономики. А это задача колоссальная по масштабам и сложности. И затрагивает она интересы не только военных и штатских генералов, а примерно 70 процентов населения, прямо или косвенно работающих на ВПК. Отечественные и зарубежные эксперты сходятся в цифрах: военные расходы поглощают минимум четверть всего производимого в стране. Если полностью прекратить финансирование Минобороны на оплату вооружений и отлучить оборонную промышленность от бюджетного пирога, грядет безработица миллионов. Наконец, держава просто бедна, а, по разным оценкам, затраты госбюджета на конверсию уже в ближайшее время должны составить 40 миллиардов рублей. В перспективе же они могут вылиться и в 150, и даже в 350 миллиардов. Только на конверсию потребуются астрономические  суммы. Во что же тогда обойдется процесс демилитаризации экономики?.. Она совершенно необходима для достижения иного состояния общества. И она совершенно невозможна при нынешнем его состоянии. Что ж, очередной   тупик.
Выходят из подобных тупиков лишь необычными, парадоксальными путями. Извольте, вот и парадокс: ресурсы для демилитаризации экономики накоплены в процессе ее милитаризации. В ВПК собраны лучшие кадры, аккумулированы современные научно-технические достижения, создана гигантская производственная база. Потенциал ВПК называют нашим последним козырем. Но ведь разыгрывают не одну карту, а всю партию: Международная компания «Российские исследования и технологии» как раз и образована для грамотного, системного ведения игры в экономике, основанной на свободном предпринимательстве.
Так   рассуждает    президент «РИТМа» Василий Панферов. Очевидный путь, говорит он, максимально использовать в народном хозяйстве то, что наработано в «оборонке». И — наоборот. Для этого требуется свободное обьединение предприятий оборонного комплекса и гражданских предприятий в многоотраслевые структуры двойного назначения, способные выпускать как гражданскую, так и военную продукцию.
Главный критерий их функционирования — экономический. Организационная форма — акционерное общество. Она позволяет устранить ведомственные барьеры, маневрировать ресурсами, гибко приспосабливаться к меняющимся условиям, воплощать крупные комплексные программы, вводить единые циклы от идеи до реализации. Достоинства акционерной формы особенно рельефно выступают именно при объединении оборонных и гражданских предприятий. Конверсия идет не путем закрытия или перепрофилирования военных заводов, а путем создания на общем фундаменте техники широкого применения — путем безболезненным, органичным; осуществляется не директивами правительства, а свободной волей производителей, связанных общим замыслом, организационной структурой и экономическим механизмом.
Главная цель — не прибыль, а поначалу — минимум ущерба от нашего повсеместного, безобразного хозяйствования. Поставив себе такую, пусть скромную, задачу, уникальная страна, богатая интеллектуальными и природными ресурсами, быстро сможет обеспечить своим гражданам достойную жизнь, если сосредоточится не на материальном благополучии как таковом, не на вещах, не на благах, а на научно-техническом прогрессе.
Преобладает мнение, что здесь мы безнадежно отстали. Василий Панферов ответственно заявляет: это не так. Даже того, что накоплено, достаточно, чтобы в ближайшие годы совершить качественный рывок. Накопленное надо пускать в оборот, в рост. Не сплавлять идеи за границу задешево. Не продавать за бесценок их носителей. Направленный поиск талантливых людей при системной обработке приводит к ошеломляющим результатам. Можно выиграть десятилетия!
Русская нищета — упрямый факт. Но и русское богатство - факт столь же непреложный. Речь не о лесе или пушнине. Речь о прорывных научных результатах, о фантастических «ноу-хау», о бесценном интеллектуальном заделе. Компания недаром названа ^Российские исследования и технопогии». В ее уставе не случайно записаны слова о «повышении эффективности использования научно-технического потенциала России». Заметьте: не ВПК, а России. Русское богатство — не собственность «оборонки». Это достояние республики.
Подробнее о «козырях» «РИТМа», о его программах —  международных, союзных, республиканских,   региональных —  мы постараемся рассказать накануне запуска спутника с космодрома Плесецк. Запуска, который на днях был отсрочен.
1991

ВРЕМЯ МЫСЛЕПРЕСТУПЛЕНИЙ

Первые западные читатели романа Джорджа Оруэлла "1984" испытали "острый ужас". Я - читатель советский - испытал восторг! Сокамерники по тоталитарной тюрьме меня поймут: только мы способны оценить по достоинству снайперскую точность деталей, мощь свободной аналитической школы. А изнеженный человек Запада, смертельно пугающийся даже литературного проекта тоталитаризма, - не поймет. Он по-настоящему оценить Оруэлла не может. Для него ведь и блистательный новояз - всего лишь интеллектуальная игра. Он не знает, что такое передовица "Правды" реального, а не романного 1984 года.
Отсчет романного времени ведется с апреля. Берем подшивку "Правды" за апрель 84-го. В передовой статье "Театр - новому поколению" от 1 апреля читаем: "В своем "крестовом походе" против мира социализма империалистическая реакция особую ставку делает на молодежь. Наш идейный противник стремится отравить юные души ядом пессимизма, зародить в них неверие в жизненную силу и торжество коммунистических идеалов, подменить духовно-нравственные ценности социализма ценностями буржуазными".

"Слова "Коммунистический интернационал", - писал Оруэлл, - приводят на ум сложную картину: всемирное человеческое братство, красные флаги, баррикады, Карл Маркс, Парижская коммуна. Слово же "Коминтерн" напоминает всего лишь о крепко спаянной организации и жесткой системе доктрин. Оно относится к предмету столь же ограниченному в своем назначении, как стол или стул".
Слово "Коминтерн", по Оруэллу, слово с "обрезанными ассоциациями". Обрезаны ассоциации и у терминов из передовицы "Правды" - "крестовый поход", "мир социализма", "империалистическая реакция", "идейный противник", "торжество коммунистических идеалов". Они утилитарны, назывны. Они - предметы повседневного обихода, "как стол или стул".
"Неужели вам непонятно, - читаем в романе, - что задача новояза - сузить горизонты мысли? В конце концов мы сделаем мыслепреступление попросту невозможным - для него не останется слов. С каждым годом все меньше и меньше слов, все уже и уже границы мысли... Атмосфера мышления станет иной. Мышления в нашем современном значении вообще не будет. Правоверный не мыслит - не нуждается в мышлении. Правоверность - состояние бессознательное".
Вот новоязовский словарь Оруэлла: "наращивание ускорения темпов развития", "довыполнить", "недодать"... А вот словарь "Правды": "процесс роста и укрепления", "продолжается устойчивая тенденция на преимущественное (пополнение,    выполнение,    расширение, улучшение, повышение и т.д.)", "усиление работы",  "идейно-политическая закалка", "неуклонное возрастание",  "постоянная забота",  "дальнейшее укрепление", "не везде на должном уровне", "принять необходимые меры", "заслушано и обсуждено", "новое, передовое", "нацеливать"...  Идеология партии Океании, мифический ангсоц  - пир свободомыслия по сравнению с большевизмом, фанатик О'Брайен -младенец рядом с циником из агитпропа. Нельзя не отдать должное этим безликим джентльменам в одинаковых серых костюмах: с задачей создания лучшего в мире новояза они справились лучше всех.
Правда, в 1984 году наш новояз был беднее. Беднее всего на одно слово, зато какое! Единственное из новоязовских слов, вошедшее в международный словарь: perestroika. Перестройка.
"Само слово "перестройка" - нечестное, бессмысленное. Что мы перестраиваем? Деформированный социализм? Сталинский социализм - в гуманный?.. Сами себе морочим голову", - говорил академик Шаталин, поссорившись с ЦК КПСС и разойдясь с Президентом. Конечно, Станислав Сергеевич, нечестное, бессмысленное, введенное как раз для того, чтобы морочить головы, - вкуснейшее новоязовское слово.
"Теперь уже ясно всем, что перестройка... не состоялась", - сказал на объединенном Пленуме ЦК и ЦКК КПСС вожак российских коммунистов Полозков. Что понимает Иван Кузьмич под перестройкой? Пожалуйста: "обновление социализма", "более полное использование его возможностей для подъема экономики и культуры, расширение демократии, повышение благосостояния людей". И вот такая-то, во благо "задуманная и начатая партией и народом" перестройка не состоялась. Из "революционной, социалистической она перерождается в "антинародную", заявляет Полозков в журнале "Коммунист". "Нужно возвращать ее на истинный путь, - указывает он, - в русло социалистических по своему духу и смыслу преобразований".
Однако с вожаком российских коммунистов не согласился лидер партийцев столичных. "Перестройка не закончилась, - утверждал на пресс-конференции первый секретарь МГК КПСС Прокофьев. - Перестройка продолжается. Ни по одному из направлений перестроечных процессов изменений не произошло". Строгих определений Юрий Анатольевич не давал, но нет сомнений, понимает он под перестройкой то же, что Иван Кузьмич, то есть то, что понимает партия: обновление, более полное использование, расширение, повышение.
Так кто же прав - тов. Полозков или тов. Прокофьев, спросите вы. Провалилась перестройка или продолжается? Сбилась с намеченного курса, следует магистральным путем, виляет вместе с генеральной линией?.. Отмена статьи о "руководящей роли" в Конституции, начала свободной экономики, земля в крестьянской собственности - это расширение демократии или нет?.. Согласно Полозкову, категорически нет. Согласно Прокофьеву, пожалуй, да, коль "ни по одному из направлений... изменений не произошло". Или именно отсутствие изменений и есть первый признак продолжения перестройки? Или она не закончилась потому, что изменения, набрав инерцию, еще не затухли?.. И вообще, что она такое?
Но я же толкую: чудесное новоязовское слово! Ключевое. Как слово "бе-лочерный" у Оруэлла. Оно обладает двумя противоположными значениями. "В применении к оппоненту оно означает привычку бесстыдно утверждать, что черное - это белое, вопреки очевидным фактам. В применении к члену партии - благонамеренную готовность назвать черное белым, если того требует партийная дисциплина. Но не только назвать: еще и верить, что черное - это белое, больше того, знать, что черное - это белое, и забыть, что когда-то ты думал иначе". Так и с перестройкой: систему требуется сохранить неизменной и одновременно изменить, чтобы сохранить (бело-черная задача). Поэтому для полозковцев перестройка по-социалистически – это подлинная перестройка, перестройка, как ее понимает оппозиция (либерально-демократическая, по Травкину или какая-то иная), - перестройка антинародная. Любые попытки демократизации, посягающие на власть партократии, объявляются антиперестроечными, и, наоборот, наступление на демократические всходы выдается за углубление перестроечных процессов. Сам термин "революционная перестройка" - прекрасный образчик двоемыслия. Если перестройка - революция, то она, как всякая революция, предполагает смену отношений собственности. Если она есть лишь дальнейшее улучшение советского варианта социализма, об этом не может быть и речи.
Но Иван Кузьмич и сотоварищи сего простенького противоречия якобы не замечают. У них отлично развит "самостоп" — способность, когда это выгодно, не видеть аналогий и логических ошибок, неверно истолковывать даже элементарные доводы. Они верят, что перестройка - революция в пределах социалистического выбора, больше того, они это знают (владея абсолютной истиной для избранных). В системе двоемыслия, разумеется. Перестройка провалилась! - шумят они. И сразу встают плечом к плечу: отстоим ее идеи! Не позволим! Защитим! Не замай!..
Да отчего же "не замай", когда антинародно и несоциалистично? Да оттого, что перестройка проходит так, как надо им, и скоро закончится их полной победой. Ибо система сохранилась в неприкосновенности и одновременно подремонтировалась. Казарменный социализм усовершенствован. Он просто прикрыл тоталитарный срам, закутался в тогу законов, допустил церковь и биржу. Но не для всех. Похоже, главным игроком на бирже будет КПСС, избавившаяся от хлопотной роли церкви. Партия большевиков совершила то, что казалось невозможным: очистилась, поднялась, короче - перестроилась. Она приватизировала народную собственность, объявив ее своей, занялась коммерцией и освоила методы парламентской борьбы. И, главное, укрепила свою власть, пожертвовав раздражающей 6-й статьей, но вскоре вернув жертву в виде почти диктаторских полномочий Президента, который, известно, является Генсеком и ни то, ни другое кресло покидать не собирается.
Значит, сограждане, Ивану Кузьмичу со товарищи прямой резон хлопотать об этой перестройке. Ну а мы-то что за нее волнуемся? Мы что же, с Полозковым заодно? Казалось бы, нет. Что такое перестройка? - спросили социологи народ, и без малого пятая часть выбрала самый жесткий вариант ответа: "попытка правящей верхушки ценой некоторой демократизации сохранить власть". 17 процентов опрошенных решили, что это "слово, которым прикрывается борьба за власть в верхах", 14 процентов - "устаревший, исчерпывающий себя лозунг"... Ведь все же понимаем, а шумим на митингах, в газеты пишем - "не замай!"
Мы, сограждане, как ни грустно, здорово воспитаны системой. Мы - благомысмящие,   правоверные, а  правоверность, по Оруэллу, "состояние  бессознательное". О'Брайены из Министерства правды на Старой площади, прекрасно изучив нас, умеют нами управлять. Они "подбросили" нам слово "перестройка", и мы его в восторге подхватили, и снова забурлил энтузиазм, и снова началась борьба с врагами, на этот раз с врагами перестройки, и снова грянули победы - того взашей, а этого на пенсию, из двух контор сумели сделать три, из трех - одну. А партия приписывала "победы" собственной непревзойденной мудрости, и мы, в основном, не возражали... Приверженность перестройке - состояние бессознательное, сограждане.
Каждый из нас - "идейно крепкий речекряк". Хоть немножко. И мыслеп-реступник - тоже каждый. Хотя бы потому, что смеялся над анекдотами про перестройку и рассказывал знакомым. Никто из нас никогда до конца не верил системе, не знал, что она выкинет завтра, и, стало быть, сомневался, стало быть, задумывался: а если - свобода?... А примерять на себя жизнь свободного человека - это и есть мыслепреступление. Достойно внимания полиции мыслей, выслеживающей в романном пространстве мыслепреступников, даже - вы не поверите! - политическое заявление объединенного Пленума ЦК и ЦКК КПСС "О текущем моменте и задачах партии". Ведь в нем говорится о формировании многоукладной экономики, то есть не исключается и частная собственность - основа экономической свободы.
Не-ет, мы правомерны с оглядкой. Мы, несмотря ни на что, еще нуждаемся в мышлении. Мы мыслим, а значит, совершаем мыслепреступления. Совершайте их почаще, сограждане!
1991

АПРЕЛЬСКИЕ ДОКУМЕНТЫ (ТЕЗИСЫ)

«На ваше рассмотрение представлена программа действий по выводу экономики из кризиса. Она объединяет в себе меры, подчиненные единой цели — неотложной нормализации производственных процессов, оздоровления финансов и денежного обращения, создания системы социальных гарантий в интересах жизнеобеспечения населения. Развитие и поддержка предпринимательства, разгосударствление и демонополизация экономики, активизация внешнеэкономической деятельности рассматриваются как основа для решения этих задач на пути форсированного продвижения к рынку.
В программе в крупном плане даны также стратегические направления деятельности правительства по структурной перестройке экономики и ускорению научно-технического прогресса...
Это путь решительных, я бы сказал, жестких, но последовательных мер, в реализации которых должны быть с полным пониманием и ответственностью задействованы основные общественные силы, все республики и регионы, предприятия и их трудовые коллективы».

Из доклада Премьер-Министра СССР В. Павлова
на сессии Верховного Совета СССР


"Сейчас мы можем обозначить пять проблем. Первая — полный бюджетный кризис. Он произошел во многом из-за лжи и обмана правительства. Вторая — спад производства. Он стихиен, как обвал. Третья — близкая безработица. Четвертая — инфляция, дающая жуткие метастазы, разрушающие общество. Пятая - дефицит платежного баланса.
Но в антикризисной программе правительства не только нет ответа на все эти проблемы, они даже не поставлены".
Из выступления Г. Явлинского
на "круглом столе" в гостинице "Октябрьская"

"Вывод — один: постепенный переход от плановой к рыночной экономике невозможен. Дальнейшие попытки двигаться в этом направлении влекут за собой лишь полную утрату контроля над народнохозяйственными процессами. Нужно быстро наладить новую — рыночную — модель управления, эффективность которой доказана мировым опытом...
Наша политика — это политика конкретных действий, направленных на решение неотложных задач формирования рыночной экономики, это политика реализации основных направлений программы "500 дней". Конечно, в распоряжении Верховного Совета и Совета Министров РСФСР нет ни стратегических запасов, ни валютных резервов, чтобы смягчить удары кризиса. Наш единственный ресурс — это экономическая свобода. Раскрепостив производителей и обеспечив им политическую и правовую стабильность, мы добьемся экономического роста. Только это реально оздоровит экономику. И именно с этих позиций мы подошли к разработке плана конкретных действий".

Из программы правительства РСФСР
по стабилизации экономики и переходу к рыночным отношениям

"Другой вариант, по сути и форме, изложен в программе нынешнего российского правительства. Он предполагает полный отказ от прямого государственного вмешательства в экономику и переход исключительно к рыночным отношениям. Мы полагаем, что это уже в текущем году привело бы страну к самому глубокому, по крайней мере не менее чем на треть, спаду производства. Общее число безработных может достигнуть 30 млн. человек. Основная часть населения может оказаться за чертой бедности. Видимо, вы со мной согласитесь, что такой "шок" нам просто не выдержать, и он нам не нужен".


Из доклада В. Павлова на
объединенном Пленуме ЦК и ЦКК КПСС


"...Трезво оценивая все сложности нашего общества, — а вряд ли сейчас где-либо в мире есть более сложное общество, чем наше, — важно не потерять ориентиры, остаться верными нашему социалистическому выбору и продвигаться, пусть с трудностями, ошибками, по пути коренных преобразований всех сторон жизни".

Из заключительного слова
Генерального секретаря ЦК КПСС М. Горбачева
на объединенном Пленуме ЦК и ЦКК КПСС


"8 процентов опрошенных придерживаются точки зрения, что "наш народ выбрал социалистический путь в 1917 году и мы с него не свернем". Еще 20 процентов считают, что "при отдельных недостатках социализм все равно остается самым справедливым строем и нам надо продолжать его строить". 19 процентов полагают, что "то, что мы создали, далеко от социализма, путь развития мы начинаем только сейчас". Самая большая группа — 38 процентов — считает, что "социализм показал свою несостоятельность, нам надо идти путем развитых стран. Еще 14 процентов затруднились сказать что-либо определенное по этому поводу".

Из результатов опроса общественного мнения,
проведенного ВЦИОМ в основных регионах России
среди основных слоев населения

"Верховный Совет РСФСР и Совет Министров РСФСР, приступая к реализации данной программы, рассчитывают на доверие и поддержку всех россиян. Здравый экономический смысл и методы рыночных преобразований, оправдавшие себя в самых разных странах, обязательно сработают и у нас".

Из программы правительства РСФСР
по стабилизации экономики
и переходу к рыночным отношениям


"Президенту СССР и Кабинету Министров СССР незамедлительно приступить к реализации программы действий по выводу экономики страны из кризиса..."

Из постановления Верховного Совета СССР
"О программе действий Кабинета Министров СССР
и выводу  экономики из кризиса"

«Мы стоим у края, и один неосторожный шаг, будь то в политической или экономической области, может привести страну к катастрофе".

Из доклада В. Павлова
на объединенном Пленуме ЦК и ЦКК КПСС

Наш комментарий

Сегодняшняя ситуация отчасти похожа на ситуацию осени прошлого года, когда центр отверг программу "500 дней", предпочтя декларативные и эклектичные "Основные направления", а Россия заявила о готовности следовать ей несмотря ни на что. Результат был ясен заранее: и тот, и другой документы останутся на бумаге. Выполнять "Основные направления" никто не собирался по причине их полной негодности, а Россия в конце концов отказалась от напрасных попыток построить рынок в отдельно взятой республике.
Не та ли участь уготована антикризисной программе кабинета Павлова, и стабилизационной программе правительства Силаева? Вероятность этого, увы, велика. Тем более, что кризис - это счастливый вчерашний день экономики. Экономический крах на наших глазах превращается сегодня из безответственных измышлений экстремистов в реальность. А возникающие катастрофические ситуации не подчиняются самым разумным программам. Они развиваются по своим законам. Они ужасны, но и благотворны. Катаклизм должен безжалостно выжечь из экономики губительные коммунистические элементы и инициировать силы, способные начать другую жизнь. И чем скорее это произойдет, тем лучше, потому что крах есть крах, и угроза настоящей разрухи, распада общества, голода и одичания - не пустые слова. Но когда же это произойдет? Для миллионов быстро нищающих людей это вопрос не праздный. И они стараются ответить на него в меру своего разумения. Привычка надеяться на справедливую и добрую власть неистребима, и в массовом сознании поворот уже связан с 12 июня, с днем выборов российского президента. Вот придет Ельцин, выгонит плохих министров, и... А может, вернее уповать на новое союзное правительство, которое, как следует из "заявления десяти", будет назначено после принятия новой Конституции, которая будет принята через подписание нового Союзного договора, который будет подписан " в ближайшее время". Если будет, конечно. Но дело совсем не в персоналиях. Суть происходящего в другом. Мы слишком долго насиловали жизнь, и теперь она, вырвавшись на свободу, устремилась в естественное русло, сметая идиотские преграды. Не сомневайтесь: она доведет свою очистительную работу до конца. Уцелеет лишь то, что не громоздится поперек ее потока.
1991

НАДЕЯТЬСЯ ЛИ НА ПРОГРАММУ КОНВЕРСИИ?

Жесткая экономическая программа Б. Н. Ельцина наверняка показалась работникам оборонного комплекса не жесткой, а жестокой.
В том и кошмар ситуации, что естественные, а подчас и единственно возможные меры у нас неестественно круты. Военной промышленности предложено перейти на систему заказов от Минобороны — на нормальную для рыночной экономики схему. Одновременно Президент предупредил о значительном сокращении военных расходов. Так что щедрых заказов не ожидается. А вот обещание закрыть часть заводов скорее всего исполнится.
Какой-то части ВПК предстоит переориентироваться на производство гражданской продукции. Принципиальный вопрос: кто будет ее выбирать? Будет ли продукция определяться «программой глубокой конверсии», которая, по словам Ельцина, разрабатывается Россией и для реализации которой создан специальный комитет? Или же предприятия должны самостоятельно искать точки приложения сил?
В странах с рыночной экономикой программ конверсии нет. Их не поддерживают ни правительства, ни деловые круги. Конверсией на уровне конкретных предприятий обычно занимаются профсоюзы. Ищут альтернативные виды продукции, которые, с одной стороны, позволили бы использовать мощности, опыт и квалификацию кадров, с другой — были бы рентабельны. И это не одноразовый, а непрерывный поиск. Нормальное рыночное поведение. Оно, понятно, плохо сочетается с административным диктатом.
Напротив, широкие программы конверсии (государственные, республиканские, региональные) опираются именно на административный аппарат. Они рассчитаны на идеальных исполнителей в рамках командной экономики. Но, как известно, у нас таковых никогда не водилось. Сколько надежд возлагали на программу, созданную военно-промышленной комиссией правительства Рыжкова! Этот принудительный план производства гражданской продукции в рамках «оборонки» провалился. И с таким треском, что впечатлительный кабинет Павлова даже не решился обнародовать свой вариант программы ввиду очевидной его утопичности.
И вот очередная — на этот раз российская — программа конверсии. Она способна породить у работников оборонного комплекса определенные надежды. Это, возможно, и в самом деле лучшая из когда-либо написанных программ Однако кому она адресована? Ведь не осталось не только плохих исполнителей, никаких не осталось — оборонные министерства с 1 ноября отрезаны от госбюджета, с 15-го— ликвидируются. Военно-промышленного комплекса в привычном понимании больше нет.
На его месте возник рой корпораций (бывших министерств) и концернов (бывших главных управлений). В концерны входят все предприятия, прежде подчинявшиеся главку. Разумеется, и корпорации, и концерны несут в себе родовые черты прежних структур. Может ли, скажем, завод не войти в концерн? Теоретически — да. На практике отказчиков нет. Хотя обязательства «низов» перед аппаратом жестки, тогда как обратные обязательства расплывчаты. Собирает заводы в нью-министерства не некая мистическая сила, а страшная сила инерции. Иных организационных структур «оборонка» просто не знает. Обломки министерств стремятся к консервации остатков среды, в которой единственно могут существовать. Для предприятий дороги старые связи, без них сейчас не выжить. Но даже прочнейшие, десятилетиями налаживаемые связи внутри оборонного комплекса сегодня рвутся, и тут концерны ничем помочь не могут. Они отказываются от управленческих и снабженческих функций. Правда, за ними сохраняется монополия на внешнеэкономическую деятельность, но тот, кому есть что продать, начинает протискиваться на зарубежный рынок в обход монополистов; тот, кому торговать нечем, в услугах внешнеэкономических служб концернов попросту не нуждается.
Рынок нью-министерства сокрушит, и это естественно. Противоестественно способствовать их консервации. А российская программа конверсии этому объективно способствует. Она, казалось бы, смягчает шок, вызванный неизбежным закрытием заводов, свидетельствует о предусмотрительности правительства. Словом, дает шанс. Какой? По существу — шанс сохранить обломки ВПК. То есть, не говоря о прочем, шанс иллюзорный.
Если программа, как заявил Президент, создаст защитный режим в научно-исследовательской сфере, не даст растаять интеллектуальному потенциалу ВПК, это более чем достаточно. Это сегодня едва ли не главное. Это первоочередная задача власти. Что же касается производственной сферы, освоения и выпуска подходящих конверсионных товаров, то тут все против: и наш собственный опыт, и мировой, и упрямые законы рынка.
Эту сферу надо решительно и бесповоротно отдать ему на откуп. Здесь предприятия бывшего ВПК вправе надеяться только на собственные силы. На горизонтальные связи, устанавливаемые по взаимной заинтересованности партнеров. Завязывать такие связи — не дело правительства. Для этого существуют альтернативные структуры наподобие Международного фонда конверсии — неправительственной, действующей на бесприбыльной основе организации. В фонд, наряду с другими, входят 36 оборонных предприятий, в том числе и гранды — ЛОМО, «Молния», «Исток». Он открыт для сотрудничества и предлагает вступающим в рынок конкретную помощь. В поисках заказов, например, в установлении международных контактов, в доступе к банкам технологий. Или — в переключении с производства оружия на его утилизацию. Парадоксально, но именно эта задача ввиду огромной сложности, наукоемкости может стать для оборонщиков спасательным кругом.
Элементы рыночной инфраструктуры в России уже существуют. Пусть в полупроявленном виде. Пусть пока не совсем ясно, для кого они предназначены. Оборонным предприятиям есть смысл ими воспользоваться. Под их мощным давлением эти элементы как раз и обретут определенность. А конверсия под эгидой государства неэффективна или даже вообще невозможна. Она никогда не наполнит прилавков.
1991

МЕСТО ПОД РЫНОЧНЫМ СОЛНЦЕМ
Его готовит военно-промышленному комплексу российское руководство  в программе по стабилизации  экономики

Ни один из кандидатов в Президенты РСФСР не может обойти в экономической части своей предвыборной программы проблему военно- промышленного комплекса. Во-первых, с ним связаны судьбы миллионов людей. Во-вторых, это крупнейший и мощнейший сектор народного хозяйства. В-третьих, его верхушка уже загубила многие попытки реформ.
«Российская программа по стабилизации экономики и переходу к рыночным отношениям имеет раздел, посвященный оборонному комплексу, — сказал в интервью «Известиям» Б. Ельцин. — Конечно, переход ВПК к рынку будет иметь свои особенности... Сейчас идут проработки наиболее эффективных вариантов конверсии с учетом как нашего, так и зарубежного опыта. Учитывается и то, что в «оборонке» сконцентрированы высококвалифицированные кадры, задействованы новейшие технологии мирового уровня. Задача в том, чтобы не потерять их».
Так какие же варианты конверсии готово предложить ВПК нынешнее российское руководство?
— Только такие, при которых сохраняется потенциал оборонного комплекса и обеспечивается его лучшее использование, — говорит председатель Инновационного совета при Председателе Совета Министров РСФСР, президент республиканского Инновационного фонда Юрий ЛЕБЕДЕВ. — Их основой является инновационный бизнес. Это вообще единственная реальная основа конверсии.
— То есть ставка на рынок, Юрий Альфредович? Но лидеров ВПК обычно рисуют убежденными противниками нормальной экономики, консерваторами, которых устраивает конверсия типа «сковородки вместо пушек», проводившаяся правительством Н. Рыжкова. Абсурдность этой схемы—и в силу разрушения потенциала «оборонки», и в силу мизерности результатов при громадности затрат — понятна всем. И тем не менее бывшего премьера по-прежнему изображают «человеком ВПК», его ставленником, выразителем его интересов. Хотя все наоборот: коренные интересы ВПК сегодня именно в рынке. Поэтому ставка на Рыжкова — тяжелая ошибка.
— Давайте сформулируем некоторые исходные положения. Мало того, что военные расходы невозможно поддерживать на прежнем уровне — это, как неоднократно доказано, путь тупиковый, исчерпанный временем. Стремление лидеров   и идеологов ВПК любой ценой удержаться на нем ведет не к стабилизации оборонных отраслей, а, напротив, к деградации, увеличивает неопределенность будущего, порождает психологическую напряженность. Легко ли, окажите, проектировать и строить ракетные крейсеры, если завтра их разрежут на металлолом?
Поэтому огромное большинство работников ВПК понимают: нужен новый путь. Конечно, они несколько избалованы, поскольку привыкли жить лучше других (кстати, за счет других), им свойственна определенная инертность мышления, поскольку распределительная система бесперебойно обслуживала «оборонку», они не динамичны, поскольку приучены к медленному, очень тщательному освоению технологий с высокой степенью надежности. Так что, понимая, что нужен новый путь, они сознают и то, что путь в рынок не будет легким.
Да, не будет. Проблемы гигантской сложности легко не решаются. Тут нельзя сеять иллюзии. Честность — лучшая политика. В отношении ВПК она должна быть предельно честной.
— Демократов справедливо упрекали за то, что, последовательно подвергая ВПК остракизму, они оттолкнули от себя многих и многих. Раздел «Конверсия и рынок» программы правительства РСФСР производит жесткое впечатление. В него решительно вписаны такие меры, как сокращение военных заказов, сокращение до минимальных размеров мощностей предприятий. Это пугает людей. Поддержат ли они власть, которая завтра может выставить их за ворота?  
— Эта власть предлагает разумную альтернативу, дает реальный шанс, а не пустые обещания втрое увеличить зарплату, напечатав разноцветные бумажки. Она говорит работникам ВПК: вы должны встать в авангарде движения к нормальной экономике.
Допустим, сливки с рынка снимут предприниматели, опирающиеся на собственную инициативу, на собственные способности. Но у них нет серьезной базы. Поэтому, хотя пионеры-предприниматели — тот фермент, без которого рынок не состоится, их влияние в масштабах народного хозяйства ограниченно.
Это влияние может обрести ВПК, если удастся соединить его возможности с предпринимательскими началами. Это-то и предлагается в программе. Это совпадает с ожиданиями коллективов оборонных   предприя-
тий. И предпосылки этого налицо. Избыточность ВПК означает возможность маневрировать колоссальными ресурсами — материальными, производственными, кадровыми. Его основательность, надежность — важнейший стабилизирующий фактор переходного процесса. Да и предпринимательская жилка в ВПК совсем не редкость. Собственно, он уже не первый год приспосабливается к рынку. И предприятия, где рыночная психология пустила корни, работают нормально. Известный пример — Кировский завод в Ленинграде, конверсируемый почти на 100 процентов. Он справился со своими проблемами, нашел новую сферу деятельности, имеет хороший сбыт мирной продукции.
— Кировский потому и «известный пример», что исключение. А что обещает программа большинству? Как учитывает его интересы?
— Заметьте: первые партии серьезной наукоемкой продукции, как правило, изготавливаются на оборонных заводах. То есть они прекрасно приспособлены для инновационного бизнеса. Это, коротко говоря, внедрение интеллектуальных разработок с массовым выбросом на рынок товаров народного потребления, экологического оборудования и тому подобной продукции с очень высокими потребительскими свойствами, с рентабельностью минимум вдвое выше обычного уровня.
У нас скопилось огромное количество проектов, причем, несомненно, ценных, отработанных, воплощенных в промышленных образцах или малых сериях. На очереди — их массовое производство выход на  мировой рынок с товарами, которые поставят нас вне конкуренции и, соответственно, принесут максимальную прибыль. Где же разворачивать их широкий выпуск? Разумеется, на предприятиях ВПК.
Инновационный бизнес нуждается в высококвалифицированных кадрах, в хороших материалах, в мощностях, куда заложен значительный резерв. Всем этим оборонные заводы располагают. Правда, их работа обходится дорого, но инновационный бизнес благодаря высокой прибыльности выдерживает дороговизну.
К тому же выгодность — лишь часть дела. Не менее существенно, что инновационный бизнес требует создания на международном рынке сети маркетинговых, инжиниринговых, дилерских фирм, то есть позволяет включиться в мировую экономику.   Через него конверсия пойдет    по пути интеграции, именно он станет самым органичным. Далее. Все эти фирмы могут быть созданы в форме совместных предприятий, рас положенных за рубежом и реализующих там инновационную продукцию нашей «оборонки». Не исключено, что под эту схему удастся привлечь приличный инвестиционный потенциал Запада. Его интересуют наши необычные товары, возможность использовать как первоклассные мощности нашего ВПК (в них не страшно вкладывать деньги), так и сырье, которым он обладает (но мы продаем его уже не напрямую, а в виде «ноу-хау»). Запад при этом учитывает и колоссальную емкость будущего российского рынка. Борьба за него уже началась.
Вы спросите: а что получит коллектив конкретного завода? Валюту. Есть и другие привлекательные варианты. Например, мы провели переговоры с Нью-Йоркской биржей на предмет размещения акций наших оборонных предприятии. Их фонды имеют колоссальную стоимость! Но при одном условии: если наполнить свободные мощности инновационными программами. Таким образом мы конвертируем рублевую стоимость фондов. И не по дикому курсу 1:30, а по курсу 1:1. Больше того, тут в ряде случаев рубль весомее доллара... Ну, а конвертируемость фондов приведет к конвертируемости зарплаты, что очень приятно. Разве это не отличный способ повысить свой жизненный уровень?
— Прежде чем продавать акции на Нью-Йоркской бирже, надо акционировать предприятия...
-Правильно! Но почему оборонные предприятия нельзя акционировать? Почему надо непременно начинать с обувных фабрик?
— ...а кое-где к этому подходят весьма своеобразно. Из гигантского многопрофильного предприятия, на котором трудится 20 тысяч человек, вычленяется небольшой лакомый кусок, действительно конвертируемый, с тысячей работающих. Он-то и акционируется» Для 19 тысяч ничего не меняется.
— Надо предельно честно сказать работникам ВПК: место под рыночным солнцем найдут прежде всего наиболее предприимчивые, наиболее квалифицированные. А остальные? Они не пропадут. Кадры ВПК вообще самая важная часть его потенциала, его главное богатство. В период перехода к рынку дефицит квалифицированных кадров будет расти в геометрической прогрессии, а специалисты «оборонки», безусловно, конкурентоспособны.
Наибольшую неуверенность испытывают управленцы,   представители административной прослойки. Они чувствуют, что кресло начинает шататься. Но власть говорит: мы готовы использовать ваш управленческий талант, нам необходима ваша надежная работа по организации производства. И не бойтесь безработицы. Оборонные заводы предстоит разумно разукрупнять, появятся малые предприятия, посреднические фирмы, маркетинговые, инжиниринговые, консалтинговые!.. Не останется без дела ни один толковый специалист.
Б. Ельцин и его кабинет не сулят златых гор. Они задают направление, отвечающее интересам большинства, и намерены твердо его выдерживать. Они предлагают: давайте вместе снимать стресс, связанный с неясным будущим. У вас в «оборонке» собрано лучшее. Мы все на вас смотрим. Поможем. Если потребуется, станем кормить. Только дайте нам то, чего у нас нет, вы ведь сумеете. Будет тяжко. Но шанс — и неплохой — есть. Шанс построить нормальную экономику, в которой люди с хорошей головой и руками зарабатывают качественно иные деньги, в которой раскрываются таланты.
— Звучит красиво, Юрий Альфредович. Но недоверчивый представитель ВПК обязательно спросил бы вас: эти заманчивые варианты существуют только на бумаге или они подкреплены экономически, организационно и уже проводятся в жизнь?
— Начинают проводиться. Отрабатываются инновационные программы: республиканские, региональные, а также межреспубликанские, межрегиональные и прочие. При участии республиканского инновационного фонда образовано четыре инновационных концерна: Северо-Западный, Российский, Сибирский, БАМа; на подходе еще два — Уральский и Дальневосточный. Это специализированные структуры, втягивающие оборонные предприятия в сферу инновационного бизнеса. Создается республиканская информационная система, которая станет, по сути, выполнять роль информационной биржи, где, кроме обычных вещей — неликвидов, сырья, комплектующих, будут предлагаться «вещи» совсем необычные: с одной стороны — свободные мощности оборонных заводов, с другой — инновационные программы, причем с показателями трудоемкости, прибыльности, эффективности...
Наконец, на всех уровнях для инновационного бизнеса установлены очень серьезные льготы — кредитные, налоговые, таможенные. Заметьте: льготы для сверхприбыльной деятельности! Деньги надо оставлять там, где они работают, позволяют быстро насытить рынок и решить проблемы конверсии.
1991

УЖЕЛИ  СЛОВО  НАЙДЕНО?

Две вещи стали понятны в последние месяцы. Первая – что конверсия все-таки невозможна без ведущей идеи. Вторая – что она совершенно невозможна без денег.

Идея сформулирована советником Президента по вопросам научно-технологической политики и информации Анатолием Ракитовым. Нужно превратить военно-промышленный комплекс страны в научно-промышленный комплекс России с сохранением его потенциала.
Способ финансирования предложен государственным советником по вопросам конверсии Михаилом Малеем. Это, упрощая, самоокупаемость. ВПК экспортирует оружие, заработанная валюта направляется на реконструкцию предприятий. «Экономическая конверсия», как называет такой путь Михаил Малей, должна продлиться года три-четыре.
В поездке по Свердловской области Борис Ельцин дал «экономической конверсии» добро. «Продавайте танки за рубеж,— сказал Президент на «Уралвагонзаводе»,— 80 процентов валюты мы оставим вам». Трудно предположить, что тагильчане останутся в одиночестве. Вероятно, очень скоро и другие оборонщики добьются права экспортировать боевую технику.
Но разовый выпуск танков в ПО «Уралвагонзавод» составляет сегодня всего процент от прежних объемов. И вообще, как говорилось на майском совещании Бориса Ельцина с руководителями ВПК, выпуском военной продукции загружена, оказывается, лишь пятая часть его мощностей. Остальная — гражданского назначения. Следовательно, ВПК — это как бы уже и не военно-промышленный, а мирный НАроднохозяйственный комплекс, немножко работающий на оборону.
Как же финансировать конверсию в этих четырех пятых ВПК? Из бюджета? Исключается. Там на конверсию денег нет. Традиционный и единственный инвестор промышленности — государство — больше таковым быть не может. Кто возьмет на себя его роль? «Народ!» — заявляет Игорь Ключников, председатель совета директоров недавно созданной Санкт-Петербургской военно-промышленной корпорации (СП ВПК). Красиво сказано. Сам-то народ об этом, верно, и не догадывается. И тем не менее, покупая акции корпорации (по 1000 рублей штука), население будет инвестировать свои кровные в конверсию.
Организации — учредители СП ВПК ко дну идти не собираются. В Питере их 18 — НПО «Позитрон», НПО «Импульс», ПО «Завод имени Калинина» и далее, до Государственного технического университета и газеты «Санкт-Петербургские ведомости». В Москве — две: АО «Военно - промышленная инвестиционная компания» (ВПИК) и АО «Финко Лтд.». В Прибалтике — четыре, например, АО «Балтийские брокеры».
Им-то и предстоит рассредоточить процесс инвестирования, заменить бюджетную артерию миллионами капилляров, мобилизовать для оживления индустрии деньги населения, втянуть его в нормальное рыночное поведение. За них-то акционерам из народа и предстоит голосовать рублем. И что же, проголосуют? Учредители на это надеются, поскольку в глазах акционеров корпорация должна выглядеть достаточно привлекательно. Она устойчива, ибо базируется на производстве, которое есть и будет. Она объединяет оборонные предприятия очень разного и, что принципиально важно, наукоемкого профиля, конкурентоспособного технологического уровня, способные совершенствоваться, способные за счет выпуска суперпродукции стать высокоприбыльными, привлечь тем самым новые отечественные и зарубежные капиталы. Могут заинтересовать акционеров и намерение работать непосредственно на население, а не на мифические «всенародные министерства», и обещания установить деловые контакты с фирмами Швеции, Италии, Германии, США, и перечень проектов, с которых предполагается начать (переработка сельхозпродукции, восстановление заброшенных нефтяных скважин, развитие систем связи), и крайне малый срок окупаемости вложений— всего 2,8 года, и, наконец, дешевизна акций — всего тысяча.
С позиций сегодняшнего дня экспорт вооружений как способ финансирования конверсии может решить отдельные краткосрочные задачи, считает Игорь Ключников. Однако в долгосрочной перспективе это задержит реформы, так как законсервирует политику развития производства ради производства. По-видимому, предпочтительнее другой путь, пригодный для всего ВПК, а не для одной пятой его части. Ведь надо разрушить ореол «избранности», который до сих пор окружает ВПК, ввести оборонные предприятия в общий процесс приватизации, которому подлежит вся промышленность, найти алгоритм сотрудничества государства с частным предпринимательством. Этот путь — акционирование.
Государство, полагает Игорь Ключников, в лице Минпрома или Комитета по конверсии Минпрома способно создать благоприятную основу для акционирования ранее замкнутых и закрытых сфер. Со своей стороны СП ВПК вместе с ВПИК целенаправленными инвестициями не только закладывают финансовую базу для акционирования, но и формируют ключевые звенья нового рыночного инвестиционного механизма. Другими его элементами являются фондовые биржи, поэтому сотрудничество СП ВПК с Санкт-Петербургской фондовой биржей совсем не случайно. И с АО «Балтийская ассоциация фондовых бирж» — тоже. Разумеется, в этом механизме должно найтись место банкам. И АО «Санкт-Петербургский биржевой банк» в нем представлено.
С созданием СП ВПК сделан еще один шаг к формированию фондового рынка, национальной фондовой системы. Если она появится, вопрос о каких-то специальных источниках финансирования конверсии отпадет. Отпадет и необходимость в выдвижении каких-то специальных программ конверсии. Реальная программа — это программа строительства в России рыночных инвестиционных механизмов.
«Не самой конверсии, а финансирования конверсии»,— уточнил Сергей Петров, председатель совета директоров ВПИК. И тут же иронически добавил: велика разница, правда? Действительно, если идеология конверсии — превращение ВПК в научно-технологический комплекс страны — принимается, то остается единственный камень преткновения — средства.
1993



ВПК: ИЗ ВРАГОВ В СОЮЗНИКИ
Дешевле платить пособия по безработице, чем пугать «оборонку» конверсией

Каждый день демократическая пресса предупреждает об опасности диктатуры. Но явных кандидатов на роль диктатора никто не называет. Фигура, впрочем, найдется, и кто это будет конкретно, не так уж и важно. В любом случае — ставленник военно-промышленного комплекса. В том, что стране грозит диктатура ВПК, аналитики сходятся.
Так что же такое военно-промышленный комплекс? Этот вопрос я задал доктору философских наук, члену Высшего консультативно-координационного Совета при Верховном Совете РСФСР А. РАКИТОВУ.

— ВПК — это не несколько министерств и ведомств, это особый мир. Можете считать его системой в системе. А можете непосредственно социальной системой, потому что ВПК — это свой строй, образ и уровень жизни, своя психология. Даже своя география: города за заборами при военных заводах, полигонах, космодромах, соединенные своими транспортными артериями, своими каналами связи. Здесь свои технологии, свое снабжение, своя торговая сеть, свои школы и детские сады, больницы и санатории, свои строители, свои нормы на жилье. Директор завода в городе полный хозяин, если не сказать — царь и бог, в его руках все — от квартир до госпремий. Кстати, лауреаты в ВПК тоже свои,  «закрытые».
Все это рождает психологию исключительности. Помню, когда Рейган начинал новую технологическую гонку в области вооружений, рассчитывая оставить нас без штанов, один большой «хозяин» из ВПК заявил: зато мои ребята натянут по двое. И ведь натянули!
— Ваш «хозяин» случайно не был генералом? Директора оборонных заводов часто носят золотые погоны, олицетворяя единство армии и военной промышленности. Впрочем, это естественно, солдату нужно оружие, оружию нужен солдат. Ну, а какой стороной входят в военно- промышленный комплекс КГБ и МВД?
— КГБ поставляет разведывательную информацию, обеспечивает режим секретности.   За МВД — охрана и многое другое. А потом, и КГБ, и МВД — люди с оружием.
— Шеф КГБ, начальник УВД, командующий округом и ваш большой «хозяин» вместе сидят на бюро обкома. Они люди одного круга. Того же, что и партийная    верхушка, — круга номенклатуры. Но этим, по-видимому, не исчерпывается связь ВПК с партократией. Они друг другу необходимы, они обеспечивают друг другу работу. Милитаризм ведь не только хозяйственная практика, но и идеология. Ею занимаются профессионалы, создавая и подновляя образ врага, без которого милитаризм    невозможен.    Подкрепленный идеологией, он живет и здравствует. За годы «нового мышления» в Советском Союзе построены сотни ракет и тысячи танков. Осуществляются четыре программы модернизации ядерного оружия...
— Не забывайте и про «жизненную практику». Наша армия насчитывает четыре миллиона человек, а сколько десятков миллионов прямо или косвенно заняты в ВПК? Я уж не говорю про некоторые подразделения АН СССР, практически целиком работающие на войну. Возьмите обыкновенных гражданских строителей, выполняющих заказ Минобороны. Они сооружают гигантские подземные ангары. Что там хранится? Фермы мостов на тягачах. Сотни тысяч километров рельсов. Зачем? На случай атомной войны. Ясно, что воспользоваться этими запасами смогут разве что нечувствительные к радиации тараканы. Абсурд? Однако заказчик щедр. Возьмите крошечный полустанок в степи, при ответвлении на полигон. Закройте полигон, и вы лишите людей работы, сорвете с места, сделаете несчастными. Как ни печально, но милитаризм устраивает огромный слой людей. Он их кормит.
— Как бы ни было щедро Министерство обороны, оплачивая  отдельные заказы,  милитаризованная экономика — экономика дефицита и инфляции. «Оборонка» работает на накопление, а не на потребительский сектор, омертвляет, изымает из оборота громадные материальные ценности.
— Милитаризованная экономика основана на очень отсталой идее. На каком-то направлении  создается ударный «кулак», сюда стягиваются люди, ресурсы, а другие направления оголяются. Штыки делаются миллионами, а на кухонные ножи просто не остается нормальной стали. Задачи решаются навалом, силовыми методами, любой ценой. Строятся гигантские заводы, допустим, ракетные, способные выпускать ракеты, и ничего больше. Полная монополия, никакой конкуренции, отсюда — лень ума: не надо напрягаться, не надо выживать. ВПК теряет способность к самооценке.
Провал в Ираке даст повод ВПК требовать дополнительных ассигнований на оборону. На сессии Верховного Совета СССР глашатаи его интересов, маршал Ахромеев и председатель военно-промышленной комиссии Совмина Белоусов, бились за каждый миллиард, ссылаясь на отставание- советской военной науки, Почему же она отстала, если ВПК десятилетиями получал все самое лучшее? Откуда тогда уверенность, что четыре программы ядерной модернизации дадут оружие, способное прикрыть страну надежным щитом? Ведь пока все, за что берется ВПК, получается, так сказать, наоборот. В тепличных условиях он деградирует. Обильное бюджетное финансирование лишь ускорит его гибель.
— Правительству страны предложено внести    на сессию ВС СССР закон о конверсии. Можно не сомневаться, что он составлен под диктовку ВПК. По оценкам экспертов, «новая», так и не обнародованная программа конверсии предусматривает не столько перепрофилирование оборонных отраслей, сколько дополнительные вложения в них, причем на развитие гражданского   производства направляется небольшая часть.
Есть, конечно, и альтернативные проекты демилитаризации экономики. Но все они стоят бешеных денег. Конверсия убыточна в 98 случаях из 100. Коммерческие банки готовы финансировать только самые передовые, самые рентабельные проекты, и то под гарантии государства. Где же взять средства? Снова    из бюджета?
— Его ведь все равно придется разрывать. Идея, на которой стоит ВПК, исчерпана временем. Она долго не просуществует. Современная идея— диверсификация производства. В США нет военных фирм, есть фирмы, выпускающие одновременно оборонную и гражданскую продукцию. НАСА размещает заказы на предприятиях «Боинга» или «Локхида», обычных фирм. Они делают штыки и кухонные ножи одинакового качества из одинаковой стали.
Я думаю, ВПК уже не нужен и самому себе. Страна до предела перенасыщена оружием, едва сошедшие с конвейера танки подлежат уничтожению, экспорт боевой техники неизбежно сократится. Это же позор: жить так, как живут советские офицеры, бездарно подставлять нашу спецсталь под американские бомбы, готовить командиров, которые проигрывают войны.
Поэтому в ВПК наметился раскол. В армии,  в КГБ, среди промышленников — наиболее передовые специалисты ищут пути в рынок, идут на контакт с демократами. И на месте демократов я раскрыл бы им объятия, бросил бы клич: друзья, переходите на нашу сторону, в старой системе вы обречены, ибо, когда рухнет все, вам не выкарабкаться, вы останетесь без связи, без транспорта, без снабжения, без работы, вас просто сметет...
— Но демократы столкнутся с той же тяжелейшей задачей демилитаризации экономики. В России, например, по некоторым данным, доля оборонных отраслей в объеме промышленной продукции составляет половину.
— Все это придется продумывать и просчитывать. Главное же сейчас — не искать, по нашей отвратительной привычке, нового врага, не поддаваться ажиотажу борьбы за власть на трупе общества. Демократы, последовательно подвергая ВПК остракизму, совершают непростительную ошибку. Какой смысл отталкивать людей? Зачем, говоря о конверсии, пугать работников оборонных заводов резким падением жизненного уровня? Надо сделать так, чтобы он не упал, и тем завербовать людей   в  союзники.
Грубо, но точно говоря, демократы должны военно-промышленный комплекс перекупить. Со всем его технологическим, научным, производственным и кадровым потенциалом. Большевики перетянули на свою сторону 40 тысяч царских генералов и офицеров и победили в гражданской войне. Ведь не Чапаевы же, в самом деле, разгромили белую гвардию.
Но как это сделать, спросите вы? Зарубежные эксперты полагают, что самый эффективный способ демилитаризации— просто закрыть заводы, которые нельзя конверсировать из-за особой специфичности их продукции. Дешевле платить пособия по безработице. Но в наших условиях я бы поступил, допустим, так: заводы бы остановил, но не закрывал, людей не увольнял, платил зарплату, лишь бы не работали на армию, а готовились к переходу на мирную продукцию.
Вы скажете, что вопрос о средствах на конверсию остается открытым. Но изыскать их нужно любой ценой. Опять — любой ценой? Да, иначе военно- промышленный комплекс, сходя со сцены, успеет натворить много бед.
1991


ОБЛОМКИ БРОНИ

Комментируя ход войны в Заливе, специалисты Генштаба Вооруженных Сил СССР старались сохранять объективность. В этом, понятно, достоинство экспертов. Но следовало ли оставаться беспристрастным, когда в кувейтских песках войска коалиции методично уничтожали изготовленные в Нижнем Тагиле танки, а иракские офицеры, обученные в академиях того же Генштаба, бежали с поля боя?
Предсказывали затяжную сухопутную войну, грандиозную танковую битву в пустыне. На деле четвертая армия в мире, вооруженная нами в кредит, была стремительно разгромлена. Союзники вывели из строя 4000 из 4800 иракских танков, основу парка которых, как известно, составляли советские машины, в том числе новые «Т-72». «Без преувеличения можно сказать, — заявлял в «Известиях» начальник кафедры Академии Генштаба генерал - лейтенант В. Горбачев, — что этот танк считается одним из лучших в мире». Теперь кувейтские пески нашпигованы лучшим в мире металлоломом...
Мне могут возразить: за этот металлолом заплачено, мы вовсе не дарили танки Хусейну, он их покупал. Но, снабжая оружием воинственные режимы «третьего мира», нельзя рассчитывать получить деньги сполна. Ирак — наш должник.   Как Алжир Ливия, Сирия.
Далее. На международном рынке оружия мы просим за танк «Т-72» 1,8 миллиона    долларов. Американский М-1 «Абраме» идет за три миллиона. Истребитель - перехватчик «МИГ-29», один из совершеннейших советских самолетов, стоит в зависимости от оснащения электроникой, от 11 до 29 миллионов долларов.   Американский   F-18 «Хорнет»-39,6 миллиона. Значит, американская техника приносит валюты в среднем в полтора раза больше. А налогоплательщикам обходится дешевле. Единица советского оружия поглощает значительно больше людских, материальных, энергетических ресурсов, чем единица американского. Наши расходы на оборону составляют почти 20 процентов валового национального продукта, американские — 6,5 процента, советская доля конечного потребления населением — 55 процентов, американская — 67 процентов. А соотношение объемов ВНП 10:1 в пользу США!
Поражение советского оружия на Ближнем Востоке закономерно. И это поражение не только техническое и организационное, но и политическое. ВПК не сумел обеспечить интересы державы в регионе — даже так, как он их понимал.
Режим Саддама Хусейна был тем, что называют «военной машиной». Противостоявшие ему демократии таковыми не являются, однако их военное преимущество оказалось подавляющим. И дело не только в техническом превосходстве. Дело еще и в людях — тут я с нашими комментаторами-генералами полностью согласен. Армейская выучка, организация, боевой дух в войсках союзников несравнимо выше, чем в иракской «военной машине», — демократия гибка, способна быстро перестраиваться, она лучше приспособлена для решения любых задач. Профессионалы, работавшие, казалось бы, за деньги, честно выполняли свой долг: за демократию стоит драться. А гвардейцы диктатора, опора трона, удирали без оглядки.
Война в Заливе показала: тоталитаризм исторически обречен, он уходит со сцены, а вместе с ним уходят и милитаризованная экономика, и формы ее организации в виде военно-промышленных комплексов. Осознание этого непреложного факта — а не осознать    его нельзя — может толкнуть наш ВПК на безумство вроде попытки установить диктатуру. Уроки Кувейта могут заставить его идеологов и руководителей, широко представленных как в союзном правительстве, так и в Верховном Совете СССР, требовать все новых и новых ресурсов. Наконец, кабинет может бросить «оборонке» спасательный круг и без одобрения парламента и, судя по любви премьера к «тяжелой индустрии», готов это сделать, если уже не сделал. И тот, и другой, и третий варианты будут означать для страны одно и то же — окончательную катастрофу.
Проблема военно- промышленного комплекса — крупнейшая и, пожалуй, самая сложная. Демилитаризация экономики — одна из главнейших задач дня, а путей ее решения пока не видно.   Пока   наблюдается  обратный процесс: могучая «оборонная» система постоянно воспроизводит в обществе тоталитарные структуры.
«При самом лучшем сценарии борьбы потребуется много лет, чтобы справиться с чудовищем прошлого», — сказал народный депутат СССР, академик Ю. Рыжов. И медленной, упорной, конструктивной работы, добавил бы я. Однако и для борьбы, и для работы нужны   идеи.     Их не так много, но они есть. Они блеснут и забываются — их некому воплощать. Для этого нет условий, нет денег, нет желания.
После поездки в Штаты председатель Моссовета Г. Попов предложил подумать о включении советских военных заводов в транснациональные корпорации и выводе их, таким образом, на мировой рынок. «Только тогда из них будет уходить реакционный политический импульс. Поэтому я считаю, что все американские корпорации, которые заключают соглашения с нашей военной промышленностью о конверсии, должны получать льготы по налогам от правительства США».
Коротко, без комментариев, обозначу и другие стоящие идеи.
Начать      разгосударствление именно с оборотных отраслей, где лучшие кадры, лучшая техника, потому покупатели найдутся, а купив, не станут тянуть с конверсией, чтобы не разориться.
Пойти на свободное объединение предприятий оборонного комплекса и гражданских предприятий в многоотраслевые структуры двойного подчинения, имеющие форму акционерных обществ, способные выпускать на общем фундаменте технику широкого применения, как гражданскую, так и — при необходимости— военную.
Применить так называемое «перекрестное  акционирование», объединяющее всех участников технологической цепочки из оборонных и гражданских отраслей, причем замыкать ее должно не оборонное, а гражданское предприятие, дающее конечную продукцию.
Все эти идеи можно реализовать только в условиях рынка. А военно- промышленный комплекс несовместим с рынком. Но – вот парадокс! – из всех отраслей советской экономики именно он, а не легкая промышленность, допустим, наиболее созрел для рыночных отношений. Легкая промышленность абсолютно неконкурентоспособна на мировом рынке. Оснащенная реликтовым оборудованием, она не может работать без импортных комплектующих и сырья, имеет низкую культуру труда и производства, слабые кадры. ВПК относительно конкурентоспособен, более того, неплохо представлен на мировом рынке, может обходиться внутренними ресурсами, располагает современными технологиями, интеллектуальным потенциалом и квалифицированными кадрами. И деградирует — вот еще один парадокс! — только благодаря системе, которую он обслуживает, защищает и воспроизводит.
Если махина ВПК начнет всерьез разворачиваться к рынку, это будет нисколько не удивительно, напротив, естественно. Это будет означать, что из поражения советского оружия в Заливе сделан абсолютно правильный вывод. Поражения горьки, но люди мудрые умеют обращать их на пользу, осознавая, что какой-то этап закончился навсегда и начинается другой. Период командно- распределительной милитаризованной экономики завершается.
Ну, а худший из возможных сценариев? Стремление сохранить все как есть. Усиление влияния. Диктатура — не обязательно конкретного человека, но интересов генералов в погонах и без, идеологов и практиков милитаризма. Тогда — долгая агония и разложение, гибельное для всей страны. Тогда — общее поражение.
1991


ЛИБО ПРОРЫВ К ИНФОРМАЦИОННОМУ ОБЩЕСТВУ,
ЛИБО ВОЗВРАТ К ЛАГЕРЯМ. ТРЕТЬЕГО НЕ ДАНО

Так характеризует сегодняшнюю ситуацию советник Президента Российской     Федерации Анатолий РАКИТОВ

— Анатолий Ильич, два месяца реформы позади. Правительство под огнем критики выдерживает свою линию, хотя не все уже зависит от его действий. Есть ещё отношение к реформе общества, и есть внутренняя логика процесса. Три эти составляющие определяют ситуацию. Каковы, по-вашему, ее важнейшие черты?
— Это ситуация выбора. Перед нами только две возможности: или мы сквозь неимоверные трудности прорываемся к новому состоянию общества, или возвращаемся ко временам ГУЛАГа.
— Разве сам факт начала реформы не говорит о выборе?
— Реформу начало правительство. А общество было подготовлено к ней слабо. Полистайте газеты трехмесячной давности. Что писали о реформе? Ну повышение цен, то да се... Но кто мог вообразить ценовые рывки в 20 — 25 раз?! Кто мог спрогнозировать столь резкое социальное расслоение?! И вот те же самые люди, которые в августе скандировали: «Ельцин, Ельцин!» — теперь кричат: «Долой!» Пресса заметалась, демократы раскололись.
Но неужели же Ельцин за пять месяцев превратился в анти-Ельцина? Нет, просто перед обществом встали совершенно небывалые задачи. По сравнению с ними прежние кажутся тривиальными. Прежняя пища общественного сознания — сладкая кашица. Ах, Лигачев брал взятки!.. Какие пустяки. Сейчас сознанию приходится перемалывать грубый хлеб: реформа ужасно ударила по старушкам, и ничего нельзя сделать, и пути назад не будет, разве что в концлагерь, и через все это придется пройти.
— Жуткий выбор. Такого общество  действительно   не могло представить. Его должно было предвидеть правительство, бросившее в реформу слабо подготовленную страну.
— Обратите внимание на интереснейшую деталь: правительство состоит из непрофессионалов. Не в смысле компетентности, а в смысле рода деятельности. Среди нынешних министров почти нет профессиональных государственных деятелей. Рыжков, Силаев, Павлов были профессиональными администраторами, опытнейшими бюрократами. Абалкин — профессиональным экономистом. Семь лет они говорили о реформах, но так и не смогли их начать. На это оказались способны только непрофессионалы. Только те, кто не поварился в номенклатурном котле. Только у них достало смелости на операцию без наркоза.
Есть у них ошибки? Сколько угодно. Можно обвинить их в некомпетентности? Было бы желание. Но представьте себе: больной погибает от нарыва, а врачи, собравшиеся у постели, академически обсуждают, каким скальпелем резать да как его стерилизовать. И тут подходит санитар с кривым ножом и вскрывает опухоль. Варварский способ, но иначе больной умрет... Может быть, вернее другая аналогия. Известны случаи, когда хирурги делали себе полостные операции. Без анестезии. Лежа на спине. Смотря в зеркало. Так вот: наше общество само себе делает полостную операцию. Хирурги доводили их до конца. Мы должны довести реформы до конца. Любой ценой. Сволочи, что с человеком делаете, кричат правительству со всех сторон. Но если у хирурга дрогнет рука, он человека зарежет.
— Неужели же невозможна никакая анестезия?
— Возможна. На личностном уровне. Человек должен сказать себе: надо собраться, надо перетерпеть. Если каждый поймет это для себя, наступит столь необходимая сейчас консолидация общества. А злорадствовать по поводу неудач — стыдно. Чему тут радоваться?
— Есть мнение, что это правительство не свалит только ленивый. Значит, оппозиция ленива? Плохо организована? Или же вопреки домыслам правительство устойчиво, потому что наконец это долгожданное центристское правительство? Ведь против него с равным ожесточением выступают и левые, и правые.
— Стандартная терминология мешает понять нестандартную ситуацию. Используя привычные термины, я бы определил ориентацию кабинета как левоцентристскую, В принципе нынешние министры — демократы. Их личные политические взгляды вряд ли имеют значение, потому что правительство занято решением конкретных задач, а не балансированием между «правыми» и «левыми». Левую оппозицию возглавляют обиженные демократические лидеры, которые после августовских событий не получили министерских портфелей, хотя считали их своими. Правая оппозиция — это, разумеется, коммунисты, возглавляемые много потерявшей номенклатурой.
Но, повторяю, я бы отказался от стандартной терминологии и оценил действующие сегодня силы как прореформенные и контрреформенные. База первых шире. Это одновременно и социальная база правительства. Это слои и группы общества, благодаря активной или пассивной поддержке которых осуществился начальный этап преобразований — перестройка.
— Как вы думаете, могут ли контрреформенные силы консолидироваться — несмотря на всю пестроту движений, партий, платформ, несмотря на принципиальные расхождения, например, по земельному вопросу между коммунистами и «патриотами»?
— Против приватизации земли выступают сейчас не только сторонники «социалистического выбора» в лице сельской бюрократии, но и сами колхозники. В колхозе крестьянину надежнее, ему выгодна инфляция, выгоден бартер. «Марши голодных очередей», политические манифестации разной окраски — черта городской жизни, на селе спокойно...
Нестандартная ситуация. «Правые», «левые» — не больше, чем клише. Политическая демагогия, болтовня о благе народа лишь маскируют борьбу за власть, за капиталы КПСС. И тут союз всех контрреформенных сил вполне возможен.
— Их сплочению немало способствуют сами демократы. Впав в какое-то исступление, они бесконечно пугают себя и общество «красно-коричневой чумой». Вновь пророчествует новый путч Шеварднадзе. Кажется, демократы готовы заказать молебен по пришествию диктатора. В чем дело, Анатолий Ильич? Тяжесть власти и ответственности оказалась для них непосильной?
— Кликушествуют не демократы, не интеллигенция, а совсем другие люди. Те, кто попал впросак. Отсюда и умоисступление. Тот же Шеварднадзе входил в номенклатурную элиту, в число первых лиц коммунистического государства, был одним из главных министров правительства. А задача правительства — не допускать путчей или уж, во всяком случае, преодолевать их, хотя бы потому, что путчисты всегда  добиваются свержения правительств.   Шеварднадзе   был обязан   предотвращать   возможные путчи. Предупредить и красиво уйти в отставку —  для министра это, по меньшей мере, странно.  Впрочем, августовские события тоже нестандартны. В них активно участвовали премьер-министр и министры. Так что это, по сути, не путч, это дворцовый переворот, направленный против слабого президента.
Случись путч сегодня, он будет однозначно нацелен против правительства. Поэтому пророчества о грядущей диктатуре нельзя воспринять  иначе, как призывы свалить кабинет. Кому они адресованы? Я думаю, не армии, а все тем же контрреформенным силам. О каком диктаторе мечтают они, понятно. О том, который разгромил бы врагов, восстановил империю, решил национальные проблемы — по сталинскому рецепту. Может ли пойти за ними часть измученного народа? Может. Массовые психозы населения, националистические истерики — все это в истории не ново. Громили врагов, громоздили горы трупов, а легче не становилось.
Когда же о диктатуре начинает грезить интеллигенция, она имеет в виду деятеля вроде Пиночета, способного железной рукой провести реформы. Но ведь это может сделать и законно избранный президент, а не только узурпировавший власть генерал. Опираясь на закон, используя все свои полномочия, президент может принять самые крутые меры против коррупции или расхищения продовольствия. В этом и будет заключаться социальная справедливость. Поэтому, думаю, правительство должно стать более жестким.
1992 

ЗЕМЕЛЬНЫЙ КОНКУРС В РЕВОЛЮЦИОННОМ ТЕАТРЕ

Мало кто сомневался, что пятая сессия Верховного Совета РФ начнется с атак парламентариев на правительство. Так и случилось. А тут еще спор об 11 законах, принятых ВС, но не удовлетворивших Президента и направленных им на доработку. Многочисленные комментаторы оценили это событие однозначно: законодательная власть по-прежнему стремится подмять исполнительную, исполнительная по-прежнему не дает себя подмять. Противостояние властей продолжается. В нем главный узел политической жизни России.
Казалось бы, умри, а лучше не скажешь. Но, спускаясь с этажа, где делается большая политика, на этажи, где делается повседневная жизнь, начинаешь в этом сомневаться. Конфликт властей выглядит тут иначе. Он совсем не так остр. И его суть, похоже, в другом.
В Москве грядет событие. С 15 по 30 октября пройдут конкурсы, на которых будут предоставлены в долгосрочную аренду земельные участки. Распоряжением мэра Ю. Лужкова в число организаторов конкурса включено акционерное общество «Московская палата недвижимости». Присмотримся к этой структуре повнимательнее.
Она является буфером между органами муниципальной власти и коммерческими организациями. Этот принцип отражен в составе учредителей. Половина представляет интересы муниципальных организаций (Мосстройкомитет, Москомзем, Москомимущество, префектуры московских округов), половина — коммерческих организаций, инвестиционных и банковских структур Москвы. Поэтому палата по самой своей природе обязана соблюдать баланс интересов. Но не двух, а трех сторон: бизнеса, московского правительства, то есть власти исполнительной, и Моссовета, то есть власти законодательной. Ибо в списке учредителей значится Фонд имущества Москвы, как известно, подчиненный Моссовету.
Любопытно, что учреждена палата в январе этого года, как раз тогда, когда Р. Хасбулатов заявил, что парламент может потребовать от Президента замены некомпетентного правительства, когда парламентская фракция радикальных демократов уведомила о создании «теневого кабинета», когда Е. Гайдара то и дело тягали на трибуну Белого дома. На этом этаже делалась «большая» политика. Ниже делалась обыкновенная жизнь. И в ней законодательная и исполнительная власти в согласии друг с другом сплетались с коммерческими структурами в такое непростое образование, как палата недвижимости. Ведь под ее крышей объединились нынешние владельцы собственности (Фонд имущества), владельцы будущие (структуры бизнеса) и распорядители (Москомимущество. Москомзем, префектуры). Объединились, чтобы сделать насущное: уважая взаимные интересы, не забывая потребностей города в целом, перевести собственность из одной формы в другую.
Палата недвижимости есть по сути не что иное, как механизм для приватизации. Как явствует из названия — недвижимости, а также земли. Импульс к приватизации исходит с места, скажем, от префектуры. Допустим, на территории округа имеется недостроенный магазин «Молоко», который за счет средств муниципального бюджета достроить не удастся, или участок, где предполагается оный магазин воздвигнуть, но сделать это опять-таки не на что. Недостроенный магазин или пустующий участок выставляется на торги через палату. В первом случае клиент покупает «незавершенку», во втором — пакет проектной документации. А в придачу еще и землю, так как сдача участка в аренду на полвека фактически означает его продажу. Клиент обязан достроить или построить магазин «Молоко» — это условие совершенно жесткое. Город, таким образом, получает нужный объект инфраструктуры. Новые рабочие места. Деньги — 85 процентов средств идет во внебюджетный инвестиционный фонд правительства Москвы. Что получает покупатель? Собственность в виде недвижимости и земли (в придачу). Перспективу. На арендованном участке должна появиться торговая точка, но кто сказал, что ее нельзя разместить в первом этаже 100-этажного небоскреба, использовав остальные 99 по своему усмотрению?
Так — порциями, планово, упорядоченно — распродается городское имущество. Упорядоченность в процесс вносится именно палатой недвижимости. Она же обеспечивает коммерциализацию процесса. Все акционеры, понятно, получают дивиденды, а значит, свою долю имеет и представительная, и исполнительная власти — в лице соответствующих организаций-учредителей.
Где же тут почва для противостояния? Такой механизм, как палата, вообще не может работать без согласованных действий двух ветвей власти. Решает приватизировать объект префектура, заключает контракт с покупателем Москомимущество, но свидетельство о праве собственности выдает Фонд имущества, структура Моссовета. Только он, и никто другой. Собственник. И если тот, кто владеет собственностью, и тот, кто ею распоряжается, совместными усилиями и к обоюдной выгоде передают ее в третьи руки, принципиальных разногласий между ними нет, что бы ни говорили и в мэрии, и в Моссовете.
Однако противоречия иного плана, разумеется, наличествуют. В чем они состоят? В чем угодно, только не в том, что законодательная власть подмяла под себя исполнительную. Что продавать, почем, какими документами руководствоваться, решают исполнительные органы. Советы, чья собственность продается, фактически в стороне. Освятить куплю-продажу, то есть проштамповать сделку за скромные комиссионные — вот и вся их роль. Это полбеды, когда продают по дешевке незавершенный сарай. А когда — землю?
Вот вам реальное противоречие: среди учредителей палаты (читай, участников приватизации), тот, кто владеет имуществом и землей, представлен слабо и получает мало; тот, кто распоряжается, представлен широко, имеет много. Так было при социализме всегда: общенародной собственностью владели министерства. Владели — потому что распоряжались. Так продолжается и сегодня: московской собственностью владеет городское правительство — владеет, потому что распоряжается. В палате недвижимости эту   ситуацию лояльно называют «дуализмом». Возник он вследствие Указа Президента о дополнительных полномочиях мэру. По-русски говоря, это неразбериха. Мутная вода, в которой...
Да, кто-то ловит в ней, и весьма успешно. В этом просвещенный читатель не сомневается. Да и автор, признаться, тоже. И все-таки о злоупотреблениях мы потолкуем как-нибудь в другой раз. Сейчас разговор о власти и бизнесе. Власть с «дуализмом» мирится. Бизнес жаждет определенности. Ему важно знать, кто настоящий собственник, с кем работать сегодня и через полвека, а кто это конкретно будет, ему безразлично.
Но обществу не безразлично. А посему должно быть не безразлично и представительной власти. Совет — персонифицированный владелец той общей собственности, которой якобы владеем все мы, безличные хозяева. Представительная власть потому и представительная, что представляет наши интересы. Внести в ситуацию ясность — ее прямая обязанность.
Что может это означать по отношению к бизнесу? Исключить «дуализм». Дать бизнесмену систему законов, систему налогов. Создание первой — понятно, забота законодательной власти, второй— исполнительной. Причем непременно власти верхнего уровня, вершащей большую политику. Она станет большой (без кавычек), когда начнет наконец помогать строить обыкновенную жизнь.
Увы, наш презренный быт — всего лишь фон для бесконечного революционного действа. Кто мог подумать, что в России конца XX века окажется так много профессиональных революционеров? Но,   вглядываясь в фигуры верхнего яруса, узнаешь  их одного за другим. Среда,   в которой  единственно  могут | существовать эти люди, —всевозможные «дуализмы». Потому что смысл их деятельности — борьба за власть. А  пафос   деятельности — разрушение.   Не успел   парламент втянуться   в   законотворческую  работу — разогнать. Не успело начать реформы   правительство — в отставку. В груди этих людей не угасает революционный огонь. Они воюют против «радикалов»   или «консерваторов»,   против   «правых» или «левых» — против всех на свете, чтобы, в итоге, заняв их места, сравнять  с землей все сделанное, расчистить идеальную площадку для светлого храма будущего, но дальше рытья котлованов никогда не идут.
Этот-то революционный театр замкнул на себя внимание общества, и, кажется, нет ничего важнее для судеб страны, чем очередной укол спикера либо язвительный ответ министра. События же вроде земельного конкурса в Москве проходят незамеченными. А ведь касаются они земли, жилищ, собственности — самих основ народной жизни. Они неизмеримо важнее. Но чтобы понять это, надо иначе посмотреть на мир. Сознательно сдвинуть точку мировосприятия. И тогда главным моментом политической жизни России естественным образом окажется не противостояние властей, а элементы их совместной созидательной работы. Тогда революционный театр перестанет быть привлекательным. Он ведь жив зрителями. Без нас он зачахнет.
1992


АТОМНАЯ ЭНЕРГЕТИКА
МЕЖДУ РЫНКОМ И ГОСУДАРСТВОМ

Говорить о техническом прогрессе сегодня почти неприлично. Какой прогресс на руинах экономики? Когда нечем платить зарплату, как-то не до него. Вопрос НТП — прежде всего вопрос инвестиций. Откуда их ждать?
От собственного правительства их не ждут. Скорее, из-за рубежа. На условиях «идеи — наши, капитал — их». Но уж давно шаманим, призывая долларовый дождь, а перепадают лишь редкие капли.
Так может, вернее надеяться на наших предпринимателей? Они, никто больше, возьмутся за внедрение идей. Когда обратят на них свой озабоченный взор. Спасителем технического прогресса выступит наш юный нахальный бизнес. Сам он на обещания не слишком щедр, готовность спасать пока не демонстрирует. Но общество, разуверившись во власти, готово уверовать в бизнес без лишних доказательств. На смену мифу о всемогущем государстве приходит миф о всесильном рынке.
Вот рыночный объект. Цена — 50 миллионов рублей, если не больше. Точнее, это цена роскошных апартаментов с отелем, спорткомплексом, стоимость компьютеров, лабораторий. В хоромах размещен Петербургский филиал Центрального института повышения квалификации работников Мин-атомэнергопрома. Хоромы готовы купить. Без института. За него никто не дает и гроша. Хоромы желают приспособить под офисы, под бизнес-центр. Бизнесменам, нашим и иностранным, они нравятся. Институт не перелицуешь. Он годится лишь для того, для чего и предназначен,— для производства знаний. А спрос на них нынче невелик, и стоят они дешево.
Когда Минатомэнергопром (раньше — Минсредмаш) был «государством в государстве», он с шиком строил учебные центры и содержал их за счет бюджета. И не сказать, чтоб истощался. Слушатель обходился казне всего-то в 250 рублей в месяц. Два года тому назад институт получил самостоятельность и соответственно лишился подпитки. Дабы удержаться на плаву, он затребовал за новые знания по 500 рублей в месяц. Но не менее самостоятельные предприятия решили экономить на учебе. Институт стал тонуть. Ударился в предпринимательство. Открыл гостиницу для постояльцев «с улицы». Благодаря усилиям ее директора Александра Соловьева гостиница дает   доход. Однако недостаточный, чтобы кормить весь центр.
Накормить его может какая-то «золотая жила». Ее ищут. Не без внутреннего сопротивления. «За рубежом между предпринимательством и творческой, научной деятельностью — барьер»,— говорит директор института Юрий Лисненко. Рассказывает о европейском учебном центре фирмы «IВМ» в Бельгии. Он несравненно роскошнее минсредмашевского. Принимает одновременно тысячу специалистов. Стоимость подготовки каждого — от 300 до 400 долларов в день. Платят национальные отделения фирмы. Центр не пустует: каждый сотрудник обязан отдать учебе 6 процентов годового рабочего времени. Следят за этим строго. Центр не нуждается в «золотых жилах». Бесприбыльность — принцип его работы. Он делает исключительно то, что и должен делать: производит знания.
А не разумнее, не выгоднее было бы создать при отделениях центры поменьше и поскромнее? — спросил Лисненко бельгийцев. Мы не можем выпустить из рук стратегию подготовки кадров, ответили те. Ведь это значит отказаться от единой технической политики, потому что на уровне отдельных фирм бизнесмены не могут, да и не обязаны мыслить стратегически. А отказаться от нее — значит, потерять управление прогрессом.
Техническая политика — это свято. Только в европейском учебном центре фирма «IВМ» тратит на нее ежедневно 400 тысяч долларов. Если техническая политика разработана и выдерживается, инвестиции в НТП прицельны и эффективны. Если отсутствует, вложения распыляются, обессмысливаются. Заметим: централизованная политика. Именно та, которой всегда отличался    Минатомэнергопром, бывший Минсредмаш.
Вот еще один рыночный объект. Ценой... Не знаю. Знаю только, что если бы курс рубля к доллару исчислялся по соотношению таких объектов, доллар и на полтинников тянул бы. Это Уральский электрохимический комбинат. Лучшее в мире предприятие по обогащению урана. До 1989 года — до прекращения производства урана оружейной кондиции — совершенно секретное. По словам директора Виталия Корнилова, комбинат, предоставляя услуги   по   обогащению, зарабатывает для государства на международном рынке до 200 миллионов долларов в год. В том числе и на рынке США. И это при том, что в Штатах хватает своих заводов? При избытке разделительных мощностей в мире? Именно. Благодаря технологии. Она доводилась 40 лет и сейчас является лучшей в мире.
Любопытно, что комбинат, столь успешно вышедший на рынок, на него не ориентировался. В чем же секрет? В технической политике.
Представьте, что на дворе 1952 год. Недавно введены газодиффузионные заводы, дающие оружейный уран. Родилось и набирает силу целое промышленное направление. Диффузионный способ дорог, но кто считает деньги на бомбу? Заказы для атомной промышленности идут под лозунгом «Все — для фронта, все — для Победы!» В этом-то «фронтовом году» и начинается разработка другого способа обогащения — с помощью ультраскоростных центрифуг, по расчетам более экономичного, надежного, безопасного. Согласно плану, заглядывающему вперед на сколько б вы думали?.. На 20 лет. Три очереди разделительных мощностей на центрифугах комбинат вводит в 1962—1964 годах. Прогнозы подтверждаются. Машины фантастически надежны: они крутятся без остановки по 15 лет с ничтожной вероятностью отказов. Они позволяют в 1,5 раза поднять производительность труда, в 20—30 раз снизить расход электроэнергии.
Американцы, бросившие работу над центрифугами в начале 50-х годов, отстали лет на 15 и проиграли борьбу технологий. Ее решили не рыночные механизмы, превосходно отлаженные у них и полностью отсутствовавшие у нас. Решила техническая политика. Дальновидная, уверенная, достойная. В конце 70-х в США вдруг взялись за разработку гигантской центрифуги (наши — маленькие). Это вызвало панику в ЦК и Военно-промышленной комиссии: капиталисты умные, денег зря не тратят, давайте строить такую же. Специалистам пришлось доказывать: не надо. Не надо вибрировать, не надо догонять. Надо опережать. Доказали. Представьте хоть на минуту ответственность, которую взвалили на себя эти люди. Что, если у американцев получится? Но, вбухав 3,5 миллиарда долларов, они от больших центрифуг отказались. Ввиду бесперспективности.
Таково героическое прошлое комбината. Его настоящее вполне благополучно. А будущее? Директор Виталий Корнилов говорит: оно во многом зависит от внешних обстоятельств. В первую очередь от того, будет ли развиваться атомная энергетика. Если будет, можно совершенствовать центробежный метод, начать работу над другими способами обогащения. А если нет, замораживаются миллиарды основных фондов, начинается поиск, создание новых производств.  Инвестиции потребуются в любом случае. На что их направлять? На совершенствование основного производства или на освоение новых? С прицелом хотя бы на 5 лет (о 20 годах и речи быть не может)? Однако решить вопрос, будут или не будут развиваться АЭС, на уровне комбината нельзя. Это решается на уровне государства.
В самых разрыночных Соединенных Штатах атомная промышленность жестко контролируется государством. Кoнкретно — министерством энергетики. Военных аспектов это касается безусловно. В дела компаний по производству топлива для АЭС или по их эксплуатации правительство прямо не вмешивается, но и здесь его патронаж обязателен. В чем он выражается? В политике государственной поддержки атомной промышленности: в силу своей специфичности она не может быть брошена в стихию рынка. В технической политике: определение стратегии и перспективы — не дело частных фирм. В законодательной политике: нужно по возможности обезопасить «мирный атом».
Насколько он опасен, мы знаем лучше всех. Но не имеем ни законов (их разработка идет туго), ни ясной технической политики. Сегодня, кажется, нет организации, держащей все нити урановой проблемы. Долгие годы такой организацией был Минсредмаш. Можно плохо относиться к этому «монстру ВПК», но нельзя не признать, что здесь всегда опирались на науку и техническим прогрессом занимались по-настоящему. Иначе Уральский электрохимический комбинат не победил бы в борьбе технологий капиталистов - рыночников. Ну, а Чернобыль?.. Разве к аварии привел не конструктивный дефект реактора? Да, дефект был. Но проявился он только из-за апокалиптической безграмотности персонала. И только тогда, когда АЭС передали из Минсредмаша в Минэнерго. На объектах Минсредмаша уран-графитовые реакторы работали по 40 лет, и ничего не случалось. Тут не терпели безграмотных. Тут понимали, сколь высока цена знаний, и средств на учебу не жалели.
Теперь же Петербургский центр переподготовки — мы говорили — наполовину пустует. На курс по специальности народ калачом не заманишь. Вот ежели что-нибудь про бизнес, едут охотно. Минатомэнергопром словно обуял коммерческий бес. В октябре директоров созвали в Москву — разбегаться по рыночным структурам, концернам и корпорациям, хотя упразднять министерство никто не собирался. Напротив, имелось поручение президентов Горбачева и Ельцина: найти принципы взаимодействия с республиками. Его необходимость диктуется не политикой, даже не экономикой, а технологией. Минатомэнергопром — одно большое предприятие. Шахты с рудой — здесь, обогащение — здесь, сборка топливных элементов для АЭС — здесь, утилизация отходов — здесь. Только цех добывающий (шахты) находится, скажем, в Кыргызстане, заводы по разделению и утилизации в России, АЭС стоят на украинской и литовской землях. И еще: согласно Договору о нераспространении ядерного оружия, выгоревшие топливные элементы следует возвращать стране-изготовителю. Поэтому и везут их в Россию из Финляндии и Болгарии. Точно так же должны везти с Украины и из Литвы.
Здравый смысл возобладал. Республики, включая Литву, принципы взаимодействия нашли. Минатомэнергопром уцелел в числе немногих союзных структур. Но не уцелел Союз.
Что же теперь? Теперь, сказали в пресс-центре Минатомэнергопрома, министерство, по-видимому, превратится в какое-то межгосударственное объединение. Со временем, возможно, в этакую транснациональную корпорацию концернов — казахстанского, российского, литовского, армянского. Концерны будут финансироваться снизу — предприятиями. А корпорация... это прояснится со временем.
Допустим. Но кто теперь будет думать о прогрессе? Определять и выдерживать техническую политику? Учить людей?.. Кто скажет уральскому директору Корнилову, сколько построят или, напротив, закроют АЭС?.. В корпорацию войдут институты, сообщили мне. Они станут продавать «ноу-хау».
А правда — кому думать о прогрессе? Министерству науки, высшей школы и технической политики России? Какому-то органу при гипотетическом центре Содружества?.. А думать надо. А думать о том кто будет думать, надо незамедлительно. Ибо на Чернобыльской АЭС из семи смен персоналом укомплектованы лишь три.
Как бы не вышло так, что рыночные «ноу-хау» будет некому покупать.
1992

НОВЫЕ  АЭС  НЕ  СТРОЯТСЯ,
ДОСТРАИВАЮТСЯ   СТАРЫЕ

28 декабря прошлого года Виктор Черномырдин подписал постановление Правительства «Вопросы строительства атомных станций на территории Российской Федерации». Его комментирует заместитель министра Минатома Евгений Решетников.

—    Евгений Александрович, в тексте постановления несколько раз упоминается 1992 год, в котором предлагается «завершить» или, наоборот, «приступить». Но идет 1993 год...
—    Документ готовился с февраля прошлого года и должен был выйти в апреле. Но все визы удалось собрать только к августу. А в августе сменились требования к оформлению, и пришлось собирать их заново. На это ушло еще два месяца. В ноябре премьер-министр был занят. В декабре стало не до атомной энергетики. И лишь перед Новым годом новый глава правительства подписал старый текст.
—    Какие принципиальные моменты вы бы в нем отметили?
—    Постановление называется «Вопросы строительства атомных станций», но речь идет не о строительстве новых АЭС, а о том, каким образом достроить некоторые действующие станции по старым проектам: 3-й блок Калининской, 5-й — Курской, 4-й — Балаковской. Мы опасаемся, что недобросовестные критики начнут шуметь о неконтролируемом разрастании «ядерного монстра». Поэтому хочу подчеркнуть, что постановление согласовано со всеми государственными органами, опирается на решения местных властей и результаты экологической экспертизы. По Калининской и Балаковской станциям она проведена полностью, по Курской, в связи с изменением проекта, завершится в будущем году.
Начиная с 1987  года Минатом (прежде — Минатомэнергопром) не ведет строительства АЭС по собственной инициативе. Мы не приходим в регион сами, нас туда приглашают местные власти после тщательного изучения возможностей энергоснабжения от различных альтернативных источников. Если они решают, что ни тепловые, ни гидростанции, ни, скажем, ветровые установки не смогут обеспечить регион электроэнергией, зовут нас. Нигде АЭС силовым решением правительства «с подачи» Минатома вопреки воле народа сегодня не coоружаются.
Это первое. Второе: в постановлении говорится о строительстве в Сосновом   Бору головного блока нового поколения АЭС мощностью   630 мегаватт. Он прошел международную  экспертизу и был рекомендован    международной    комиссией.    Конечно, можно было бы купить какой-то    зарубежный    блок. Может быть, тогда «зеленые» успокоились   бы. Но Россия попала бы в полную зависимость либо от Франции, либо от Англии, либо от Швеции, либо  от Канады.   Эксперты признали, что наш блок,   по крайней мере, не хуже, чем западные аналоги. Зарубежные специалисты утверждают: российские блоки нового поколения — это уровень будущего века. В них,  например, заложен   принцип пассивной безопасности,   когда не требуется  вмешательства персонала даже при сверхтяжелых авариях.
Со всей ответственностью заявляю: в этом постановлении Минатом ничего не нарушал и ни в чем не подвел правительство.
—    Вы активно защищаете постановление, хотя в связи с ним на Минатом, кажется, еще никто не нападал.
—    Нет, уже нападали. Нам постоянно приходится отбиваться от нападок. Только что пресса раздула «аварию» на Курской АЭС. Нет там аварии! Лопнул трубопровод в машинном зале. На радиационную безопасность это совершенно не влияет.
—А как вы прокомментируете документы, свидетельствующие о факте ядерной аварии на Белоярской АЭС?
—Всплески излучения в районе станции — факт. Их дают   хранилища   слабоактивных отходов, которые есть  на всех АЭС. Как раз   над  ними  и  пролегал маршрут вертолета.
—    Ну а авария все-таки была?
—    Нет. Был в декабре инцидент, как и на Курской АЭС, безопасный в радиационном отношении.
—    Я имею в виду давнюю аварию, о которой до сих пор ходят разные слухи.
—Почему слухи? Никто не скрывает, что в те давние годы там горел машзал. Я летал туда тушить пожар. Приезжал и Ельцин, в то время первый секретарь Свердловского обкома. Пожар был серьезный, но ядерной опасности не возникло, реактор нормально остановился.
—    Вам вряд ли поверят «зеленые». Думаю, если атомщики начнут говорить только святую правду, их все равно будут подозревать в обмане.
—    Силен синдром Чернобыля... Теперь мы говорим, что отечественные АЭС отвечают принятым в мире нормам безопасности, но нам не верят. Ну, послушайте зарубежных экспертов, которые это подтверждают. Или возьмите перспективные разработки. Международная комиссия сравнивала российские проекты нового поколения АЭС со шведскими, германскими, канадскими — и предпочла наши. А ведь среди экспертов были специалисты ведущих фирм мира, заинтересованные в продвижении своих конструкций. Я думаю, что по блоку средней мощности нового поколения мы на два года впереди французов и на три — американцев. Мы существенно опережаем Запад по системам пассивной безопасности.
—    Но дело не только в них. Остается множество нерешенных проблем. Например, такая острейшая, как обращение с радиоактивными отходами. Их решение оппонентам Минатома представляется спорным, его позиция — не безупречной. В «Российской газете» с развернутой критикой позиции и решений министерства выступили доцент Обнинского института атомной энергетики А. Романов («Предписано наступать. С неподготовленного плацдарма и в неизвестном направлении» — 23 октября 1992 года) и заместитель председателя Ассоциации независимых экспертов по безопасности в атомной энергетике А. Шрамченко («Империи ядерщиков не нужна «ядерная конституция» — 13 января 1993 года). В чем вы согласны и в чем не согласны с авторами?
- В этих статьях правда перемешана с домыслами. Проблем действительно очень много, но все же результаты опроса, проведенного А. Романовым, не дают материала  для глобальных   обобщений.
А. Романов не раз предлагал  детально рассмотреть идею академика Сахарова о сооружении АЭС только под землей. Единственная в мире подземная станция работает в Швеции. Пока ничем не доказано, что она значительно безопаснее наземных. Не удается провести экологическое обоснование.
Что касается ссылок на экспертов А. Яблокова, то они некорректны, потому что некорректны сами расчеты экспертов. Они утверждают, что для строительства новых ТЭС на газе требуется 7 миллиардов долларов, а для реконструкции действующих АЭС — 10—13 миллиардов. Первая цифра в полтора раза занижена, вторая явно завышена.
Об аргументах А. Шрамченко. Во-первых, достраиваемые станции будут оснащаться не «чернобыльскими» блоками, а существенно модернизированными. Это признали эксперты МАГАТЭ и стран Балтии. Утверждение автора, что новые реакторы не испытываются, не соответствует действительности. Сейчас для нас раскрылись конверсируемые предприятия, закрытые раньше для гражданской атомной энергетики, где можно делать все. Обоснование безопасности проводится по ужесточенным американским критериям. Проекты лицензируются в Госпроматомнадзоре, а более консервативного (по-хорошему) органа в России сегодня, наверно, нет.
Мне кажется, что пакет «ядерного законодательства» готовился вполне демократично. Законы разрабатывались в нескольких вариантах, рассматривались альтернативы. Сейчас наш министр В. Михайлов добивается включения Закона об использовании атомной энергии в повестку текущей сессии Верховного Совета.
—    Не делать в атомной энергетике ни шагу, пока все не станет ясно, подготовить плацдарм, выверить направление и только потом наступать, если, конечно, вообще надо наступать. В этом суть предложений ваших оппонентов. По большому счету они правы. Но когда в домах становится темно и холодно, их правота уже не кажется бесспорной. Где же выход?
—    Его подсказывает жизнь. Без ядерной энергетики не обойтись, поэтому АЭС надо достраивать и строить. Но только там, где это действительно необходимо. После тщательного обоснования. По решению местной власти. И под ее ответственность.
1993

НОВАЯ КОРПОРАЦИЯ?

На продолжительном совещании в Кремле под председательством Президента Бориса Ельцина было решено преобразовать Минатомэнер-гопром СССР в Министерство атомной энергетики и промышленности Российской Федерации.
Итак, в России появилось еще одно министерство. Но меня, например, это не смущает. Весь обширный комплекс вопросов, связанных с производством и использованием делящихся материалов, строительством и эксплуатацией атомных электростанций, короче, все, связанное с военным и мирным атомом, должно находиться под контролем государства. К этому обязывают и грозная специфика отрасли, и принятые     международным  сообществом правила, в частности Договор о нераспространении ядерного оружия.
На протяжении 40 лет урановую проблему в СССР от имени государства держал в руках Минсредмаш, впоследствии — Минатомэ- нергопром. Фактически он существует и по сей день. Юридически не существует. Нет Союза — нет и его структур. Где-то их исчезновение прошло незаметно, где-то они отмирают почти безболезненно и скончаются месяцем раньше или месяцем позже— не суть важно. Атомные дела нельзя упускать из виду ни на день. За каких-то два месяца наши физики-ядерщики успели превратиться в мировую проблему (пусть и сильно раздутую: для создания   бомбы,   кроме   мозгов, нужны еще и технологии, которые невероятно дороги, нужна индустрия, которая вырастает не в тоталитарных пустынях, а на унавоженных культурных почвах). Но в данном случае лучше преувеличить опасность. Ведь ее главный источник — неуправляемость, неразбериха, развал.
Минсредмаш — научно-промышленная империя. Такие империи не разваливают. Кому придет в голову разрушать «Сименс», «Мицубиси», «Дженерал электрик»? Наоборот, их укрепляют, ибо нa них держится мощь государств. Теперь организационной распад Минсредмаша остановлен. На мой взгляд, это нужно было сделать раньше, так как всеобщее изложение     коснулось    и атомного комплекса.   Оно проявляется не только в утечке мозгов, о которой трубит мир.  В приватных беседах работники отрасли оценивали как критическое состояние энергетического и строительного комплексов.   Если сооружение АЭС возобновится, то не раньше начала следующего тысячелетия.
Поэтому, повторю, появление еще одного российского министерства меня не пугает. Само по себе министерство— это ни хорошо и ни плохо. Дело в функциях, которые   на   него  возлагаются. Минсредмаш,      безусловно, мощнее   таких   гигантских корпораций,   как «Сименс», «Мицубиси»,        «Дженерал электрик». Но тот же «Сименс» и при кайзере, и при фюрере, и сейчас был и остается структурой чисто экономической. Минсредмаш, как всякое советское министерство, являлся органом государственного или, скорее, политического управления, действовал в условиях примата политики над экономикой (и вообще над здравым смыслом) и чисто хозяйственной структурой никогда не был. Тем не менее, за сорокалетнюю историю своего развития он приобрел черты настоящей корпорации. Это многопрофильность. Устойчивость. Способность обходиться собственными силами и ресурсами — собственным металлом и бетоном, собственной картошкой из собственных совхозов и собственными мозгами. Способность, начав с идеи, выпустить конечный продукт. Соотношение военной и гражданской продукции здесь — один к трем, на уровне мировых стандартов. Объем продаж на международном рынке—полмиллиарда долларов в год, и     это далеко не предел.
Значит, Минсредмаш с успехом может применять такую же стратегию и тактику рыночного поведения, которую применяют зарубежные корпорации. Мне уже приходилось писать, что именно военно- промышленный комплекс — наиболее подготовленная к вступлению в рынок часть советской индустрии, каким бы парадоксом это ни казалось. Главное препятствие — впаянность ВПК в политику, подмена свободной хозяйственной деятельности государственным управлением. Понятно: где оружие, там и политика, там неусыпное око государства. Но там же — коррупция, спекуляции, шантаж, лоббизм. Там же — огромные  «оборонные» траты.
Распутывать  этот узел в Минатомэнергопроме начали без малого год назад. Нужно было найти такую организационную форму, которая позволила бы разделить политическое и хозяйственное управление атомным комплексом страны, не потеряв ни то, ни другое. Рассматривались — я обобщаю — два варианта. Первый: отрасль преобразуется в госкомитет и корпорацию. Военными и нормативно-правовыми вопросами ведает комитет, хозяйственную деятельность осуществляет корпорация. Второй: министерство сохраняется, на месте главных управлений возникают департаменты, производители- предприятия становятся самостоятельными   и   при   желании   могут объединяться в концерны. Первый вариант был бы достаточно радикальным шагом. Второй, по сути, советская административная классика, возможно, лишь с несколько большей свободой «низов».
На классике настаивало «бомбистское» лобби — те из руководителей Минсредмаша, его институтов и предприятий, чьи интересы связаны с разработкой, производством, хранением и транспортировкой оружия. «Бомбисты», конечно, бюджетники. Они влиятельны. В этом году они получили из казны не меньше, чем в прошлом, и, как и прежде, отдельной строкой. Сохранить строку на веки вечные — вот их задача.
И все же в декабре перевешивал радикальный вариант. Рабочая группа в составе российских министров, ученых и минсредмашевских директоров, созданная указанием Геннадия Бурбулиса, подготовила обоснование и проект указа Президента. Однако 21 января Президент сказал: пусть остается министерство. С государственными нормативно-правовыми функциями. И пусть оно само решит, стоит ли образовывать корпорацию с функциями чисто хозяйственными.
Означает ли это, что выбран вариант «комитет — корпорация», а названия особой роли не играют? Посмотрим на предварительную структуру Минатомэнергопрома России. Есть в ней элементы абсолютно необходимые, так сказать, комитетовские:  департамент ядерных вооружений или департамент  научных исследований,    призванный    вырабатывать и проводить техническую политику, службы подготовки кадров и учебных заведений, ядерной и экологической безопасности. А есть— типичные для «классических» производственных       министерств. И ведь предполагается, что старым делом в новом ведомстве будут заниматься почти 600 человек из 800. И это им решать, быть или не быть корпорации с рыночным поведением.
Так что же, «бомбисты» всех оттенков на всех постах снова торжествуют? Они по-прежнему непотопляемы и неуязвимы? Но, во-первых, структуру Минатомэнергопрома России еще предстоит утвердить, а ее   несоответствие   задачам нормативно-правового регулирования слишком заметно. Во-вторых, новые хозяйственные структуры внутри ядерного комплекса все-таки появляются. Создан концерн по производству топливных элементов для АЭС — в него вошли один казахский и один эстонский заводы. Готовы хоть завтра образовать свой концерн энергетики. На Украине такой уже есть, вместе с российским они могут составить первоначальную корпорацию. В-третьих, предвидя не столь далекий энергетический кризис, к АЭС начинают присматриваться предприниматели. Без привлечения частного капитала в отрасль, по-видимому, не обойтись, а дружба с «бомбистами» для него противоестественна.
В общем, пока стоит говорить не о решениях, а лишь о тенденциях. Какая из них возобладает, во многом зависит от того, кто станет первым лицом отрасли.
1992

НОМЕНКЛАТУРА  НА   СВЯЗЬ   НЕ   ВЫХОДИТ

В своей парламентской речи Президент Ельцин объявил о реорганизации высших государственных органов и сокращении их численности. Причина очевидна: неэффективность исполнительной власти. Предполагается, что после некоторой усушки-утруски она станет разворотливей. Эффективность напрямую связывается с числом подразделений и занятых там чиновников.
Но почему? Слияния, разделения, сокращения, точнее, кадровые чистки периодически проводились и раньше, а эффективность какой была, такой и оставалась. Неудивительно. Эффективность — характеристика сложная, качественная. А «больше», «меньше» — простые количественные показатели. И уменьшение количества не означает автоматического повышения качества. Пусть штат министерства будет «раздутым», лишь бы работал исправно.
Не работает. И дело тут не в числе. И, кстати, не в умении. В чем же? Отчего исполнительная власть так  медлительна, неточна, беспомощна? Ведь до курьезов доходит. Зовут журналиста в секретариат вице-президента Руцкого, просят осветить «механизм торможения». Не удается продвинуть из Кремля систему связи для села. С марта. Где тормозят решения второго человека в государстве? В исполнительной вертикали, в которой вице-президент отнюдь не последнее лицо.
Проект достоин продвижения. Он инициирован не аппаратом, а «губернаторами» Северо-Запада. Хватит и минуты, чтобы понять: без связи, или, шире, без средств информатизации — всех этих телефонов, факсов, коммуникационных сетей, спутников над головой—ни рынок, ни реформы в России невозможны. Сегодня утверждают, что их судьба решается в провинции. Выходит, именно там, где связь совсем убога, где не знают, сколько посеяли и сколько собрали. Не потому, что областные статистики привыкли врать. Нет связи с глубинкой. Никакой.
Региональная система передачи данных с фрагментами цифровых сотовых систем связи для села (таково точное название) позволила бы радикально изменить положение за 2—3 года. Осуществление проекта сегодня зависит от создания аппаратуры, позволяющей соединиться с любым партнером в любой точке земного шара из любой точки России, и развертывания ее производства по конверсии с привлечением инофирм. Опуская детали, скажем, что в руках у абонента — совхозного агронома, фермера или западного бизнесмена, открывшего офис в Торжке, - будут радиотелефоны. Их производство — порядка двух миллионов комплектов в год—и можно наладить с участием американских фирм, таких, как АТиТ и «Найникс», на конверсируемых заводах. Одновременно необходимо «очистить» диапазон частот 900 мегагерц — на нем работают радиотелефоны во всем мире, у нас он занят системой навигации для авиации. Выпуск аппаратуры для последней с участием, например, фирмы «Дуглас» (США) даст предприятиям оборонки еще один солидный долгосрочный заказ. Чтобы развернуть дело, требуется около 350 миллионов долларов. Их можно получить по беспроцентному кредиту из пресловутых миллиардов Международного валютного фонда под гарантии правительств России и Штатов на конкретную целевую программу наукоемкого производства, создающую новые рабочие места у нас и у них. Тем самым закладывается фундамент международной телекоммуникационной компании, которой, учитывая состояние связи в России, хватит дела надолго.
Налицо комплексная государственная проблема, и решиться она может системно, красиво. Препятствий вроде не видно. Наоборот, интересы участников совпадают. Например, военно-промышленного и агропромышленного комплексов, что бывает не часто. С ними, что совсем уже редкость, согласуются интересы регионов, вдохновленных апрельским Указом Президента «О мерах по стабилизации экономики агропромышленного комплекса».
Главы администраций, председатели облсоветов уже вложили в проект немало денег и готовы платить еще. Указ позволяет создать за счет местных бюджетов Межрегиональный координационный центр по проблеме связи и аккредитовать его при вице-президенте в составе Федерального центра земельной и агропромышленной реформы. Наконец, техническая часть завершена на 80 процентов (система в общей сложности создавалась 15 лет). Ее нужно опробовать. Довести. Окажется хороша — конкретно договариваться с иностранцами.
В прошлом году Минсвязи (еще СССР) должен был представить на испытания объекты в Псковской, Тверской и Новгородской областях. Первый этап проверки намечалось закончить в этом году. Объекты готовы, а испытаний не было и нет. Минсвязи (уже — Российской Федерации) всячески оттягивает их начало. К тому же для доводки системы нужны деньги. Они выделены по госзаказу еще в прошлом году, но две трети суммы до разработчиков не дошли, осели где-то в Миннауки РФ — посреднике в финансировании работ.
Вот эти-то два ведомства, Минсвязи и Миннауки, суть главные шестеренки «механизма торможения». Так полагает С. Алексеев, старший референт-консультант, и. о. руководителя Межрегионального координационного центра. С документами в руках он доказывает, что руководству Минсвязи невыгодно испытывать систему. Выгодно сделать вид, что ее не существует. Почему? Чтобы начать все заново, загрузить отраслевые НИИ, дела которых сейчас не блестящи, а по существу «передрать то, что за полтора десятка лет придумали лучшие специалисты Союза». Повторная разработка, утверждает Алексеев, прямо санкционирована приказом министра В. Булгака от 13 декабря прошлого года. Теперь уличенные руководители Минсвязи говорят, что предъявленные к испытаниям образцы устарели, что найдены более прогрессивные решения.   Допустим. Но сколько времени уйдет на их реализацию? Минимум 10 лет против 2—3 лет, потребных для завершения почти готовой работы с участием зарубежных партнеров. Но их привлечения руководители Минсвязи как раз и не желают. Задержка на 10 лет — это, конечно, плохо. Но 10 лет финансирования из бюджета — совсем даже не плохо.
Не выгодно участие иностранцев и другим—читай, Минпромевязи, бывшему гранду бывшей «девятки». При чем тут он? Дело в том, что А. Кузьмицкий, бывший замминистра Минпромсвязи, ныне замминистра науки России, куратор проблемы. Открыть или закрыть бюджетный кран, решает Кузьмицкий. На пользу «бывшим» систему не опробовать, не доводить — и кран закрыт.
Есть в «механизме торможения» и третья шестерня. Незаметная, скромная. Это КГБ, как его теперь ни называй. Ведь связью в стране всегда и прежде всего занимались органы. Минсвязи, Минрадиопром, Минпромсвязи— все находились под неусыпным доглядом комитета. Действующие системы, включая правительственную, тотально им контролировались. Понятно: информация — это власть. Связь обслуживала иерархию, номенклатуру, служила интересам военно-бюрократической машины. А для этого было достаточно вертикальных каналов, сверху вниз транслирующих приказы, снизу вверх — рапорты. Горизонтальный обмен по необходимости осуществлялся, но строго дозировался, включая экономическую информацию. Да, честно говоря, особой нужды в ней и не было, поскольку работали заводы на жестком управлении из центра.
Эти «вертикальные» системы связи вполне современны. Например, «Исток», созданный Минпромсвязи, нынешним «Телекомом», в тесном контакте с КГБ. Сегодня «Исток» недогружен, его можно частично перевести на обслуживание бизнеса. Но пользоваться системой бизнесмены не хотят. Информация принципиально не защищена, а кому же охота доверять КГБ свои тайны? Бизнесу нужны системы горизонтальные, вроде той, о которой толкуем. Однако именно они и не устраивают комитетчиков. Теряется контроль за информацией. А этот контроль — не кошмарное прошлое, это радостное настоящее. Нет ни одного телефона в стране, утверждает Алексеев, который бы органы не смогли бы поставить на прослушивание через 15 минут.
Все происходящее С. Алексеев расценивает как борьбу нового со старым. Давних знакомых из КГБ обвиняет в инерции стиля, доказывает, что тотальный контроль, ограничивающий личную инициативу, препятствующий свободному обмену информацией, сегодня и есть вредительство. Советует не лезть в коммерцию, оставив «Исток» для госсектора, оборонки и спецсвязи, где он необходим. Давних знакомых из Минсвязи и «Телекома» убеждает не бояться конкуренции. Международная телекоммуникационная компания, буде она создастся, покроет лишь пятую часть потребностей страны в средствах связи. Пожалуйста, работайте на четырех пятых рынка, но не рвитесь в монополисты. Пахан — хоть «Телеком», хоть кто-то другой — больше не нужен. Говорите, есть решения более прогрессивные, чем наши? Пожалуйста. Минсвязи внедряет свою систему в Тверской области, «Телеком» — в Новгородской. Радиопром — в Псковской. Три системы, три компании. Конкурс. Выигрывает тот, кого предпочтет клиент.
Кажется, именно к такому решению пришли действующие лица этой истории. Баланс интересов вроде бы найден. Система, проталкиваемая аппаратом Руцкого, для тех, кто ее тормозил, теперь, пожалуй, не опасна. Свои участки они получили. Исполнительная вертикаль разблокирована.
Так ли? Посмотрим. На мой взгляд, ситуация туманна. В ней не стоит видеть борьбу нового со старым. Что тут новое, что старое? Ведь если   разобраться,   аппарат вице-президента рассчитывал на привычную реакцию исполнительной власти, она же повела себя необычно. Скажите, требовалось ли члену политбюро, секретарю ЦК взывать к помощи прессы? Нажималась кнопка, вырастал перед столом помощник, номенклатура хваталась за телефоны, шелестела бумагами — «вопрос решался». Министры и их замы — столпы номенклатуры — транслировали вниз волю системы, которая являлась и их индивидуальной волей.
Наш «механизм торможения» — собственно, не механизм. Это обрыв цепочки. Номенклатура не выходит на связь, вот ведь в чем дело. Старая цепочка распалась, новая, вопреки расхожему мнению, не складывается. К ней, как видим, в полной мере не принадлежат даже министры. О беззаветном служении системе, о безусловном примате ее интересов говорить не приходится. Строго нормированная, хотя и гарантированная личная доля в коллективном богатстве олигархии ничтожна по сравнению с возможным личным богатством. Его можно заработать без особого труда, но — вне номенклатуры. И недаром олигархический принцип отказывает именно при решении проблем, подобных проблеме связи. Связь — лакомый кусок. Очень. Второй по прибыльности после нефтепереработки.
Новая номенклатура не складывается, и это обнадеживает, ибо возврат к тоталитаризму становится маловероятным. Но и удручает, поскольку в этом главная причина неэффективности исполнительной власти. Других принципов ее организации мы не знаем и ориентируемся на вертикаль, которой больше нет. Все: вице-президент, пришедшая в жэк старушка, «компетентные органы». Инерция стиля КГБ объясняется просто: он приспособлен для служения почтенной олигархии, а она исчезла, уступив место разномастному «истеблишменту» с хаотическими устремлениями.
В чем же могут заключаться принципы организации исполнительной власти? Что должна она исполнять? Что делать? Может, находить баланс интересов сторон, решающих государственные задачи? И поскольку уже сегодня они решаются рыночным путем, поскольку тенденция эта будет нарастать, то не сторон вообще, а субъектов рынка?.. Здесь, право, что-то есть. Миром правит выгода. Сила приказа — бессильна.
1992


ТОННА   СЛАБИТЕЛЬНОГО  ИЛИ  ГОРСТЬ     ЗЕМЛЯНИКИ?
Поможет ли больному приватизированная аптека

Все знают: с лекарствами в стране плохо. В одной из «Белых книг»—Государственном докладе о состоянии здоровья населения Российской Федерации в 1991 году — читаем, что средний уровень удовлетворенности в них составил около 70 процентов. Прогноз: фармацевтическая промышленность может в 1992 году покрыть треть, а с учетом удорожания — половину потребности россиян в препаратах. На семинаре в подмосковном Голицыне, где работники отрасли думали, как дальше жить, недостаток лекарств и их низкое качество названы в числе главных бед здравоохранения. Если в лучшие годы перечень доступных населению фармацевтических средств включал примерно 6000 наименований, то сейчас он в 10 раз короче. Не хватает препаратов для больных диабетом и астмой, наличие которых — уже вопрос жизни, а не просто здоровья. Стал проблемой обыкновенный анальгин. В то же время склады фабрик забиты лекарствами, их реализация снизилась на треть. Аптеки их не берут — не могут продать, дорого. «Накрутки» промышленности и торговли  (до 230 процентов, иначе не выжить) делают наши лекарства роскошью импортные — развратом. Последних куплено в этом году меньше, чем покупалось когда-то, но, может и к лучшему. Пилюли по полторы тысячи пылятся в витринах. Таблетка ценой в доллар стоит в российской аптеке шесть сотен целковых. Безумие.
В нем ясно видна система — система финансирования здравоохранения. Заглянем в «Белую книгу». Большой урон лекарственному обеспечению нанесла проводимая в течение трех десятилетий инвестиционная политика, ориентированная на закупки по импорту. Фармацевтическая промышленность СССР практически не финансировалась и постепенно разваливалась (износ основных фондов достиг 70—80 процентов). А это 70 предприятий и 45 научно-исследовательских институтов, где заняты 120 тысяч человек. России отошла большая и лучшая часть объектов фармацевтики. И соответственно большая часть проблем.
Для их решения нужны, как ни тривиально это звучит, деньги. Сколько? Примерно миллиард долларов. Тогда примерно к 2005 году мы    получим     нормально функционирующий лекарственный рынок. Так считает генеральный директор московского НПО «Биотехнология» Р. Василов, нарисовавший участникам голицынского семинара примерную модель, которой должна соответствовать фармацевтическая промышленность России. Он пришел к выводу, что, поскольку шансы получить их от государства крайне малы, самым реальным путем является приватизация предприятий. Самым реальным, но, возможно, не самым хорошим, вернее, не безупречным.
Мне он кажется не то что небезупречным, но даже опасным. Во-первых, пока приватизация по-российски лишь ухудшала положение потребителя. Лекарства — жизненно необходимая вещь, а какой ассортимент и по каким ценам предложат людям владельцы фармацевтических фабрик, будь то родные коллективы или зарубежные капиталисты? Их эгоизм способен вызвать настоящий мор. Во-вторых, смущает будущий «нормальный лекарственный рынок» России. Ибо на нем по своим нормальным законам действует нормальный лекарственный бизнес. А он нацелен не просто на выпуск множества лекарств, хороших и разных, но на создание все новых и новых. Его неосознанная и все-таки заветная цель его мечта — построить мир, в котором работу желудка регулирует тонна слабительных, а не горсть земляники.
Сейчас международный фармацевтический рынок готов предложить потребителю 75 тысяч наименований лекарств (по другим данным — 60 тысяч). Сколько тех, без которых действительно не прожить и не выжить? Сотая доля. Это и есть минимум. Его-то и надо гарантировать. Сколько нужно иметь сверх него? Шесть тысяч лекарств, как когда-то? Десять, двадцать?.. Слабительное не земляника. Любое лекарство — биологическое оружие. Иногда очень сильное. И если американец потребляет в год химии на 130 долларов, а россиянин — на 8, если наш житель глотает пилюль меньше, чем житель любой цивилизованной страны, то это, право, не так уж и плохо. Как раз здесь не след равняться  на  цивилизованные страны. Ведь важно не количество проглоченных таблеток, важны другие показатели — заболеваемость и уровень смертности, активное долголетие и продолжительность жизни. Гордиться нам нечем, лет 10 в сравнении с благополучной частью мира не доживаем. Но не только из-за недостатка лекарств. Факторов, укорачивающих нашу  жизнь, предостаточно.
Все эти соображения я изложил Р. Василову после семинара. Нужно ли спешить с приватизацией фармацевтики? Есть ли какие-то другие пути?.. В России существует монополизм государства, характерный для остальной Восточной Европы, монополизм, делающий невозможными частные инвестиции (на государственные, как уже говорилось, рассчитывать не приходится). «Абсолютно невозможными »,— подчеркнул Василов. Пример: российские предприниматели, решившие заняться лекарственным бизнесом, в российские заводы деньги не вкладывают, а покупают готовые на Западе. У нас приватизация предрешена. А значит, неизбежно возникнет лекарственный рынок, лекарственный бизнес. Но не западного образца.
Что такое фарминдустрия на Западе? Мерило прогресса, лидер в области новых технологий. Что такое большой фармацевтический бизнес? Это фирмы с оборотом по 1,5 миллиарда долларов в год, до четверти которых тратится на научные исследования. За последние 15 лет в мире появилось 97 новых лекарств. Из них 47—в США. У нас — ни одного. И понятно почему. На разработку нового препарата уходит 10 лет, затрачивается от 100 до 500 миллионов долларов. И они окупаются. Лекарственный бизнес очень выгоден. По прибыльности он сопоставим с электронным.
Ясно, что на такой уровень Россия не выйдет никогда. И слава Богу. Мир наводнен химическими регуляторами, стимуляторами, транквилизаторами. Пейте снотворные, и вам обеспечены нежнейшие объятия Морфея. Стероиды сделают вас подобным Гераклу... Жестокая конкуренция приводит к появлению все более изощренных, все более потенциально опасных форм. С другой стороны, говорит Василов, на лекарственную недостаточность можно списать 5 из 10 лет — тех, что мы недоживаем по сравнению с благополучной частью человечества. Поэтому нам нужен какой-то средний вариант, «приличная промышленность», включающая несколько сотен фирм, адаптированная к местным сырью и условиям, дающая людям действительно необходимые лекарства. Вероятность ее конкурентоспособности на мировом рынке будет почти нулевая, но, видимо, и не следует   к   ней стремиться.
Трудно спорить с этим, особенно убив неделю на поиски анальгина. Но и не спорить трудно. Потому что, проглотив миллиард долларов, фармацевтическая промышленность России 2005 года будет такой же отсталой, как и промышленность 1992 года. Она будет заведомо второсортной и бесперспективной. И пока в нее не вложено ни цента, ни копейки, стоит подумать о других путях и подходах.
Перекормленный химией Запад медленно, но верно прозревает. Постигает элементарное: горсть земляники все-таки лучше тонны слабительных. Развивается производство препаратов из трав, вообще всех средств, которые можно считать народными, старинными — традиционными. По мнению Р. Василова, у этого направления большое будущее. Однако в ближайшие годы оно не станет решающим. Работают традиции: как правило, современный человек предпочитает укол отвару из трав. Фармацевтический бизнес могуч и влиятелен. Наконец, химические лекарства опасны, вредны, но эффективны,
Применительно к Западу все так. Применительно к России — не совсем. Нет у нас мощного фармацевтического лобби. Чудо-химия доступна меньшинству. Наш человек лечится от простуды малиной, черничный лист заваривает, пьет зверобой с мятой — в деревнях и в столицах. Это направление нам не чуждо. Оно нам подходит. И по нему можно двинуться—не всей фармацевтической армией, конечно, без антибиотиков и гормонов не обойтись, а отдельными передовыми отрядами. И получить через 15 лет наряду с приличной, но второсортной промышленностью по выпуску химических лекарств перспективные,  конкурентоспособные производства   нехимических средств.
Но выбор направления — вопрос стратегический. Вопрос национальной политики в здравоохранении. Фармацевтика — сфера настолько социально значимая, любые изменения здесь настолько чувствительны, а любые решения — ответственны, что повсюду в мире она находится под надзором власти и пользуется протекционизмом государства. Лекарственный рынок везде регулируется, цены контролируются правительством. Везде, кроме Соединенных Штатов. (Наше «свободное ценообразование» — карикатура на американские порядки.)
Было бы несправедливо обвинять российское правительство в безразличии к этой сфере. На семинаре в Голицыне замминистра здравоохранения А. Вилькен обещал, что министерство сохранит контроль за приватизацией фармацевтической промышленности в течение 5 лет. Министерство отдает себе отчет в последствиях приватизации по-российски. Но что оно намерено сделать? Создать специальный надзорный орган. Можно предположить, что он тут же начнет командовать. Делаем то же, что люди, а получается наоборот.
Немудрено. Здоровье нации не может быть заботой ведомства. Это забота государства. Не исполнительной, не законодательной власти — государства. Его, как известно, символизирует президент страны. Он — высшая государственная власть. Поэтому в большинстве государств национальная политика здравоохранения разрабатывается под руководством президента. Он лично координирует программы в этой области. При нем существует мозговой центр независимых экспертов, действует национальный институт здоровья.
«Белая книга» России станет отныне появляться ежегодно. Доклад инициирован администрацией Президента. Временный коллектив работавших над ним специалистов можно считать прообразом мозгового центра или национального института. Может, стоит поручить ему и другие исследования? О путях развития фармацевтической промышленности России, например. В следующем году ее предполагают лишь акционировать. Время до приватизации еще есть.
1993


ИХ ОБОБРАЛИ ДРУГИЕ

Одна из особенностей момента: предприятия принадлежат государству и задыхаются без денег, а свободные средства аккумулированы в свободном секторе экономики. Соединить структуры с разными формами собственности трудно, но и ждать приватизации госпредприятий нельзя. Спад производства не оставляет времени. Спад производства—главный упрек правительству, жаркая точка дискуссии на Съезде, общая проблема выживания. Поэтому противоположности все-таки сходятся. Рождаются симбиозные формы, своеобразные организации,   объединяющие капиталы предпринимателей с технологическим потенциалом государственных предприятий,  в первую очередь оборонных отраслей.
Пример – акционерное общество «Военно-промышленная инвестиционная компания» (ВПИК), кредитно-финансовое учреждение с заявленным уставным капиталом 1 миллиард рублей. В отличие от большинства  новых коммерческих структур, занимающихся в основном посреднической деятельностью, ВПИК вкладывает деньги в развитие производства, говорит член совета директоров Виктор БЕРЕЖНОЙ.

— Главным для коммерческих организаций является коммерческий интерес, не так ли? И достичь его можно более легким путем. Вы же взялись за тяжелое, рискованное дело. Почему?
— Потому что инвестирование в промышленность — самый надежный путь. Но, так сказать, в принципе. В итоге. А сейчас это конечно, путь рискованный. Стремимся снизить риск, тщательнейшим образом отбирая финансируемые проекты. Культивируем в себе оптимизм, хотя иногда он кажется мне несколько наигранным. Все-таки неопределенность ситуации велика, конъюнктура неясна...
— Вы   начинали   осенью прошлого года, когда инвестиции в промышленность казались куда более привлекательными. С тех пор жизнь изменилась. Может быть, вы не успели перестроиться? Может причина лежит в жесткой природе компании?
— Ну что вы! Разве разумно концентрировать на одном-единственном направлении столь большой капитал? Его необходимо диверсифицировать. Компания может заниматься не только инвестиционной деятельностью. Мы создаем собственный банк, собственный торговый дом, возможно даже не один, страховую компанию. Это, по существу, система защиты инвестиций. Вообще структура компании гибка и устойчива. Она объединила коммерсантов новой волны и людей, действительно знающих положение в военно-промышленном комплексе, проработавших там всю жизнь и понявших, что нет другого выхода, кроме как вписаться в рынок.
Я уже говорил, что проекты проходят строжайшую техническую и экономическую экспертизу. Это тоже защита, которая обеспечивает постоянную и устойчивую рентабельность вложений, а значит, финансовую стабильность акций ВПИК. Проекты рассматриваются по срокам окупаемости и классифицируются как краткосрочные, среднесрочные и долгосрочные. Первые начнут   давать отдачу уже в этом году, в крайнем случае, в следующем. Вторые окупятся через 3—5 лет. Третьи принесут прибыль не раньше, чем через 5 лет. Сегодня мы вынуждены сосредоточиться на краткосрочных  проектах.
— На каких же, если не секрет?
— Развертываем производство медицинских томографов, противоракового препарата «платидиам» — его уже в этом году будет выпущено несколько сот тысяч доз, а заявок — на три миллиона. Упомяну проекты, связанные с использованием прогрессивного отечественного метода синтеза искусственных алмазов, проекты, решающие телекоммуникационные задачи, проекты производства техники и оборудования для фермерских хозяйств. Всего же в портфеле компании свыше 100 проектов. Для воплощения лишь 12 из них потребуется больше 2 миллиардов.
— Томографы и лекарства... Разнообразие позволяет втянуть в конверсию предприятия многих отраслей? Все они — акционеры?
— Не обязательно, хотя предпочтение отдается им.
— Если лекарства исчисляются миллионами доз, то томографы — штучный товар. Вас это не смущает? Или мелкосерийность продукции перекрывается ее наукоемкостью?
— Разумеется! Надо сохранить потенциал ВПИК. Без таких штучных заказов мы потеряем самое ценное — уникальных специалистов, высококвалифицированную рабочую силу. Ресурсы мы проедаем, производственные мощности стареют. Что остается? Люди с их знаниями, умением. Как ни обидно, сейчас выгоднее браться за примитивные заказы — штамповать, сваривать металлоконструкции, станины делать, колеса алюминиевые. Валюту мы на этом заработаем, а будущее   промотаем.
— Значит, ваши эксперты должны оценивать проекты не только по срокам окупаемости, но и по уровню наукоемкости. Какую продукцию они предпочтут: быстроокупаемую, но простую, или сложную, но с длительным сроком окупаемости?
— Конкурентоспособную. Готовую быстро завоевать рынок. Тут нужно учитывать, специфику акционерного общества. Проект может быть прекрасен, однако от него приходится отказываться — уж очень нескоро он принесет прибыль. При управлении инвестициями мы руководствуемся в первую очередь не стратегическими, даже не тактическими, а коммерческими соображениями, так как жестко отвечаем перед акционерами и должны соблюсти их интересы.
— В какой мере при отборе проектов вы учитываете интересы государства? Соотноситесь ли, например, с программами конверсии, разрабатываемыми в различных ведомствах?
— Сейчас мы начали поиск программ, которые были бы интересны государству и приносили бы прибыль акционерам. Правда, это не какие-то официальные программы конверсии. Мы знаем, где и что обсуждается, но ведь дальше обсуждений дело нигде не идет. Предприятия по-прежнему находятся в совершенно неопределенном положении. Освобождаются они от выпуска военной техники или нет? Получат госзаказ на вооружения или не, получат?..
Словом, мы пока не стремимся к тесному сотрудничеству с государственными органами. А с государством сотрудничаем. По той очевидной причине, что оборонные заводы — сплошь государственные. Нас даже упрекали в том, что под предлогом создания акционерного общества, мы обобрали военно-промышленный комплекс Но «обобранные» предприятия все вместе дали не больше 5 процентов капиталу. Они же все на банковской картотеке сидят. Их обобрали задолго до нас.
— И поэтому они восприняли приглашение в вашу компанию как Спасение?
— Ничего подобного. Начав в октябре агитационную и подписную кампанию, мы столкнулись с большими сложностями. Никто из директоров оборонки нас просто не понял, не захотел иметь с нами дела. Директора все еще надеялись на долгожданную программу конверсии, которую вот-вот даст им государство. Вместе с деньгами, понятно. Кроме того, они — белая кость, соль промышленности — не желали зависеть от каких-то там нуворишей. Но ситуация стремительно менялась. Всего за полтора месяца — к концу ноября — директора прозрели. Сейчас в компании около 900 акционеров.
1994

ТАНК КАК ИНСТРУМЕНТ РЕФОРМЫ

Был ли 93-й годом политики? Безусловно, но в еще большей степени он был годом экономики.  В политиков не стреляли. Стреляли в банкиров, бизнесменов. Политика была камуфляжем, маской. Сутью была экономика.

Какие из экономических событий уходящего года накрепко врезались в память? Только одно: летний обмен денег. Больше вроде бы вспомнить нечего. Зато политических было предостаточно. Их не забудешь - ни референдум, ни «октябрь в Москве», ни декабрьские выборы.
Вот поразительный факт, уже отмеченный аналитиками. Во время октябрьских событий в Москве боевики, громилы, экспроприаторы - вся эта публика с типично тоталитарным сознанием покупала водку в ларьках у ненавистных трудящимся спекулянтов-нуворишей, демонстрируя уважение к торговому сословию, к частной собственности, а в общем плане - типично экономическое поведение. Подобных фактов тысячи. Увидеть их мешает обычная аберрация взгляда. Верно сказано: современники не в курсе.
Итак, 1993 год был годом экономики? Судите сами. Решение, принятое на апрельском референдуме, было экономическим решением. Что означало ответить на самый главный его вопрос - вопрос о поддержке реформаторского курса Ельцина? Выбрать между идеалом экономической свободы и идеалом справедливого распределения. Но что такое экономическая свобода в наших условиях? Прежде всего свобода передела собственности. Выбрав этот идеал, страна выдала себе карт-бланш на передел.
На языке гайдаровской реформы он называется «приватизацией». Именно приватизация развела по разным лагерям исполнительную и законодательную власти, именно она довела их до октябрьской схватки. Споры между Верховным Советом и правительством по всем прочим экономическим проблемам удавалось разрешить. Спор по поводу приватизации не мог кончиться миром. Ибо это был не спор, а смертельное столкновение коренных интересов двух номенклатурных посткоммунистических элит.
Новая, возникшая со всеми своими миллиардами словно бы ниоткуда, а на самом деле вызревшая в недрах тоталитаризма, взяла верх. Танковые залпы по Белому Дому, не менее символичные, чем выстрел «Авроры» по Зимнему, возвестили о победе восходящего класса собственников. Указы Президента Ельцина о ликвидации советской власти, столь же символичные, как ленинский Декрет о земле, юридически оформили победу. Принятая только что Конституция ее освятила. Умерла не советская власть, а гигантская формация со специфической экономикой, целиком, до последнего гвоздя, централизованной. Такой экономики больше не будет. Все. Да ведь никто всерьез и не хочет ее возрождения. Не хочет устойчивый ельцинский электорат, дважды сказавший ей «нет» - в апреле и в декабре. Не хотят «голуби» - от непорочно-белых до сизарей. Не хотят «ястребы» и «ястребки». Не хочет народ. Он хочет порядка, благополучия, справедливости, но ведь доказано - ни первого, ни второго, ни третьего «коммунистическая» экономика не обеспечивает. Это просто не ее задача.
Еще вечером 25 апреля даже сторонники Ельцина полагали, что реформа провалилась, причем, безусловно. К полудню 26-го, после прикидки результатов референдума, выяснилось - она все-таки идет. Но не та, что планировалась, и не так, как ожидалось. Так, а вернее, «не так», «не та» реформа шла до декабря. Ее резко осадили выборы. Их результаты - недвусмысленный знак реформаторам: энергетический источник преобразований иссяк.
Всякая реформа всегда проводится за счет чего-то (кого-то), что снабжает ее энергией движения. Российская реформа продвигалась за счет народа. Преобразования за государственный счет оказались для нас невозможными. Ни в СССР, ни в России экономики в подлинном смысле слова, как системы производства товаров и доведения их до потребителя в условиях конкуренции и рынка, не существовало. Предельно милитаризованный народнохозяйственный комплекс, работавший на имперскую идею, скреплялся идеологическими и политическими связями. Когда устои рухнули, обрушилась и внеэкономическая экономика. Вместе с государством исчезли рычаги государственного регулирования. В распоряжении реформаторской власти не оказалось иных ресурсов, кроме внутреннего распределенного потенциала системы, заключавшегося в материальных ценностях, физических объектах и людях с их в массе невысокой квалификацией, скудными сбережениями и нечеловеческим запасом терпения.
Потенциал исчерпан: переработан в фундамент экономических отношений, промотан и проеден, перемещен в заграничные банки. Вопрос о новых энергетических источниках реформы - главный вопрос, поставленный выборами. Конечно, он будет решаться не с помощью танков. Будет решаться в дебатах об антиинфляционных мерах, налогах, промышленной политике, протекционизме, инвестициях - то есть, во-первых, в дискуссиях о курсе правительства. А во-вторых, в переговорах о его составе - то есть в дебатах о понимании министрами объективных потребностей реформы и способности реагировать на них.
Перемены в кабинете министров неизбежны, и не только потому, что отдельные посты станут предметом торга. Туда, наконец, должны прийти люди, могущие «привлечь к себе любовь пространства, услышать будущего зов». Реформе нужен план: идеи и вправду являются великой движущей силой.
Пока же в действиях исполнительной власти и «самый искусный аналитик», как сказал бы Чехов, «не найдет того, что называется общей идеей или богом живого человека. А коли нет этого, то, значит, нет и ничего».
Строго говоря, 93-й все-таки годом экономики не был, он был только годом экономического выбора. Наступающий и последующие годы будут годами его реализации. Начнут формироваться принципиально новые подходы к социуму в целом, позволяющие предсказать, как жесткое монетаристское решение отзовется в сфере политики, скажется на господствующих идеалах, насколько сократит или, наоборот, увеличит продолжительность жизни.
Этим-то и займется новая генерация политиков и экономистов, сегодня, возможно, почти не известных.
1994

НА ВАТНЫХ НОГАХ

Судя по всему, январская инфляция будет не меньше 30 процентов в месяц, что вдвое хуже радостного показателя ноября. Ноябрьские 15,7 процента привели реформаторов в праздничное настроение. Заговорили о начале стабилизации экономики, объясняя это успехами финансовой и денежной политики Правительства, твердой монетаристской линией.
Но после Нового года твердь опять задрожала и поползла.

Массовое убеждение, что «стало хуже», не переломить сегодня профессиональными экономическими доводами. Человек ощущает кожей: мир стал каким-то вязким. Поход в магазин по обледенелому тротуару сравним с восхождением на Эльбрус. Изношенный автобус с натугой вползает на пустячную горку. Ожидание зарплаты растягивается на месяцы. Бизнесмены назначают встречу, но не приходят и не звонят. Вздорожавшие втрое билеты отодвинули Петербург куда-то на Урал, а Урал забросили на Камчатку... Инфляция - это не только «усушка» дензнаков, снижение потребления. Это общее истощение системы, прогрессирующая слабость экономического и социального организма. Удельные затраты времени и сил возрастают. Рушатся проекты, поскольку инвестиции невыгодны; чахнут идеи - на их осуществление вечно не хватает средств; рвутся человеческие связи - чтобы повидать тетушку из Владивостока, нужен миллион. Среда отчаянно сопротивляется.
Понятно, что подавление инфляции - приоритетная задача Правительства. С программами у нас в последние годы сплошные недоразумения. Это в основном декларации о намерениях, а хочется конкретики. Чтобы была расписана последовательность шагов. Чтобы, по крайней мере, было ясно, что вызывает инфляцию и как с ней бороться. Но для автора программы, одного из самых уважаемых наших экономистов, профессора, директора Экспертного института Российского союза промышленников и предпринимателей Евгения Ясина именно это до конца и не ясно. Ситуационный анализ, проведенный в ноябре, дал два разных, но одинаково логичных объяснения. Профессор их обнародовал. И вот что получается.
С одной стороны, высокую инфляцию можно считать следствием слабой финансовой и денежной политики. Бели денежная масса растет на 17-18 процентов в месяц, то неудивительно, что инфляция превышает 20 процентов. Поэтому подавить ее можно одним-единственным способом - и дальше ужесточать денежную политику. Неплатежей и спада производства при этом бояться не стоит, они неизбежны, даже благотворны в смысле адаптации предприятий к рынку. К тому же 40 - 45 процентов спада для нашей деформированной экономики - не много.
С другой стороны, высокая инфляция порождается не слабостью финансовой политики, а в основном спецификой российской экономики: монополизмом, структурными перекосами, разницей между внутренними и мировыми ценами. Собственно монетарная составляющая в нашей инфляции невелика, поэтому огромный недостаток инвестиций опаснее роста денежной массы, и поэтому жесткая финансово-кредитная политика для нас не панацея, напротив, ее чрезмерная жесткость подрывает макроэкономическую стабилизацию, ради которой она проводится. Спад производства неизбежен, но в приемлемых пределах, иначе (при инвестиционном голоде и неплатежах) он может перейти в неконтролируемый, привести к сужению воспроизводства; важны также качество спада и его социальные последствия. Значит, надо смириться с инфляцией и поддерживать производство, инвестиции, социальную сферу.
Какое из этих объяснений ближе к истине? Оба. И ни одно не является исчерпывающим. Профессор Ясин не дает однозначных ответов и не предлагает простых решений. Именно потому, что он видит разные грани реальности, он и является одним из самых уважаемых наших экономистов. Российская действительность настолько нелинейна, что всякая рациональная политика может превратиться в свою противоположность. Но что позволено ученому, не позволено премьеру. От него ждут решений, пусть не простых, но однозначных. Как же превратить программу из декларации в алгоритм? Приняв вывод об узком коридоре возможностей макроэкономической политики, говорит профессор Ясин. Нынешняя ситуация в экономике напоминает цугцванг в шахматах, когда все ходы вынужденные. Эту мысль Б.Ясин не раз высказывал. Ее высказывали и другие ученые, например Николай Шмелев. Каким бы ни было правительство - либерально-буржуазным, коммунистическим, коалиционным, как бы себя ни называло, хоть «кабинетом народной любви», делать ему придется то, что нужно, а не то, что хочется.
Что же нужно делать? Продолжать взятый курс реформ с объективно необходимыми корректировками, полагает профессор Ясин. Финансовая и денежная политика должна смягчаться, структурная - усиливаться. Это позволит повысить эффективность всех расходов, в том числе государственных, обеспечить устойчивый рост реальных доходов предприятий, населения и бюджета. Эффективность - ключевое слово, суть нового этапа. По мнению Б.Ясина, нужна национальная кампания за повышение эффективности.
Кампания?.. Тут при всем уважении к профессору сразу становится скучно. Потому что «в поход за эффективность (бережливость, качество)» мы уже ходили. Уже приказывали «экономике быть экономной». Уже скрещивали программу «500 дней», одним из авторов которой, кстати, был профессор Ясин, с программой академика Абалкина. Результат известен. Зачем же Ясин предлагает сегодня очередной гибрид двух подходов к ситуации, одинаково логичных, но приводящих к противоположным выводам? Затем, что понимает: надо вырваться из альтернатив типа «больше денег - меньше денег» или «инфляция - инвестиции», но имеющийся в его распоряжении аналитический и теоретический аппарат для этого не годится.
Ученикам дзэн-буддизма предлагают так называемые коаны - неразрешимые загадки, загоняющие в тупик старое сознание и помогающие родиться новому. Все мы сегодня подобны этим ученикам. Российская действительность полным-полна загадок, не разрешимых в рамках старых представлений. Больше денег, меньше денег - все едино: «стало хуже». Человек, ощущая это кожей, не ошибается. Инфляция у нас не экономическая неприятность, а состояние государства и общества. Состояние ватной слабости. В политической сфере это бессилие властей всех видов и уровней. В интеллектуальной сфере - отсутствие идей, действительно способных стать материальной силой, оригинальных концепций развития. Оно не компенсируется обилием унылых программ «возрождения», вторичность которых видна с первого взгляда. Атак как естественное человеческое восприятие целостно, мы бессознательно используем обобщенные описания - «стало лучше», «стало хуже», либо говорим о «пустоте» или «наполненности» бытия. Часть этих расхожих понятий, загримированных под термины, проникла в научный обиход. Начали говорить не об уровне, а о качестве жизни - некоторой интегральной характеристике возможностей социально-экономической системы. Ни рационально определить, ни строго описать, ни измерить его не удается, но, если качество высоко, среда податлива, даже дружелюбна, жизнь как таковая уже не требует изматывающего труда, пища калорийна, транспорт исправен, контакты интенсивны, отдых разнообразен, институты оснащены, театры нарядны, а следовательно, выше интеллектуальные взлеты и глубже погружения духа.
Повышение жизнеспособности системы, рост ее энергетического потенциала достигается усложнением структуры. Поэтому любая социально-экономическая реформа, имеющая целью повышение качества жизни, должна вести к обогащению системы, а не к ее примитивизации. Вот для этого-то и необходима концепция или программа. Она определяет конфигурацию системы, указывает, какие омертвевшие объекты убрать, какие новые - ввести, каким - изменить функции, как по-новому завязать оборванные связи, а вообще говоря, сплести новую сеть взаимодействий между объектами. Программа - это чертеж строительства более сложной системы из элементов более простой.
Система, в которой тротуары убирают, заведомо сложнее нашей. И если для перехода к чистым тротуарам надо печатать деньги, надо их печатать. Можно жить и при инфляции. Если вообще можно жить.
1994

НОВОЕ  ВИНО  И  СТАРЫЕ  МЕХИ

В октябре на Уральском электрохимическом комбинате близ Екатеринбурга начнется промышленный выпуск каталитических конвертеров, или, иначе, нейтрализаторов автомобильных выхлопных газов. До сих пор в России они не производились. Мощность специального завода, построенного под технологию американской корпорации "Энгельхард", - 2 миллиона изделий в год. Сейчас заканчивается монтаж основного лабораторного и газоаналитического оборудования, поставляемого "Энгельхард корпорейшн", несколькими немецкими фирмами, в том числе известными "Беккер", "Шенк", "Кох и Наги", и японской фирмой "Хориба". Проект выполняется по графику.

Его презентация состоялась в марте 1992 года. "Энгельхард корпорейшн" обязалась передать УЭХК технологию и патентную лицензию, содействовать в сооружении нового предприятия на базе существующего, в подготовке производства, в разработке системы испытания и технического обслуживания продукции, обучении персонала. Комбинат обязался в течение ряда лет после пуска завода расплачиваться с американцами готовой продукцией.
Партнеры достойны друг друга. "Энгельхард" - мировой лидер в производстве нейтрализаторов автомобильных выхлопов (отделения и заводы в 13 странах, годовой объем продаж около трех миллиардов долларов, "награда десятилетия" Экологической программы ООН и Президентского совета США за изобретение монолитического конвертера). Уральский электрохимический комбинат - тоже мировой лидер, но совсем в другой области. Это крупнейшее в мире предприятие по обогащению урана, обладающее лучшей в мире технологией (именно ее совершенство, надежность, экономичность, а значит, и дешевизна ядерного топлива по сравнению с американским или французским дали повод обвинить нас в демпинге при выходе на международный рынок расщепляющихся материалов).
Два года назад сделка между "Энгельхардом" и УЭХК казалась почти образцовым примером конверсии. В самом деле, один из флагманов ВПК с мощным наукоемким производством, лишившись госзаказа на выпуск урана оружейной кондиции, частично переориентируется на экологические нужды. Казалось, это магистральный путь "оборонки", ищущей места под рыночным солнцем. Однако некоторые моменты смущали. Во-первых, тот, что ноу-хау пришлось покупать на Западе. И если флагман атомной промышленности, где науке всегда отводилась решающая роль, не располагал технологиями двойного назначения, то что говорить о тех предприятиях ВПК, где роль науки всегда была неизмеримо меньшей? Для них конверсия грозила стать неимоверно сложной, а то и неразрешимой задачей. Во-вторых, что получал в результате такой конверсии внутренний потребительский рынок? Ничего, поскольку в конверсионной продукции УЭХК он попросту не нуждался. Отечественные автомобили нейтрализаторами выхлопов не оснащаются: в России нет закона о чистоте воздуха, нет системы серьезных экономических мер, принуждающих уменьшать вредные выбросы, в России до сих пор используется этилированный бензин - бензин со свинцом, насмерть отравляющим катализатор. От того-то по контракту львиная доля нейтрализаторов предназначалась Западу. И получалось, что наша хорошая, в верном направлении конверсия обслуживает потребности отнюдь не нашего, а западного общества.
Впрочем, эти моменты не ставили под сомнение сам контракт УЭХК с "Энгельхард корпорейшн". Зато заставляли задуматься о реалистичности господствовавших тогда подходов к проблемам ВПК. В том, например, что удастся конверсировать предприятия, не имевшие валюты на покупку ноу-хау.
Сегодня проект по нейтрализаторам близок к завершению, но ушло на него не 2,5 года (считая с момента презентации), и даже не 3,5 (считая с начала переговоров), а целых 6 лет. Именно 6 лет назад, говорит начальник производства нейтрализаторов Николай Данченко, возникла идея сделать свой собственный конвертер. Работа в содружестве со многими автозаводами и НИИ продолжалась до конца 1993 года. Нейтрализаторы были испытаны на разных типах автомобилей ("Таврия", "ВАЗ", "ГАЗ", "ЗИЛ") и автобусов на нашем топливе, наших маслах и вписались в европейские нормы. Эти устройства, понятно, предназначались для внутреннего рынка. Но оказались на нем не нужны, ибо, как сказано, у нас дожигатели бензина - роскошь, а не необходимость. Работа, продвинутая, по словам Н. Данченко, до проекта постановления правительства о строительстве завода отечественных нейтрализаторов, легла на полку заделов. Но конвертеры УЭХК все равно выпускать будет. Не свои, так американские, не для российского, так для европейского рынка, к тому же купив это право за немалые деньги. Почему именно их, а не что-то иное?
Для разделения изотопов урана на комбинате поначалу применялся газодиффузионный метод, .Фильтры для диффузионных машин, так называемые насадки, в количестве 60 миллионов штук в год изготавливались на отдельном заводе, на котором работало две тысячи человек и при котором существовало серьезное научное подразделение, специализировавшееся в порошковой металлургии. При переходе на более экономичный и безопасный центрифужный метод обогащения научное подразделение постепенно трансформировалось в специальное КБ преобразователей энергии, завод насадок - в завод электрохимических преобразователей. Это топливные элементы, автономные электростанции, использующие принцип холодного сжигания водорода с помощью катализаторов, предназначенные для космических аппаратов и подводных лодок. По словам главного инженера завода Юрия Котельникова, генераторы для лунной программы и программы "Буран" успешно прошли все испытания, но программы, как известно, свернуты. А изделия это уникальные. Вот "Фотон". В нем захоронено 100 изобретений. Мощность - 10 киловатт, ресурс - 2 тысячи часов, размеры - с чемодан. "Фотон" мог бы найти применение на бескрайних просторах Родины, где до ближайшей электрической розетки день идти. Но он, разумеется, очень дорог. В авиации, говорит Ю. Котельников, могли бы использоваться компактные и долговечные никелево-кадмиевые аккумуляторы, завод электрохимических преобразователей мог бы полностью удовлетворить потребности рынка СНГ в количестве 3-5 тысяч штук батарей в год. Но они тоже дороги. И сверхтонкие химические порошки, например никелевые, тоже дороги. И фильтры на базе уникального пористого проката - тоже. Нет на все это спроса.
В общем, надо признать, что конверсировать производство насадок - глубоко специализированное, принципиально затратное, созданное совсем в другое время и для других целей - не удалось. И вряд ли удастся. Далее надо признать, что в стране немало оборонных предприятий, на которых конверсия невозможна. Ни органическая, малой кровью, ни принудительная, силовая. Это естественно: нельзя влить новое вино в старые мехи. Как ни жаль, а приходится их выбрасывать.
По сути, конверсировать на УЭХК возможно лишь научный и кадровый потенциал, созданный в области катализа задел. Этим и объясняется ставка на автомобильные нейтрализаторы, иначе - каталитические конвертеры. Но в собственных разработках задел реализовать не удалось. Старыми мехами оказалось все общество, готовое платить за многое, но только не за экологическую безопасность.
Так или иначе платить за нее придется, считает Николай Данченко. Зеленая зона распространяется по Европе. Большинство стран имеет законы о чистоте воздуха. В Германии, ранее обходившейся мерами экономического принуждения (налог на автомобиль без дожигателя много превышал налог на лимузин с оным), с начала этого года введено обязательное использование нейтрализаторов. То же сделано в Турции. Вскоре наши машины перестанут пускать дальше Польши. Да и там вот-вот решат, что автомобиль не должен пахнуть. Три года назад Европа потребляла 4 миллиона конвертеров в год. В этом году она проглотит 15 миллионов штук. И это при том, что система нейтрализации (блок управления, датчики, прочее) недешева, она увеличивает цену машины на 10 процентов, а в будущем, при переходе на очень жесткие проектные нормы, эту долю превысит.
У нас каталитический блок производства УЭХК будет стоить - в зависимости от объема двигателя - от 40 до 80 долларов. Система нейтрализации для ВАЗа обойдется в 150 долларов. Такими системами будут оснащать в Тольятти экспортные партии автомобилей . АвтоВАЗ сможет через несколько лет забирать ежегодно 550 тысяч уральских нейтрализаторов. Какая-то часть уйдет на оплату контракта. Какую-то (и значительную) придется самим продавать на европейских рынках. Вклиниться туда можно, уверен Н. Данченко. Рынки достаточно емкие; со многими известными в Европе фирмами партнерские отношения налажены; "Энгельхард" должен сыграть роль локомотива, ввозящего УЭХК в международное разделение труда. По агентурным данным, говорит Н. Данченко, ищет зарубежных поставщиков нейтрализаторов Запорожский автозавод. Украинцы смотрят на Запад, а надо поворотиться на Восток, и искомый зарубежный поставщик найдется на Урале. Гарантирующий отменное качество при умеренных ценах.
Рано или поздно для природоохранной продукции откроется и бездонный российский рынок. Скорее поздно, чем рано. Ситуация с законом о чистоте воздуха сегодня хуже, чем была несколько лет назад. Власти не до таких пустяков. Поэтому, полагает Н. Данченко, надо создать прецедент. Запретить эксплуатацию машин без нейтрализаторов хотя бы в Москве и в кавказской курортной зоне, потребляющей, если верить документам, только неэтилированный бензин. Таким путем шли и американцы. У них все начиналось с одного-единственного штата - с Калифорнии. И продолжалось 20 лет. За 20 лет средний американец смирился с мыслью, что за экологию надо платить. За 20 лет количество вредных выбросов в атмосферу снизилось на 96 процентов. За 20 лет общество сделало шаг к экологической цивилизации. Столько лет ему требуется, чтобы стать теми новыми мехами, в которые можно вливать молодое вино.

1994

ЭПОХА ГЕОЛОГИЧЕСКОГО ПОЛУРАСПАДА


Недавно председатель правительства РФ М.Касьянов вновь помянул геологию.  И, надо полагать, не случайно. Не случайно в марте прошлого года на научный совет Совета Безопасности РФ был вынесен вопрос о сырьевой безопасности России в ХХ! веке, а  затем отнюдь не случайно к нему обратился сам Совбез. Не случайно всего за год состоялось несколько парламентских слушаний по состоянию сырьевой базы страны, прошло крупное совещание в Академии Государственной службы при Президенте РФ, представительное совещание в Санкт-Петербурге. Не случайно проблема рассматривалась на Президиуме Государственного совета. Не случайно о ней несколько раз высказывался Президент В. Путин. Не случайно она нашла отражение в различных официальных документах.

Россия – сырьевая держава. Экономическая, энергетическая, продовольственная, экологическая, а в целом, национальная  безопасность страны фактически определяется состоянием природных ресурсов и, прежде всего, состоянием минерально-сырьевой базы. А оно отнюдь не блестяще. Специалисты предупреждают: оно близко к критическому. Оно, безусловно, требует вмешательства государства.  Требуются безотлагательные решения.
Что ж, они последовали.    С нового года введен налог на добычу полезных ископаемых. По единодушному мнению специалистов – стратегически ошибочный, грозящий окончательно уничтожить российскую геологию и нанести непоправимый вред воспроизводству минерально-сырьевой базы. В Комитете Государственной Думы по природопользованию и природным ресурсам полагают, что новый налог нанесет ущерб стране в размере 5-6 миллиардов долларов. Вообще же «усовершенствованная» система налогообложения, по прогнозам специалистов, приведет к снижению капиталовложений в развитие сырьевой базы минимум на 30 процентов, а то и наполовину. Так отреагируют на налоговые новшества добывающие компании.
Их интересы, говорит член Совета Федерации, президент Российского геологического общества, бывший министр природных ресурсов РФ В.Орлов, совпадают с интересами государства лишь до  определенных границ. Капитал, эксплуатирующий доставшееся ему месторождение, совсем не любопытен, он не рвется  изучать территории, расположенные за пределами лицензионных площадей. Компании в большинстве своем еще не готовы вкладывать огромные средства в отдаленную на 10-15 лет перспективу. Поэтому-то в структуре затрат на геологическое изучение недр России доля собственных средств компаний в последние пять лет колеблется в пределах от 12 до 27 процентов, да и то значительная часть инвестиций сделана  иностранными партнерами. Государство, в экономике которого преобладает сырьевой сектор, не может надеяться на частный капитал. Иначе неизбежно сокращение реальных ресурсов, что и наблюдается в России.
Опаснее всего, что вектор нашего «развития» противоположен мировому.   Ежегодный прирост запасов энергоносителей на планете составляет 140 процентов. По данным В. Орлова, Канада вкладывает в развитие сырьевой базы 12 долларов с каждой добытой и проданной тонны нефти, США – 10 долларов, Китай – 7 долларов, страны Ближнего Востока– по 5,5 доллара. А мы?  Мы вкладываем всего 1,6 доллара. Производство геологоразведочного оборудования сокращено у нас  почти в 10 раз, основные фонды изношены на три четверти. В Восточной Сибири и на Дальнем Востоке, без освоения ресурсов которых стране просто не выжить в ближайшие 20 лет, осталось всего семь буровых бригад глубокого бурения на нефть и газ, а нужно не меньше сорока. Буровиков, технологов, специалистов смежных профессий уже не хватает и в основных нефтедобывающих регионах. А ведь на их подготовку требуются годы! Свертывают  геологоразведку  регионы.  Если в прошлом году за счет бюджетов субъектов Федерации было пробурено 500 тысяч погонных метров скважин на нефть и газ, то в этом году удастся пробурить в лучшем случае 10 тысяч  метров.
Значит, введя налог на добычу полезных ископаемых, власть опять сделала нечто противоположное тому, что надо было сделать. Происходящее в сырьевом секторе российской экономики подчас выходит за пределы понимания. Запасов минералов, металлов, угля, нефти, газа в  наших недрах достаточно для пристойного существования. Чего стоит один только газ!.. Российские газовые месторождения колоссальны. Три миллиона кубометров в сутки дает скважина глубиной всего в километр. Добыча обходится в два доллара за тысячу кубов, тогда как в остальном мире -  минимум в 30 долларов. Российский газ баснословно дешев, поэтому на наших  кухнях он, считай,  даровой, а вот в  Германии его могут себе позволить лишь зажиточные бюргеры. Поэтому российские электростанции, работающие на дешевом газе, дают дешевую электроэнергию.    Треть российского газа идет в Европу по цене 80 долларов за тысячу кубов. При себестоимости в два доллара!
Но так ли  огромны и бесконечны наши запасы,  не миф ли это? Сейчас совершенно ясно, что их хватит не на сотни и даже не на десятки лет. На сколько же? В Комитете Государственной Думы по природопользованию и природным ресурсам считают, что всего на   5-7 лет. Возможно, это чересчур пессимистично, однако никто из серьезных специалистов и аналитиков не рискует назвать срок больше 15 лет. Правда, каковы запасы на самом деле, на сколько их в действительности хватит, никто не знает. Точных данных нет, хотя их обязано иметь государство, конкретно, Министерство природных ресурсов.
Первым  ресурсным, вернее, горным ведомством в России была Берг-коллегия.             Учреждая ее, Петр 1 дозволил «всем и каждому» отыскивать, добывать  и обрабатывать металлы и минералы, «дабы Божие благословение под землею втуне не оставалось». Государевы льготы и привилегии привлекли к поиску природных кладовых любознательных и предприимчивых людей.  Отечественная практическая геология началась с Урала, а почти за два столетия               потомки первых рудознатцев добрались до глухих углов империи. Там, где находили месторождения, начиналась новая жизнь, возникали поселки и города, прокладывались дороги, рождалась индустрия, которая не только догоняла европейскую, но нередко и превосходила ее. Развивалась типичная цепная реакция, возникающая с появлением геолога и приводящая к системному эффекту.
Со времен Петра отечественная геология стала в полном смысле базовой научно-производственной отраслью, одной из немногих, где и нынешняя Россия не только не отстает, но занимает передовые позиции в мире. Мы пока еще имеем полноценную (пусть и не целиком  государственную) геологию, которую, в силу ее чрезвычайной дороговизны, могут позволить себе всего несколько стран: Великобритания, Канада и США. Геология мирового уровня базируется на национальных традициях и школах. Если их нет, нельзя даже составить грамотную геологическую карту. Это равносильно умению строить самолеты, на что, как известно, способны далеко не все развитые страны.
Россия способна на то и на другое. Однако развал прежней страны повлек за собой развал и ее мощной геологической системы. Российское правительство обрезало бюджетное финансирование геологических служб, решив, что у нас и так слишком много всего разведано. При этом не учли, что многие числящиеся на балансе запасы превратились в мертвый балласт, поскольку частный бизнес не захотел  браться за дорогостоящую разработку небогатых месторождений. А так как часть важнейших ресурсов осталась в бывших республиках СССР, Россия утратила преимущество самообеспеченности, попав в ресурсную зависимость от других стран. Галлий, графит, глинозем, цирконий, каолин, бентонит, вынужденно восполняются импортом.
По данным доктора геолого-минералогических наук, академика Российской Академии естественных наук В. Полеванова, Россия полностью потеряла хром - он остался в Казахстане. Потеряла уран – он остался в том же Казахстане, в Узбекистане, на Украине. Потеряла весь марганец, отошедший Грузии и Украине. Почти весь титан остался на Украине. Треть нефти осталась в Казахстане, пятая часть газа – в Туркменистане. Почти 40 процентов железа отошло Украине, 80 процентов свинца и цинка – Казахстану.  Ему же достались обогатительные фабрики с лучшими в мире экологически чистыми технологиями.
Во время Великой Отечественной войны 9 из 10 пуль Красной Армии были отлиты из свинца, добытого на Рудном Алтае, то есть, в Восточном Казахстане. Сегодня 9 из 10 российских свинцовых изделий производится из импортного металла.  Теперь мы покупаем свинец, но  даже не у Казахстана, а у западных компаний, которые за сущие гроши скупили громадные советские предприятия. Бывает, что нам отказываются поставлять с них сырье по мировым ценам, вводя коэффициент 1,4, или в нарушение всех приличий требуют рассчитываться своим цветным ломом.
Сразу после того, как Россия открылась миру, возобладало мнение, что идеологию «осажденной крепости», характерную для СССР, пора выбрасывать на свалку, что сырьевая независимость не так уж и необходима и к тому же очень разорительна, что недостающее сырье можно покупать на мировом рынке, продавая имеющееся. Продал, например, газ – купил, например, свинец. Открытость сама себя окупит. Посмотрите на Японию, говорили сторонники такого рода открытости. Не имея никаких собственных запасов руды, она стала одной из крупнейших металлургических держав мира.
Однако, как показал опыт последних лет, к России относятся совсем не так, как к Японии. Той дозволяется быть открытой страной на открытом рынке. Мы остаемся «осажденной крепостью», по отношению к нам сохраняются все ограничения, против нас в любой момент могут быть введены экономические санкции, сырье на выгодных условиях нам никто не продаст, если вообще продаст. Тем более, стратегическое. Такое, допустим, как марганец, без которого немыслима металлургия, а   украинский и грузинский  марганец контролируется теперь западным капиталом. Монголия, снабжавшая медно-молибденовым сырьем СССР, теперь поставляет его в Китай и Японию – в интересах тех же западных монополий.
Поэтому задача обеспечения сырьевой независимости страны встает теперь совершенно по-новому. Независимость не может, понятно, быть стопроцентной, но, по крайней мере, Россия должна иметь солидный запас прочности, чтобы ни у кого не возникало соблазна перекрыть нам кислород из-за спора по каким-то важным геополитическим вопросам.
Сырьевая безопасность начинается с геологии. В российских недрах может скрываться еще много неоткрытых богатств.   Страна необозрима, климат суров, поэтому Восточная Сибирь, Дальний Восток, Север еще недостаточно изучены. У российской  геологии полно дел у себя дома. Слава Богу, она  пока еще может решать самые серьезные задачи. Но на иных, чем прежде, принципах.  В советское время мощная, финансируемая из бюджета отрасль, планомерно осваивающая шестую часть суши, считала важным не только открытие нового месторождения, но и отрицательный результат. Он выступал как плата за информацию о стратегических ресурсах страны, за которую  не жалко отдать любые деньги. Сегодня в государственной геологии осталось 90 тысяч человек из 700 тысяч, занятых в советский период. Объемы поисковых работ сокращены в 4 раза. Решившие заняться геологоразведкой частные  компании финансируют и ведут ее  на свой страх и риск, потому что механизм банковского кредитования горно-геологического, природоресурсного бизнеса отсутствует.   И этот риск тем больше, чем несовершеннее законодательная база. Налог на добычу существенно повысил степень риска. Увеличение налогового бремени на сырьевой сектор понуждает частный капитал снимать сливки с доставшихся ему месторождений и уходить из страны.
Следовательно, сырьевая безопасность страны начинается даже не с геологии, а с умных правил игры,  адекватного законодательства, в том числе налогового. От этого в конечном итоге зависит и продовольственная безопасность. Она, оказывается, напрямую зависит от геологии. А  сегодня геологическая отрасль практически прекратила работы для сельского хозяйства. И не потому,  что  больше не нужны минеральные удобрения, раскислители почв, торф, сапропель, вода из подземных источников, нет, просто аграриям в существующей экономической системе не под силу оплачивать заказы на разведку и добычу минерального сырья, которое поступало бы на внутренний рынок и использовалось бы на наших полях.
К чему это привело? По данным В.Орлова, при общем снижении в сравнении с 1991 годом объемов производства фосфатных концентратов по апатитам на 50 процентов и по фосфоритам на 84 процента более 85 процентов удобрений экспортируется. В стране остаются лишь низкоэффективные удобрения в количестве, составляющем не более 10 процентов от необходимого минимума! Экспортируется и около 85 процентов производимых в России калийных удобрений, хотя их и так потребляется в полтора раза меньше, чем в Белоруссии, не говоря уж о таких странах, как Испания, Италия, Польша, каждая из которых по площади пахотных земель не  превосходит двух наших сельскохозяйственных областей. По расчетам специалистов, сельское хозяйство ежегодно теряет десятки миллионов тонн зерна из-за катастрофической нехватки минеральных удобрений, мелиорантов и раскислителей почв. Земля голодает уже десять лет. А это означает, что не меньший срок потребуется и на восстановление почв.
Год назад на Совете Безопасности предлагали подумать над структурными  преобразованиями в государственном секторе геологической службы, где после приватизации 60 процентов предприятий отрасли осталось около 350 разобщенных мелких и средних предприятий, в большинстве своем входивших ранее в крупные объединения. На их базе Министерство природных ресурсов должно сформировать мощные научно-производственные  организации, способные выполнять государственные задачи. Однако способно ли на это нынешнее – многоотраслевое - министерство, под крышей которого сосуществуют геологи, экологи, водники, лесники? Поэтому – во-вторых – не лучше ли построить МРП России по федеративному принципу, сделать его координатором юридически самостоятельных ресурсных ведомств во главе с заместителями министра? Это было бы и логично, и  конструктивно.
А может, еще лучше учредить Государственный комитет по горному делу – современную Берг-коллегию, подобную той, что была создана Петром 1 и принесла великую пользу Отечеству? Об этом давно говорят на разных этажах власти. Возражений нет, но и решения – тоже. Одобренный в августе прошлого года проект Федеральной целевой программы  «Экология и природные ресурсы России» на 2002-2010 годы, включающий подпрограмму «минерально-сырьевые ресурсы». К несчастью, говорят специалисты, сей документ не содержит ни рычагов, ни механизмов государственной координации и перекладывает ответственность за воспроизводство запасов на частные добывающие компании, что обрекает нас на проедание будущего.
Со времен Петра 1 запасы в России готовились для будущих поколений. Мы же в основном проедаем то, что оставили нам предки. Мы не выполняем свой долг перед потомками. Не исключено, что им придется покупать за рубежом нефть и газ. Не исключено, что  импортировать энергоносители придется уже довольно скоро.  Сейчас это звучит дико, но надо смотреть правде в глаза. Поиск, разведка, ввод новых месторождений углеводородов требует огромных вложений, исчисляемых десятками миллиардов долларов в год. Таких денег в стране нет. Их  можно привлечь только с мировых финансовых рынков, но это сопряжено с опасностью усиления экспортно-сырьевого уклона. Беда не в иностранных инвестициях самих по себе, наоборот, их катастрофически не хватает, угроза в их жестком целевом характере.  Серьезный международный капитал придет в России лишь тогда, когда мы смиримся с участью сырьевого придатка «цивилизованных стран». И может статься, что выбора у России попросту не будет. 
2002

О, РУССКАЯ ЗЕМЛЯ! ТЫ УЖЕ ЗА ХОЛМОМ?..

Землю необходимо пускать в экономический оборот – грамотно, по науке, по закону. Земля - от Бога, Бог дал ее всем и принадлежит она всем, а потому не является товаром, ее нельзя выставлять на продажу,  ибо скупят ее те, у кого есть деньги, прежде всего - иностранцы. Вот два подхода к земельной реформе. Какой верен?
Пока идут споры, уже сейчас, в отсутствие четкой законодательной базы, покупается и продается до половины пахотных земель бывших колхозов, теперь принадлежащих всяческим ТОО и 000, скупаемая за бесценок земля уже концентрируется у отдельных « латифундистов», тесно связанных с местной  бюрократией. Фактически приватизация сельскохозяйственных угодий уже идет. Может быть, она уже завершается, поэтому споры безнадежно устарели.
Что получил и что получит от приватизации народ, который до недавнего времени был  или хотя бы считался совладельцем земли? Скорее всего, то же, что от приватизации финансов, сырьевых ресурсов, промышленных предприятий. То есть, фактически, ничего. Что реально получит крестьянин, если он, а не латифундист, станет хозяином угодий, как предлагают аграрии? Тоже ничего. Земля провалится сквозь его руки и все-таки окажется у латифундиста.
В частные руки перейдут огромные куски страны. Российские территории. Ведь земля – это не только грядка. Земля – это территория. Пространство, на котором протекает народная жизнь. Земли-территории для российского государства приобретались постепенно усилиями Ермака, Дежнева, Хабарова и других первопроходцев. Об этом одним из первых написал сосланный в Сибирь Радищев. Приобретение - его слово. Не покорение, не завоевание, не колонизация - приобретение. Но не для себя, не в частную собственность. Никому из казаков-первопроходцев и в голову не приходило застолбить участок на Енисее, Лене или Амуре. Приобретенные земли не давали сиюминутной отдачи, поэтому походы пионеров не имели видимого экономического смысла. Смысл, и то не просто экономический, становится виден лишь теперь. Громадные пространственные резервы Сибири, Севера и Дальнего Востока были стратегическим ресурсом на будущее.
Не сочтите за патетику, но эти приобретенные предками земли оставлены нам не для того, что фактически раздарить их олигархическим кланам или подпольным латифундистам. Не говоря уж об этической стороне дела, экономический смысл этого «акта дарения» совсем неочевиден.  Зацветет ли земля у российских латифундистов? У новых фермеров она не зацвела, ибо не произошло и не произойдет ничего такого, что заставит ее родить вдвое и втрое. Мы не Германия, не Америка - климат другой, почвы другие. Даже в одном из самых продуктивных российских регионов, в Воронежской области, на лучших в мире черноземах прирост биомассы вдвое ниже, чем в среднем по Европе и в 3-4 разе ниже, чем в Америке. Только 5 процентов российских земель сравнимы по плодородию с американскими. У нас теплый период в средней полосе продолжается немногим больше 100 дней. В Германии он равен 195 дням, во Франции - 245, в Соединенных Штатах -285 дням. Поэтому для получения сопоставимых с европейскими урожаев в нашу землю надо вкладывать труда и инвестиций в несколько раз больше, нежели в Европе. Потребность в том и в другом намного превышает возможности латифундистов. Без участия государства им землю не поднять. Расчет на инвестиции из-за рубежа - утопия, они могут иметь лишь частное, локальное, но не всеобщее значение. Именно государству придется брать на себя бремя природных рисков, компенсировать производителям потери.
Поэтому переход земли в частные руки и запуск ее в свободный оборот не решает продовольственных проблем страны. Чтобы решить их на бедных почвах, в  холодном климате, необходимы технологии принципиально иного уровня. Пока они не созданы. Так что  у нас не совсем корректно подходить к земле с критериями экономической эффективности. Земля всегда была в России не только кормилицей. И даже не одним лишь неоглядным окаемом. Земля - это Мать сыра-земля, родная земля, Русская земля. В «Слове о полку Игореве»  Русская земля - синоним самой Руси, Родины. Рать Игоря «полегоша за землю Русскую». Умереть за нее было честью. Европейская земля России обильно полита русской кровью, ее отвоевывали у монголов, у тевтонов, у  поляков, у шведов, у французов, у немцев. Это объект почти сакральный.
С другой стороны, это материальная база земледелия и сельскохозяйственного производства, объект экономических отношений, в том числе, разумеется, отношений собственности, которые никто не запрещает реформировать. Так-то оно так, но божественный план Русской земли бросает отблеск на ее хозяйственную ипостась. С землей нельзя поступить непродуманно, наспех, несправедливо. Земля слишком много значит для страны и для народа. Понятное опасение совершить непоправимую ошибку всегда связывало руки реформаторам. На них давил груз неимоверной, сверхчеловеческой ответственности. Самого лучшего, самого справедливого пути они не ведали. Не знали, что будет для России благом, а что — злом. И — отступали, так и не начав реформ или не доведя их до конца.
Между тем реформы, и не столько земельных отношений,  сколько жизни, бытия народу необходимы куда больше, чем либералам, уже отхватившим от пирога, но те ли, что предлагают либералы? Народ напуган приватизацией и акционированием с помощью ОМОНа. Народ боится, и не без оснований, что бойцы в камуфляже и масках, нанятые враждующими кланами, устроят войну на бывших колхозных полях или, не дай Бог, магнаты втянут в свои разборки целые регулярные армии. Так проводить реформы нельзя. А как можно и нужно, чтобы земля не зарастала бурьяном, как сейчас? Отдать ее наконец крестьянам? Хорошо. Но каким именно крестьянам? Ветхим старикам и старухам, оставшимся в обезлюдевших деревнях? Дайте им наделы, и назавтра нагрянут скупщики земли. Как явились некогда скупщики икон и сгребли за бесценок древние доски.
Хорошо. Чтобы этого не произошло, не подумать ли об учреждении какого-то Особого земельного комитета, наподобие тех, что создавались в марте 1917 года и поддерживали борьбу крестьян за землю? Почему бы, в самом деле, не поучиться у своей же истории? Или почему бы нормальным человеческим языком не сказать людям: дорогие сограждане, мы, государственные чиновники, депутаты, специалисты хотим сделать то-то и то-то и делаем поэтому на первом этапе то-то, а на втором станем делать то-то. Почему бы, как сейчас говорят, не задать правила игры?
Но в том-то и печаль, что задавать их невыгодно. Так что игрой без правил, скорей всего, окажется и земельная реформа. Трудно предположить, что в атмосфере вседозволенности она вдруг окажется образцом нравственности, справедливости и профессионализма. Скорее всего, вновь материализуется формула «хотели как лучше, а получилось как всегда». Горький опыт подсказывает: сегодня любая, пусть даже теоретически безупречная, полностью здравая модель земельной реформы будет извращена коррумпированными чиновниками в пользу тех, кому они служат и кто оплачивает их услуги, а значит, государство не сможет обеспечить справедливость реформы (а она, напомним, имеет для России не просто экономический и социальный, но и высший, мировоззренческий и сакральный смысл). Не сможет хотя бы потому, что попросту не озаботится неэкономическими проблемами. Справедливость - вне поля зрения власти.
Что или кто, в таком случае, может выступить в роли нравственного арбитра при проведении земельной реформы? В чьих силах не допустить очередного, на сей раз фатального ограбления народа, еще одного его беспримерного унижения? Это в силах самого общества. Само гражданское общество и выступит третейским судьей, убеждают нас либералы-западники, подталкивая к новому радикальному шагу. Но есть ли в России гражданское общество? Оно формируется у нас с явным опозданием.
Итак, ни государство, ни общество не могут выступить в России в роли нравственного арбитра, гаранта справедливости предстоящей земельной реформы. И это очень тревожно, поскольку она, судя по всему, идет полным ходом. Кто разрабатывал ее идеологию и программу? Кто эти люди, берущие на себя смелость решить извечный больной российский вопрос, перед которым отступили замечательные деятели прошлого? Тех мы знаем поименно, а вот нынешние – анонимны. Они не пишут статей, не выступают с докладами, не призывают к обсуждению концепций.  Это бригада безликих «технологов», как нынче говорят – команда, в точности такая же, как команда младореформаторов, сочинявшая в ельцинские времена эпохальные концепции и программы.
Какими убеждениями руководствуются эти «технологи»? Существуют для них такие вещи, как моральные принципы и нравственные нормы, понятия добра, всеобщего блага? Говоря прямо, каков их духовный облик? В чем их вера? Знают ли они свою страну, свой народ? Учитывают ли особенности национального ума и характера, те, что проявляются в экстремальных ситуациях, когда, например, простой деревенский парень жертвует жизнью в Чечне, прикрывая товарищей, и те, что превращают в каторгу нашу повседневность? Знаком ли им западный взгляд на нашу страну как на явление природы? Помнят ли «технологи» о том, что русский бизнес несет на себе заметный отпечаток православной этики, в системе которой «сребролюбие есть зло»?
Скорее всего, мы не получим ответы на эти вопросы. Они звучат риторически, даже наивно. На чей-то взгляд - неприлично. Но ведь духовный облик идеологов и технологов реформ, их представления о нравственности, их интеллектуальный, культурный, профессиональный багаж - вовсе не их частное дело. Их некомпетентность и безнравственность может дорого обойтись всем нам. Чем обусловлен, например, выбор ваучерной схемы приватизации - некомпетентностью? Возможно, это профессиональная ошибка. А возможно, никакой ошибки нет, что идеологи и исполнители достигли тех целей, которые они перед собой ставили. Однако эти цели не имеют ничего общего с установлением более идеального порядка, отменой вопиющей несправедливости, уничтожением нестерпимого беспорядка, то есть, с целями реформы бытия, направленной на его обогащение новыми благами (а только так, по убеждению лучших умов нации, и можно смотреть на всякие реформы в России). В таком случае, ваучеризация - это нравственный     просчет,  а вся проведенная по этой схеме приватизация от начала до конца безнравственна.
Нельзя допустить, чтобы неудачей окончилась и земельная реформа. Поэтому при ее проведении нужно учитывать внеэкономические факторы и    принимать во внимание внерыночные критерии справедливости. Хотя «внеэкономичность» и «внерыночность» этих факторов оказываются весьма относительными. Наоборот, критерии справедливости и нравственности оборачиваются в российских условиях критериями экономической эффективности.     В условиях рискованного земледелия нетрудно разорить оставшиеся хозяйства, скупить земли, сконцентрировать их в руках новых латифундистов. Лучшие участки будут использоваться для сельскохозяйственного производства. На остальных - а это преобладающая часть российских земель - выгодность инвестиций будет низкой в сравнении с Европой. Без льгот, без гарантий со стороны государства ведение рыночного хозяйства на такой земле не имеет экономического смысла. Без участия и без гарантий государства никакой рынок у нас невозможен.
Государство всегда отвечало за экономическую сторону жизни народа, говоря жестче, в его обязанности всегда входило дать своим подданным хотя бы кусок хлеба, обеспечить их простое выживание. С другой стороны, государство всегда могло потребовать от народа столько труда и крови, сколько нужно было для войны, строительства или подвигов во славу власти. Эта российская особенность определяет общинный, общественный, общегосударственный характер использования ресурсов страны. Север, далекие окраинные земли - хранилище главных национальных богатств приобретались всем миром (хотя и в лице отдельных богатырей) и держались всем миром (хотя и в лице наместников с их отрядами). Россия разрослась до гигантских размеров потому, что никто из пионеров не столбил участков лично для себя, не оседал на золотоносных ручьях, не собирал себе сокровищ. Нет, закрепляли земли за царем, за державой и шли дальше.
В Америке материальное благополучие человека начиналось с вбитого кола на своем участке, где собирались земные сокровища   не для государства, для себя по праву собственности - неотъемлемому праву свободной личности. Ее отношения с государством регулируются гражданским кодексом, законом, короче - контрактом. Вот здесь и кроется громадное различие в психологии и менталитете между Западом и Россией. Юридический дух немыслим в наших отношениях с государством, оно «по умолчанию» вправе потребовать от подданных столько труда и крови, сколько сочтет нужным.
Все российские реформы - это реформы сверху. Инициированные государством, они идут за счет выстраданной народом жажды перемен, за счет энергии порыва к лучшей жизни («так жить нельзя!»). Но каждый раз огромный потенциал на две трети, а то и на три четверти растрачивается напрасно, выигрывают от непродолжительного, зато бурного реформаторства обычно какие-нибудь олигархи. И снова спячка, по сути, накопление энергии для следующего рывка, для следующих радикальных реформ.    В России все реформы - радикальные, других не бывает, а такие реформы может проводить только государство. Понятно, что его собственная роль и могущество не должны в результате реформ уменьшаться, это было бы нелепо, противоестественно.
Но это и произошло! Наша страна после десятилетия преобразований превратилась во второразрядную развивающуюся страну. И нынешняя второразрядность усугубляет неблагоприятные тенденции и подрывает стратегическую перспективу, поскольку доказано, что уровень жизни в России прямо зависит от мощи государства (хотя радикалы и утверждали обратное, виня его в ограблении населения.) Раздарив территории олигархическим   кланам,   распродав   сельскохозяйственные   угодья новоявленным земельным магнатам, российское государство не станет сильнее. Наоборот - еще слабее. Более того, оно перестанет быть самим собой. Можно ли вообразить себе раздробленную на удельные княжества Россию с народом, озабоченным маленьким личным счастьем? Пусть эти княжества будут благополучней Швейцарии, неважно. У страны, покрывающей безмерные пространства, иная судьба, иной путь. Маленьких счастливых княжеств на месте России не будет. Этот вариант не осуществится.
Следовательно, земельная реформа должна не ослабить, а усилить государство. Она должна быть реформой «по совести». Она должна быть не реформой хозяйственных отношений, а реформой жизни, повышающей уровень народного бытия и обогащающей его новыми благами. Реформой, возвращающей народу украденное достоинство. Без достоинства мы не сможем поднять Россию, сделать ее страной с привлекательным настоящим, а не только со славным прошлым и со счастливым будущим. Какой окажется реформа, зависит от того, кто ее разрабатывает и осуществляет. Это должны  быть компетентные специалисты,  имеющие понятие о справедливости и морали и ими руководствующиеся, люди, проникнутые духом вечных идеалов и добра, ставящие интересы общего блага выше  личных и корпоративных интересов.
Но даже и этого недостаточно. Понятия добра, справедливости, всеобщего блага не могут существовать отдельно, они должны присутствовать в конкретных личностях, которые определяют и направляют ход истории. У руля процессов в России стоит президент. Так было при Ельцине, так есть при Путине, так будет при его преемнике. Так всегда было, есть и будет в России. Именно нравственная позиция Ельцина во многом предопределила результат его реформ. Именно нравственная позиция Путина решающим образом скажется на характере предстоящих преобразований. В том числе, разумеется, и на земельной реформе.
2001