ЧТО  У  НИХ

 

ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ  МИРЫ:  ВЬЕТНАМ

 

1.НАРОД БОГАТЫЙ – СТРАНА БЕДНАЯ?..


Народ богатый — страна бедная, услышал я в первый же день в Хошимине, когда подивился обилию магазинчиков и изобилию не умещавшихся в них товаров. Частная торговля процветала. Это читалось хотя бы в повадке хозяев, не спешивших навстречу клиенту из прохладного нутра лавки. Но раз процветает бизнес, то и страна богатеет, разве не так? Если, конечно, толково устроены финансовая, налоговая и кредитная сферы.
Тут у нас порядок, заверил менеджер компании «Инкомекс Сайгон» Буй Ба Бин (он свободно говорил по-русски). Нет никакого смысла прятать доллары в зарубежных банках. Но их не держат и в своих, вьетнамских. От валюты избавляются. Почему? Доллар падает. Ну а донг — растет? Донг колеблется. Держат золото. На руках. Его можно без хлопот купить и продать в частных лавках — государство отказалось от монополии. Так что любая торговка бананами переводит дневную выручку в золотые «палки» (стоят 4 миллиона донгов, то есть примерно 400 долларов) или «нитки» (десятая часть «палки»). Золото— третья валюта. Устойчивая. И не только валюта. Золото — это богатство. Или символ богатства, освященный традицией.
Традиция играет в жизни Вьетнама огромную роль. Об этом надо помнить тем, кто предлагает взять за образец для российских реформ китайский или вьетнамский вариант. Компартия Вьетнама объявила, что «политика обновления» рассчитана на полвека. Китайцы ведут свою «модернизацию»    так неторопливо, будто впереди у них вечность.   Но таково мирощущение     конфуцианства. Его суть в особом стиле жизни, поддерживаемом   ритуалом, причем этот стиль самоценен, смысл и цель в   нем самом. Поэтому он сохраняется и воспроизводится. Поэтому государства  конфуцианского ареала столь устойчивы, в них ничего не   меняется, кроме династий правителей, структуры строго иерархичны, кланы сильны и влиятельны. Политический идеал власти — руководить с помощью добродетели и поддерживать порядок в народе с помощью обряда. Национальный общественно-политический идеал — государство и семья должны управляться на основе одних и тех же принципов. Семья священна, а государство — большая семья. Отсюда — высокий национальный дух и патриотизм, социальная стабильность, моральная ответственность личности, сознательность поступков, законопослушание. Отсюда и управляемость страны, реализуемость планов и программ.
Обо всем этом следует помнить поборникам восточного типа реформ. О том, например, что в глазах большей части общества компартия Вьетнама — это правящая династия, данная свыше власть Авторитет такой власти непререкаем, его не могут поколебать факты коррумпированности, взяточничества, казнокрадства.  Факты есть, но изустные, а вот разоблачений нет, потому что нет оппозиции. Она захлебнулась, не имея социальной базы. Партия не просто авторитетна, она уважаема. Ее правление и в самом деле добродетельно. Реформы успешны, ведутся не за счет народа, он не нищает, наоборот, богатеет, он совершенно деполитизирован, он делает деньги.
Для вьетнамцев это занятие естественное. Население конфуцианских стран сплошь состоит из коммерсантов, к коим относятся не только сами коммерсанты, купцы, но и крестьяне, чиновники, городские нищие — все. У каждого хозрасчет в крови, каждый умеет считать свою выгоду. Так что проблем с организацией частной торговли в социалистическом государстве не было. С 1975 года, когда ушли американцы с юга Вьетнама, времени прошло немного, прежние торговцы, прятавшие золото и валюту, здравствовали, ждали своего часа. Вышел указ — открылись лавки. Теперь в Хошимине не улицы — торговые ряды. Джинсовый ряд. Унитазный. Всяческой электроники... Конкуренция, но и корпоративность. Мощные гильдии купцов в зародыше задавили рэкет. Оживилась экономическая эмиграция (а это как-никак 5 миллионов человек, из них два миллиона в США), включилась в «обновление»     капиталами. Кое-кто вернулся, приобрел землю, недвижимость.
И деколлективизация прошла быстро, без драматических осложнений. Хотя в свое время коллективизация и была поголовной, ни настоящего обобществления земель, ни индустриализации сельхозпроизводства не получилось. На залитом водой рисовом поле буйвол удобнее трактора — раз,  у каждого поля особенный нрав — два. Так что и в кооперативах крестьяне остались всяк на своем наделе. Деколлективизация по сути означала его возврат семье, которая сеяла здесь веками. Кооперативы, которым простили долги, сохранились, своеобразно вписались в традицию. Они служат для посредничества между народом и властью, для чего раньше служили общины.
В прошлом году страна вышла на третье место в мире по экспорту риса. Не меньший сбор ожидается и в этом году. Продовольственный кризис 85—86-го годов, когда Вьетнам кормили таиландским рисом в мешках с советской маркировкой, забыт. Едят обильно, разнообразно. Кафе и ресторанчики — через дом. Котлы на улицах — в них булькает что-то ароматное. Лотки с копченостями. Гирлянды булок на деревьях. О фруктах, овощах не говорю. Да и вообще о чем разговор? О естественном порядке вещей. Сельхозреформа имела для Вьетнама   отнюдь не только экономический, но и огромный нравственный     смысл. В тропической стране с  четырехкратным преобладанием  крестьянства, с  родящей трижды в год землей преступно голодать.
А вот насчет естественного промышленного уклада традиция молчит или же подсказывает немногое.  Традиция -  переработка     даров земли и моря, текстиль, одежда, лекарства,   художественные промыслы. Сегодня это второй план. На первом, конечно, социалистическая промышленность,    созданная с советской помощью, по   советскому образу и подобию, что делает Вьетнам наиболее развитой      индустриальной страной  региона   с высокой степенью   милитаризированности   экономики.   Поэтому металлообработка и машиностроение — государственный сектор — реформам поддаются туго, акционируются медленно, под жестким контролем. В госсекторе самые низкие   заработки    рабочих  - около 15 долларов в месяц (на доллар «тянет» корзина бананов, половина рубашки, серебряный кулончик или бутылка водки).
В частном секторе зарабатывают много больше. На швейных фабриках Ле Ван  Киена, например,— около 50 долларов в месяц. Кроме того, рабочие пользуются бесплатным общежитием и бесплатным медицинским обслуживанием.    Их    кормят бесплатными обедом и ужином. Их возят на автобусе на фабрику и домой. Дважды в год по 18 дней вместе с семьями они отдыхают на море.
Ле Ван Киен открыл фирму три года назад. Тогда ему пришлось выйти из партии (сегодня выходить необязательно, «товарищ капиталист» уже не выглядит в ней инородным телом). Ле Ван Киен вложил в дело свои деньги и деньги родственников. По образованию он инженер-гидротехник, по призванию — предприниматель. Как — не знаю, но сумел сколотить капитал. Впрочем, давно известно, что социализм прирожденному бизнесмену не помеха. Две фабрики Ле Ван Киена стоят сейчас 10 миллионов долларов. Годовой оборот — 37 миллионов. Шьют что угодно — от плащей до трусов превосходного качества. Во Вьетнаме не продают, только в Европе — в ФРГ, Голландии, Франции, Италии и в Японии. Но не сами. Это делают европейские фирмы. Вьетнамским даже при суперкачестве товаров на мировой рынок самостоятельно не пробиться, их просто туда не пускают. На фабриках Ле Ван Киена, работающих исключительно по заказам зарубежных фирм, все заграничное: утюги и машинки, ткани и пуговицы, лекала и технологии. Все, кроме рабочих, труд которых, при всем усердии, по европейским стандартам почти бесплатен. Это решающий фактор,   перекрывающий любые издержки. Празднично одетые вьетнамцы на конвейере (порядок с дисциплиной здесь капиталистический) довольны: 50 долларов в месяц для них хороший заработок. «Международное разделение труда»,— дипломатично улыбаются администраторы.
Вот еще один пример такого разделения. Государственное предприятие «Сатимекс» выпускает мебель по кооперации с японцами. Разделка древесины, обработка, шлифовка, первичная сборка — вьетнамская доля в общем труде. «Сатимекс» производит полуфабрикат, в конечный продукт, в товар его превращает японская фирма. Финишные операции — у нее: скажем, гайки вьетнамцам завозят, болты — не завозят. Надо ли говорить, что эта изящная мебель не продается во Вьетнаме? Вьетнамская сторона довольствуется десятой частью валютной выручки и, кажется, не имеет претензий к партнеру. Тем более их не имеют рабочие. Они получают по 60 долларов в месяц — больше, чем в частном секторе... Мне показалось, что их многовато, что труд их достаточно прост, что оборудование примитивно, что это в целом уровень советских тюремных заводиков десятилетней давности. Но «Сатимекс» — благополучная фирма. Даже показательная. Сюда возят иностранцев.
Народ богатый — страна бедная, услышал я в первый же день в Хошимине. Но так не бывает. И это не так. (Хотя, понятно, богаты не все, есть безработные и нищие, однако где их нет?) Всего за четыре года встали на ноги крестьяне, развернули коммерцию горожане. Всего за четыре года Хошимин сменил велосипеды на мотоциклы и забыл про темноту по ночам. Всего за четыре года страна наелась. Богатая, а не бедная страна — с работящим и грамотным народом, россыпью полезных ископаемых, щедрой землей. Дело в другом: это страна с отсталой по западным меркам экономикой — неэффективной, нерациональной, основанной на «азиатском способе производства».
Но «азиатский способ производства» не помешал Японии войти в семерку ведущих индустриальных стран мира. Он сослужил добрую службу азиатским «драконам» — Тайваню и Южной Корее, Малайзии и Сингапуру. Он, как видим, помогает китайским и вьетнамским реформам. Во второй половине XX века, к удивлению европейцев, именно те структуры, что веками стояли на принципах конфуцианства, оказались непостижимо эффективными.
Правда, их трансформация («модернизация», «обновление») идет не по западным схемам. Вьетнам богатеет благодаря земельной и торговой реформам. Реформу промышленности оказалось возможным отложить «на потом». В России такое немыслимо.





2. ЗАКВАСКА ЧИСТО СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ

В прошлом году экономика Вьетнама восприняла миллиард долларов   иностранных инвестиций (столько же, кстати, сколько экономика России). За шесть последних лет зарубежные вложения составили шесть миллиардов —
считай, по тому же миллиарду в год. Почему же нет прироста, если страна богата ресурсами, рабочая сила   квалифицирована и дешева, возможности европеизации азиатского рынка  поистине неисчерпаемы, если, наконец, проклюнувшийся «дракончик» мог бы съесть во много раз больше?
Мешает политика. В 1979 году, после вмешательства Вьетнама в кампучийский конфликт, американцы наложили эмбарго на торгово-экономические отношения с коммунистическим режимом. С тех пор режим трансформировался, контакты между государствами нормализованы, пленные возвращены, вьетнамцы уезжают в Штаты, американцы работают во Вьетнаме (хотя их как бы здесь и нет), а эмбарго действует. От Билла Клинтона ждут его отмены уже в нынешнем году.
Как только это случится — в страну хлынет крупный капитал. Прежде всего — японский. Американский. Французский. Недаром же в феврале приезжал во Вьетнам Франсуа Миттеран, недаром посетил юг, который когда-то колонизировали французы и на котором сильны позиции католической церкви. Недаром побывала здесь мощная делегация французских предпринимателей. Недаром оказывается гуманитарная помощь. Недаром широко отмечалось 100-летие Пастеровского института в Хошимине.
Пока же сквозь барьер эмбарго проникают разведчики. Из   250   фирм,   открывших  представительства в Хошимине, большинство относится к  аутсайдерам. Им тут лучше, чем на родине. Во-первых, в  чисто   житейском    смысле: бытовой стандарт почти   тот  же, что дома,   однако обходится втрое дешевле. Во-вторых, в деловом: вьетнамский закон об иностранных инвестициях,   принятый еще   в  1987 году и с тех пор отшлифованный,  считается  очень  удачным,  цены  вдвое-втрое  ниже мировых, донг практически стабилен, конвертируем.
Интересен механизм стабилизации. Сначала курс донга к доллару был зафиксирован (против чего категорически  возражали советские «учителя», но вьетнамцы, к счастью,  их не послушали), затем государство провело моменталь-  ную интервенцию на свободном рынке партий валюты и  золота. В результате донг и вырос, доллар упал, прекратились прыжки цен, резко  замедлилась инфляция.
Больше всего портит жизнь иностранцам система. «Китайское дуболомство, помноженное на советскую глупость»,— охарактеризовал ее один наш опытный специалист по Вьетнаму. Возможно, образ сей немного устарел, система, безусловно, помягчала, поумнела и все же она наваливается на вас уже в аэропорту и начинает душить. Вы заполняете кипу бумаг, ваш чемодан осматривают трое, и каждый ставит в декларацию печать, но есть еще самый большой начальник с наиважнейшей печатью, оттискивающий ее как автомат, не удостаивая вас взглядом. Что же, вы приземлились в Азии... Чем каменнее начальник, тем искреннее его почитают. Учтите, вьетнамцев бюрократизм не раздражает: отправление государственных функций есть церемония, для которой необходимы люди, в том числе, конечно, начальники,   и   чем  значительнее процедура, тем больше нужно начальников и тем недоступнее они должны быть. Но западному человеку этого никак не усвоить. Европейцы, чье поведение и эмоции не регламентированы конфуцианской этикой, сатанеют или впадают в депрессию. И обращаются к нашим — русским, украинцам, белорусам (все они тут по-прежнему советские) с просьбой о помощи и посредничестве.
«Советские», бесспорно, ориентируются в лабиринтах системы свободней. Что ценнее: почти бесплатный правительственный кредит иль покровительство важного чиновника? Француз, допустим, выберет кредит — и ошибется. Кредит получишь в банке под два, ну, четыре процента — куда уж выгодней. Покровительство не купишь, но именно оно включает зеленый свет проектам. Надо ли сражаться с бюрократией за правое дело — для того же француза вопрос тупиковый. Эта ситуация для него пикантна до неприличия. Для наших она обычна. «Я — боец»,— говорит генеральный директор совместного предприятия «Саленоптик» Юрий Капустин. Чисто социалистическая закалка.
История этого СП поучительна. Начиналась она под политическим соусом. Города-побратимы Ленинград и Хошимин объявили о трех совместных программах в здравоохранении. Под взволнованные речи на приемах две программы тихо увяли. Третьей не дали погибнуть четыре электрические лампочки. «У вьетнамцев в то время как раз вышли из строя офтальмологические приборы,— вспоминает президент петербургского АО «Оптика» Валерий Соловьев (в «то время» он был не президентом, а генеральным директором, и не акционерного общества, а производственно-торгового объединения).— Им дурили головы: нельзя, дескать, лампочки посылать самолетом, взрываются... А мы взяли да послали, и ничего не взорвалось. Вьетнамцы отнеслись к этому пустяку очень серьезно. Государственная фирма «Унифа» предложила создать СП. Ее вкладом было бы отличное четырехэтажное здание в центре города. Правда, недостроенное. Нужно было везти за десятки тысяч километров стройматериалы, оборудование, направлять людей... Авантюра! Но подумали и — ввязались».
СП «Саленоптик» с преобладанием российского капитала зарегистрировано в ноябре 1990 года. Сейчас это оптический центр, аналогичный тем, что открыты «Оптикой» в Санкт-Петербурге и других городах России, единственный в своем роде во Вьетнаме. Два офтальмологических кабинета, мастерская по изготовлению очков,   магазин. Подбор контактных линз. Оправы от мировых законодателей моды. Центр престижен: европейские специалисты, первоклассное оборудование. Поэтому услуги дороги. Простенькие очки — в пределах 50 долларов, шикарные тянут за сотню. Работы хватает: около 70 процентов вьетнамцев нуждается в очках. Работа сложная, потому что, нуждаясь в нескольких очках для разных занятий, практичные вьетнамцы хотят соединить все требования в одних-единственных. Работа нервная, ибо в обмен на сотню клиент желает идеального качества и идеального сервиса. «Улыбайтесь! Улыбайтесь!» — не устает повторять подчиненным Юрий Капустин. Не получается. Кто в России улыбается весь рабочий день всем подряд?
Центр удостоили посещением партийные руководители. Он произвел на них большое впечатление и подвигнул к решению построить такие же в Ханое и Дананге по программе расширения услуг населению в области коррекции зрения. В ноябре прошлого года «Оптике» был обещан миллионный льготный кредит Вьеткомбанка и миллион из казны. В феврале нынешнего во втором миллионе было отказано. Сказано: государство строительству центров покровительствует, но денег не даст. Берите кредиты, организуйте новые СП... Игра стоит свеч — серьезных конкурентов в связи с эмбарго нет, рынок необъятен. «Оптика» может успеть стать на нем монополистом, но чтобы это свершилось, Капустину придется мобилизовать свои бойцовские качества без остатка. Да и чисто социалистической закалки тут мало. Не забывайте, каждый вьетнамец — коммерсант. А Юрий Капустин — русский. С дипломом инженера.
Монополизировать рынок где-то за рубежом — для нас это беспрецедентно. Однако ж и товар «Оптики» для нас уникален. Она продает не дефицитное сырье, даже не хорошие изделия, а квалифицированные услуги. Увы, из 25 других СП с российским капиталом во Вьетнаме этого больше не делает никто. Все они действуют в привычном ключе: производят резинотехнику и шампуни, добывают графит и золото, ремонтируют суда, шьют одежду, перерабатывают морепродукты. Особняком стоит крупнейшее СП «Вьетсовпетро» (уставный капитал—1,5 миллиарда долларов), с которого в 1981 году началось создание советско-вьетнамских предприятий. С 1986 года оно качает нефть с континентального шельфа юга, реализуя ее в Японии и в третьих странах. Экспортная выручка «Вьетсовпетро» составляет сотни миллионов долларов в год. Вскоре у него могут появиться конкуренты: разведку на шельфе ведут 22 компании из Австралии, Франции, Нидерландов, Великобритании, Канады.
По сумме инвестиций в экономику страны российские участники (без «Вьетсовпетро») занимают седьмое место. Совсем неподобающее для России место. Вьетнам стал тем, чем он стал, за долгие годы сотрудничества с нами. Благодаря ему создана материальная база политики обновления. Говоря бюрократически - дипломатическим языком, «при содействии СССР введено более 300 объектов различного назначения». И не только в промышленности и энергетике, где плоды «содействия» особенно наглядны,— в связи, на транспорте, в сельском хозяйстве, в здравоохранении, в образовании. Проведена геологическая разведка территории, составлены подробнейшие карты. Заложены плантации каучукового дерева — гевейи. «Помощь была тотальной,— говорит российский консул в Хошимине Андрей Федорин.— Тут все советское. Машины, кадры, подготовленные в наших вузах. Система образования. Техническое мышление — какое другое «железо» в мире выдерживает четыре капитальных ремонта?.. Нет, Россия не «большой брат», как когда-то СССР. Россия на равных с другими, если, конечно, не считать 10 миллиардов долларов — вьетнамского долга СССР. Мы просто не имеем права отсюда уходить».
Да не уходим мы. С какой стати? Было бы глупо уйти, когда гевейя только начинает плодоносить, когда другие приходят. Но и не делаем ничего, чтобы закрепиться надолго. Мы — присутствуем. Поэтому вьетнамцы стали преуменьшать объем сотрудничества с Россией. Занижают цифры, прячут факты. Если Россия, чьи позиции во Вьетнаме объективно сильней а шансы объективно выше, столь пассивна, надо дать понять другим инвесторам, что экономика страны открыта.  

3. ЗАПАС ЭВОЛЮЦИОННОГО ХОДА


Вьетнам должен не существующему больше СССР примерно 10 миллиардов долларов. Сколько должен Вьетнам России? Сколько - Казахстану? Неизвестно. Доли независимых государств не установлены. Что, кому отдавать, не понятно, не исключены недоразумения - и сейчас, и в будущем. Вьетнамцы их опасаются и потому не платят, хотя готовы. И не будут платить до тех пор, пока наши ужасно суверенные республики не разберутся друг с другом. Но "разборка" не обещает быть быстрой и легкой. Как, например, разделить между Россией, Украиной, Белорусссией, Азербайджаном активы совместного предприятия "Вьетсовпетро"? Определили, что 60 процентов советской половины СП принадлежит России. Думаю, определили очень условно и не окончательно.
Подобные внутренние трудности  /а их немало, достаточно назвать хотя бы шаткость рубля/ парализуют экономическую активность России во Вьетнаме Долг, оборачиваясь в хозяйстве должника, обогащает его, а не кредитора. Поэтому-то и складывается впечатление: мы здесь присутствуем, и только. То ли ждем, что вновь сложится Союз, то ли - что сам собой появится чудесный способ распорядиться долгом. А вообще-то он никуда не денется. Долг, как ни странно это прозвучит, для нас - благо. Так считает генеральный консул России в Хошимине Игорь Урицкий. Прошлые траты могут начать работать и на будущее. И даже не потому, что, скажем, подоспеет в момент более критический, чем сегодняшний. Советские вложения во Вьетнаме делались с одной целью, а теперь послужат другим.
«Содействие» имело мало общего с экономическим партнерством, со взаимовыгодным экономическим сотрудничеством. Оно было частью советской геополитики, интересы которой  требовали создания в Индокитае коммунистической крепости и источника постоянной головной боли для китайцев, с которыми, вьетнамцы, считающиеся самой воинственной нацией региона, то и дело схватывались на протяжении всей своей истории. Ради строительства "форпоста" делались вложения в экономику страны, активизировались ее собственные ресурсы. Эта побочная, второстепенная задача оказалась единственно достойной и полезной из решаемых СССР во Вьетнаме. База для торгово-экономических отношений России с этой страной благодаря ей заложена.
Как же их организовать? Ясных, толковых предложений от различных московских штабов на сей счет ни в консульство, к ни в торгпредство не поступало... Штабы растеряны. Психология "большого брата" изживается с трудом. Содействие СССР имело вид прямых поставок и прямого кредитования. Нынешняя Россия на это не способна.
Между тем, способы сотрудничества на новой основе достаточно очевидны, говорили генеральный консул Игорь Урицкий и глава торгового представительства в Хошимине Валерий Болотин. В счет долга возможны реинвестиции в экономику Вьетнама,  что даст России немалые льготы, причем на том этапе, когда очередное азиатское чудо только зарождается и можно стать не просто его свидетелями, но и участниками. Ну, например, реинвестиции в заложенные нами плантации гевейи, арендная плата за которые очень высока. Пусть ее в течение 20-25 лет /столько плодоносит каучуковое дерево/ вносит вьетнамская сторона. Таким образом - делясь, конечно, прибылью с вьетнамцами, можно получать по 80-100 тысяч тонн каучука в год. Возможно трехстороннее сотрудничество. В освоенные нами сферы вкладывают деньги другие, допустим, бизнесмены Тайваня.Таких предложении поступает много - наладить, скажем, выпуск запчастей для "КАМАЗов". Правда, еще лучше поставлять их самим, без тайваньцев. Поставлять всяческие детали для преобладающей тут советской техники. И новое энергетическое оборудование поставлять. И грузовики - они нужны позарез. На коммерческой основе, а не в рамках "содействия". Торговать.
Действительно, вещи очевидные, именно поэтому, наверно, они никак не реализуются. Но свято место пусто не бывает. Пассивность государства компенсируют отдельные его граждане Модель нового сотрудничества, образ российского бизнесмена формируют хищники - мелкие и покрупнее. Мелкие - это пресловутые "челноки", чувствующие себя во Вьетнаме "белыми людьми." Хищники покрупнее, имея доступ к лесу, бумаге, металлу, удобрениям, сбывают их здесь по откровенно демпинговым ценам, зачастую даже не вьетнамцам, а западным спекулянтам-аутсайдерам. Ладно бы целью хищников было завоевание рынка, куда без демпинга не прорвешься, нет, цель чисто шкурная - хапнуть долларов и слинять. Ладно бы просто пещерная коммерция, а то ведь расхищение народного достояния.Так считает Валерий Болотин, торгпред.
По его мнению, расхищается и государственный долг. Незаметно проедается. Ведь кто-то что-то получает от вьетнамцев. Рисом, кофе, каучуком, одеждой. Только юга за год с небольшим вывезено в Россию товара на 40 миллионов долларов, которые бесследно растворились на наших просторах. От имени государства орудуют какие-то осколки комитета по внешним экономическим связям. Болотин предлагает создать специализированную службу по проблемам внешнего долга. Она собрала бы все в кучу, чтобы стало видно: вот монбланы кофе, вот эвересты риса... Психологически это понятно. Конечно, каждый предпочтет получить долг сразу, а не по трешке в неделю; конечно, делить потом по зернышку, священнодействовать, распределяя, куда как привычно... Генконсул Игорь Урицкий иного мнения: долг по частям надо отдавать тому, кому действительно надо и кто сумеет им распорядиться. Рис, например, - на Сахалин, где много корейцев. Тридцати тысяч тонн вьетнамского риса в год позволят острову обойтись без субвенций. Каучук - 10 тысяч тонн в год - в Удмуртию.  Новая модель сотрудничества с российской стороны должна быть децентрализованной, строиться на интересе и инициативе регионов. Та же Удмуртия, по оценкам Урицкого, вышла на ежегодные взаимные поставки с Вьетнамом в размере 800 миллионов долларов. Все, что требуется от государства, это расписанная по регионам принципиальная программа возвращения долга на 20 лет по 500 миллионов долларов в год.
Нет, по стольку уже не выйдет. Как сказано, в России кто-то что-то уже получает, а во Вьетнаме, соответственно, отдает. Фабрики Ле Ван Киена /о них рассказано в первой  части/ шьют куртки не только для Голландии с Италией, но и для России - попроще фасоном, по другим лекалам, из другого материала, но шьют, и уже, оказывается, нашили и отправили 700 тысяч штук /где их искать?../ И вообще, половина мощностей фирмы, оказывается, работает на Россию, обслуживая долг. Не прямо, понятно. Государство дает заказ, государство закупает продукцию. По ценам, устраивающим фирму, - поспешил заверить помощник директора Труонг Мин Туан. Мне показалось, что гораздо больше они устраивают государство.
Считается, что частный сектор значительно эффективнее государственного еще и потому, что не завязан на внешний долг. Но это, мы видим, не совсем так. Государство «стрижет» частника, перераспределяет его доходы в пользу неимущих, выравнивает за его счет уровень жизни населения. Поэтому вьетнамские бизнесмены, как сказал консул Андрей Федорин, клянут "дубовый чиновничий аппарат". Отношения между предпринимательством и государством отнюдь не идеальные. Это, скорее, отношения социального партнерства, когда проводящее социально ориентированные реформы государство создает нормальные условия для бизнеса, не забывая об интересах всего общества, и бизнес, возможно, того не желая, отчасти служит социалистической идее. Перераспределение, выравнивание - это ведь ее признаки.
Правда, при эволюционных, без резких бросков, реформах, все эти "измы" отодвигаются в тень. Они могут использоваться для приличия, в качестве идеологического флера, но всерьез никому не интересны. Оказалось, что старая система /"социализм"/ обладает достаточным эволюционным потенциалом, чтобы трансформироваться в новую / можно назвать ее капитализмом, но особенным, соединяющим традиционный азиатский способ производства с новейшими технологиями/. И механизм трансформации, в сущности, прост. Он состоит в обогащении прежней системы, в усложненной имеющейся структуры.  Вводятся новые элементы и связи. Старые элементы не разрушаются, они при необходимости лишь видоизменяются. Старые связи  если и обрываются,  то сразу же завязываются по-новому. В итоге возникает новое качество системы. Более высокое.
Примеры? Я их уже приводил. "Третья валюта", золото, - новый элемент, внедренный в финансовую систему при сохранении старых,  доллара и донга. Рыночная цена золота в донгах - новая связь. Стабильность донга по отношению к доллару - новое качество старой связи. Три элемента, три связи - обогащенная устойчивая система.
А если взглянуть в целом? Архитерктура вьетнамского общества сохранилась: компартия на месте, бюрократическая пирамида не поколеблена, структура государственного сектора все та же - налаженные связи не оборваны, система не обеднена. Напротив, она усложнена. Появилась частная торговля, а с ней - посреднические связи, без которых экономика задыхается. Появились корпорации купцов, то есть, самодеятельные организации граждан. А это не что иное, как опорные элементы гражданского общества, ибо только между ними и возникают горизонтальные связи, делающие общество гражданским.
Думаю, эти закономерности справедливы для всех эволюционных реформ. В России они пошли другим путем - не то, чтоб революционным, но с упором на разрушение, обеднение экономики и социума. Развалено государство, обрезаны хозяйственные связи. Сейчас система гораздо примитивнее той, что была в начале перестройки, то есть летом 1985 года. Мы впустую растратили эволюционный потенциал. Теперь нам предстоит трудный  подъем, но не к капитализму западного образца, так как возможности трансформации простого индустриального общества в сложное упущены. Нам предстоит строительство своей модели, характеристики которой не определены, да и непонятны. Те, кто ратовал за "особый путь" России, его получили.
1993


ВЬЕТНАМ  БЕЗ  «НОВЫХ ВЬЕТНАМЦЕВ»

Манящая мечта всех реформаторов — стабильность. Прекрасно, когда во время экономических преобразований власть не меняется, народ не играет в политику, а умные законы не только принимаются, но и исполняются!.. Во Вьетнаме именно такая ситуация. Компартия провозгласила курс на построение рыночной экономики под контролем государства и строго его выдерживает. Других партий нет, как нет и оппозиции. Пирамида власти устойчива. Законы исполняются. Закон об иностранных инвестициях, по оценкам экспертов, один из самых толковых в мире, принят в декабре 1987 года, а с 1988-го во Вьетнам потекли ручейки капитала. Постепенно они превратились в ручьи, в речки.

За без малого 10 лет международный бизнес зарегистрировал здесь 2034 проекта общей стоимостью 28,5 миллиарда долларов. 8 миллиардов из них уже освоено — это были реальные, "живые" деньги. Среди инвесторов первенствует Сингапур — 4,5 миллиарда долларов, затем идут Тайвань — 4,2 миллиарда, Япония и Великобритания — по 2,6 миллиарда, Корея — 2,3 миллиарда, Гонконг
— 2 миллиарда долларов... В конце декабря прошлого года страны—доноры вьетнамской экономики на конференции в Токио обязались помочь Вьетнаму в 1998 году 2,4 миллиардами долларов инвестиций.
В списке инвесторов значатся и Соединенные Штаты. Правда, пока на скромном 9-м месте, хотя ожидалось, что после снятия эмбарго на торгово-экономические отношения с Вьетнамом американский капитал хлынет сюда рекой. Нет, пока не хлынул, но вот многозначительный факт: администрация США начинает консультации с конгрессом о прекращении поправок Джексона — Вэника в отношении Вьетнама и статьи об ограничении торговли с ним.
Вот что значат твердые правила игры. Ими, кстати, установлена минимальная зарплата в секторе с иностранным капиталом — 30 долларов в месяц. Эта цифра служила ориентиром для двух других секторов экономики — государственного и частного. Сектор с иностранным капиталом развивается наиболее динамично, по объему выпускаемой продукции он примерно равен частному, но вдвое уступает государственному. Пять лет назад заработки в последнем составляли около 15 долларов в месяц, до записанной в законе цифры "30" надо было расти и расти. Сейчас госсектор оставил позади этот рубеж и перевалил отметку 50 долларов в месяц. И это — минимум.
Что за жизненный уровень обеспечивает эта сумма? Пристойный. Прожить можно и на 30 долларов, причем неплохо. (Так считают работники вьетнамского посольства, делившиеся со мной личными и, понятно, неофициальными впечатлениями.) А каков прожиточный минимум? О, такого понятия нет. Надо говорить о повышении уровня жизни. Что под этим понимается? То же, что везде: улучшение жилищных условий, медицинского обслуживания, образования, качества продуктов. "Мы живем не прошлым, а будущим",— говорили собеседники. Во Вьетнаме бурно развиваются компьютерные технологии, современные средства связи. Человек с мобильным телефоном на улице уже ни у кого не вызывает интереса.
Пять лет назад — сошлюсь на собственные впечатления — городские улицы были на редкость колоритны: сплошные торговые ряды на тротуарах, сплошной поток велосипедов и мотоциклов на мостовой. Теперь, говорят, тротуары расчистили, по ним можно ходить без риска наступить на торговку, а велосипеды на мостовой уступают место автомобилям. Каким? Главным образом, японским из Японии и японским, собранным во Вьетнаме. "Отверточные технологии" по-прежнему преобладают в секторе с участием иностранного капитала, на совместных предприятиях. По-прежнему во Вьетнаме шьют одежду на оборудовании из материалов европейских фирм и отправляют в Европу. Рабочая сила дешева по-прежнему. Народ все так же трудолюбив, дисциплинирован. Над ним висит дамоклов меч безработицы. В прошлом году было трудоустроено 1,2 миллиона человек, направлены по контрактам за границу 10 тысяч человек — отчет правительства Национальному собранию расценивает это как успех. Партийные директивы предписывают создать за пятилетку 1996— 2000 годов 6,5—7 миллионов рабочих мест фактически для десятой части населения. Его рост планируется, регулируется, сдерживается, иначе социальные проблемы задавят маленький густонаселенный Вьетнам. Установка — "не больше двух детей в семье". И это в стране, где плодовитость всегда считалась даром небес, а многодетные супруги — счастливыми.
Вернемся, однако, к автомобилям, потеснившим велосипеды на улицах городов. Кто на них ездит — "новые вьетнамцы"? "О, так у нас не говорят. И даже не думают". Но социальное расслоение тем не менее существует? Скорее, существует разница между городом и селом. В деревне — бедность, голод? Нет-нет, какой голод, когда страна в прошлом году произвела на душу населения 400 килограммов зерна и вышла на второе место в мире по экспорту риса!.. Официальная статистика, как ни странно, в этом вопросе откровеннее. В декабре Политбюро ЦК КПВ приняло постановление N 23 о работе по устранению голода и уменьшению бедности, от которых страдают 20 процентов семей, а также целые районы Вьетнама. Государство должно помочь крестьянам закупками сельскохозяйственной продукции, оградив их тем самым от притеснения и эксплуатации со стороны торговцев и свободного рынка.
Развитие производительных сил должно сопровождаться становлением соответствующих производственных отношений социалистической ориентации, заявил предновогодний пленум ЦК компартии. Достаточно загадочное заявление. Что, например, понимается под словом "соответствующих"? Но не будем гадать. Восток, известно, дело тонкое. Посмотрим лучше на цифры. На развитие государственного сектора, согласно директивам пятилетки, необходимо направлять 30 процентов валового внутреннего продукта, а пятую его часть мобилизовывать в бюджет. Это, видимо, и есть одно из условий построения рыночной экономики под контролем государства. Заметим — экономики восточного типа. Оцените соотношение: стоимость продукции промышленности и строительства составит, по планам, всего 35 процентов ВВП, а стоимость произведенных услуг — 45 процентов. Услуги же — это, во-первых, торговля, во-вторых, торговля, в-третьих — торговля, затем уж все остальное. "Вы же знаете — мы в основном занимаемся торговлей", — подчеркнули мои собеседники в посольстве. "Мы" — в смысле вьетнамцы.
Об этом следует помнить, сравнивая опыт вьетнамского обновления с опытом российских реформ. От сравнений, разумеется, не уйти, но пусть читатели проведут их самостоятельно. Учитывая национальную специфику. Скажем, то обстоятельство, что население конфуцианских стран сплошь состоит из коммерсантов по духу, по призванию. И крестьяне, и чиновники, и нищие — все там коммерсанты. У каждого хозрасчет в крови, каждый умеет считать выгоду, в том числе и общую, от которой зависит личная. В этом, может быть, самое главное. При всех проблемах вьетнамских реформ они ведутся не за счет народа, он не нищает, наоборот, постепенно богатеет. Он не играет в политику, он делает деньги, не разделяясь в сем увлекательном занятии на "старых" и "новых".
1998




КАРТИНКИ С ЯРМАРКИ

Несколько соображений по поводу нашей экспозиции в Брно

Рулежную дорожку в пражском аэропорту «Рузине» перед самым носом ревущего «ИЛ-86» неторопливо перебежал заяц. Он оказался на удивление не труслив, а в остальном совершенно походил на собратьев, обитающих в подмосковных лесах. Пролетев пол-Европы, было приятно увидеть что-то хорошо знакомое. И на всем пути от Праги до Брно взгляд частенько ловил привычное — то совсем русские, желтеющие березки, то юркие «Жигули» на шоссе...

Знакомое, но иного рода тотчас обнаружилось и в павильоне «В» Международной машиностроительной ярмарки в Брно, на стенде «Стан-коимпорта». Нет, не о станках речь — о серой бумажке со слепым текстом, напоминавшей кустарную листовку. Она называлась «Информационным листком о научно-техническом достижении № 85—24», была издана Научно-исследовательским институтом научно-технической информации и технико-экономических исследований Госплана Армянской ССР и изображала проспект, рекламирующий продукцию Кироваканского завода прецизионных станков.
«Проспекты» такого сорта видел каждый — хоть на родном предприятии, хоть в павильонах ВДНХ. Нас, людей привычных, они не пугают, а вот иностранных купцов вгоняют в шок.
— Мы их никому не показываем,— сказал старший инженер «Станкоимпорта» А. Акулин. – Поэтому продавать кироваканский станок очень трудно. Кстати, если б вы знали, в каком виде он пришел — грязный, разболтанный, с отступлениями от ГОСТа и ОСТов!.. Невозможно рекламировать и станки Горьковского СПО: они вообще не имеют проспектов. А Троицкий станкозавод и проспект неплохой прислал, и, главное, станок хороший, а включить его нельзя, потому что забыли специальную жидкость, без которой он не работает!
У Акулина, как видно, наболело. Неряшливость, расхлябанность, недомыслие, вошедшие в привычку в Кировакане, Троицке или Горьком,  сходящие с рук при внутренних поставках, на арене внешней торговли оборачиваются убытками.
Международная машиностроительная ярмарка, работавшая в Брно в конце сентября, была по счету двадцать восьмой. Уже за два месяца до открытия была сдана аренду вся выставочная плоощадь — около 120 тысяч квадратных метров. Репутация ярмарки высока, популярность велика. Ее девиз — «Перекресток   торговли, сотрудничества и информации». Она давно завоевала почетное место среди европейских смотров как огромный выставочный зал новой техники. Согласно опросу 300 крупнейших зарубежных экспонентов, 72 процента из них рассматривают свои коммерческие итоги на ярмарке в середине 80-х годов как очень хорошие, свыше 80 процентов считают, что цели их участия в ярмарке были в основном достигнуты — на ней начато или завершено множество серьезных сделок.
Номенклатура ярмарки — 18, как здесь говорят, «отраслей», каждая из которых в нашем понимании уже не отрасль, а их совокупность. Судите сами: пункт «Машины для обработки материалов резанием и давлением, их принадлежности, орудия и инструменты» вместит номенклатуру всего Минстанкопрома, да и не только его. А «Насосы, компрессоры, двигатели внутреннего сгорания, вентиляционная техника, водоснабжение, арматура»? Сколько наших министерств могло бы участвовать в этой экспозиции?.. Таков охват. Таков размах. Таково значение.
Социалистические страны участвовали в ярмарке по своим традиционным экспортным программам в рамках соответствующих внешнеторговых организаций. Вне конкуренции по широте экспозиции была, естественно, ЧССР, далее — ГДР, Польша, СССР, Болгария, Румыния, Югославия и Куба. Среди капиталистических фирм первенствовали представители ФРГ, следом шли экспоненты из Австрии, Швейцарии, Италии, Великобритании (приоритетность стран примерно отвечает структуре чехословацкой внешней торговли). Так что нашими соседями по павильону «В», где демонстрировались станки, были фирмы Швейцарии, ФРГ, Италии, стенд «Тексмашэкспорта», продающего текстильные машины, окружали западногерманские фирмачи, «Трактороэкспорту» и «Запчастьэкспорту» противостояли те же западные немцы, австрийцы, итальянцы, французы. Шапками никого из них не закидаешь.
Кто бывал на ВДНХ в Москве летним воскресеньем, тот может представить атмосферу брненской ярмарки. За восемь дней работы ее успевает посетить полмиллиона человек. Но опытных, уверенных в себе, респектабельных фирмачей столпотворение нимало не смущает. Развалившись в мягких креслах, они приветливо улыбаются любопытствующим, благосклонно взирают на мальчишек — охотников за проспектами, а стоит появиться деловому гостю — его мгновенно усаживают в удобное кресло за удобный столик, потчуют кофе или соком.
За проспектами «Станкоимпорта» мальчишки, увы, не охотятся. Лучший—на электропривод «Универсал» Сарапульского электрогенераторного производственного объединения — отпечатан только на русском. Для нас, понятно, это чудеснейший на свете язык, но покупатели из Кувейта или Сирии (а они были частыми гостями «Станкоимпорта») владеть им не обязаны. Партнер по сделке требует уважения, однако какое уж тут уважение, если гостя даже не на что посадить?
Правда, в «Станкоимпорте» вас все-таки угостят кофе, а вот посетителю «Тексмашэкспорта» его не предложат. Комната для переговоров «Тексмашэкспорта» удручающе уныла, даже пепельниц нет, вместо них приспособлены бумажные стаканчики. А ведь зарубежных купцов на стенде много. Очень популярна прядильно-самокруточная машина Ташкентского завода текстильного машиностроения, вчетверо превышающая по производительности агрегат предыдущего поколения. Здесь и конструкторские идеи, и конструкторский дизайн, считает инженер-технолог, он же переводчик В. Тарасов, «вполне на уровне». Этим Тарасов откровенно гордится, так же, как представитель «Станкоимпорта» Акулин гордится подающим устройством Мукачевского станкозавода, изделиями Ленинградского завода станков и автоматов, обрабатывающими центрами из Гомеля.
С одной, стороны — гордость, с другой — неловкость. Акулину, помимо сказанного, стыдно, например, за синие халаты 56-го размера, в которые обрядили наших монтажников (немцы, напротив, щеголяли в элегантных комбинезонах с эмблемой фирмы). Тарасову стыдно за накладку, которая произошла то ли по вине Чебоксарского машиностроительного завода Минлегпищемаша, то ли железной дороги, из-за чего по пути на чебоксарской машине повредились нити основы. Выручать «Тексмашэкспорт» прямо на стенд приехала чешская прядильщица Индра Синечакова с народного предприятия «Моселана». Прекрасный пример взаимопомощи и сотрудничества, но стоит ли проверять его крепость на случаях нашей халатности?..
Тарасов и Акулин как представители внешнеторговых организаций, не сговариваясь, подытожили: экспортный потенциал выставленной техники достаточно высок, однако реализовать его полностью не удается. Дело губят мелочи. Серый внешний вид, а то и прямой брак образцов. Дешевый интерьер помещений. Крайний непрофессионализм или отсутствие рекламы. Малолюдность штатов — как своих специалистов, так и нанимаемого обслуживающего персонала. Экономия на копейках, которая, по мнению искушенных в торговле людей, неизбежно оборачивается потерей тысяч. А отсюда впечатление, будто нам безразличны наши коммерческие успехи, будто мы ехали на ярмарку не всерьез торговать, соперничая с зубастыми фирмачами, а ради того, чтобы участвовать. Но лозунг «главное не победа, а участие» справедлив только для Олимпийских игр, у ярмарок другие цели.
Акулин и Тарасов как инженеры, не советуясь, пришли к убеждению, что экспортный потенциал нашей техники выше, чем потенциал выставленной. «Есть лучшие модели станков и оборудования,— сказал Акулин.— Почему мы привозим те, что хуже?» Ответа на собственный вопрос он не дал. Вопрос, конечно, не простой. Всегда ли на международные ярмарки ездит тот, кто достоен представлять нашу страну? Всегда ли по заслугам честь? «Странно,- заметил Тарасов,— но здесь нет никого из разработчиков самой популярной в экспозиции ташкентской машины». Тарасов сомневается, услышат ли в Ташкенте то, что говорилось о машине в Брно. В команде «Тексмащэкспорта», считает он, очень не хватает ученых, инженеров, изобретателей — ведь ярмарка, не забудем, еще огромный полигон новой техники, гигантское информационное табло. Не пользоваться им — значит обрекать себя на отставание.
«Под уменьем быть торгашом я понимаю уменье быть культурным  торгашом,- писал  Ленин.— Это пусть намотают себе на ус русские люди... которые думают: раз он торгует, значит, умеет быть торгашом. Это совсем неверно. Он торгует, но от этого до уменья быть культурным торгашом еще очень далеко».
...Мои заметки не претендуют на анализ положения во внешней торговле. Это просто картинки с ярмарки, которые могут кому-то оказаться полезными. Сегодня, когда начинается работа по коренному совершенствованию внешнеэкономической деятельности, полезна всякая непредвзятая информация, каких бы «мелочей» она ни касалась. Впрочем, мелочей в этом деле не будет.
1986


РОСТ ПО ГОРИЗОНТАЛИ

В пресс-центре Брненской международной машиностроительной ярмарки я попросил познакомить меня с чехословацким инженером — участником выставки. Кем он должен быть? Хозяева хотели большей точности. Безразлично... просто инженером... Ну, скажем,  конструктором.

И вот ведут, знакомят с Антонином Вурстом, представителем автомобильного завода «Татра».
— Но я не инженер.— Вурст, заподозрив недоразумение, удивленно посмотрел на переводчика.— И не конструктор. Я был конструктором, а теперь — проектант.
Мы, как говорится, заблудились в трех соснах. И немудрено. В Чехословакии словосочетание «инженер-конструктор» не имеет того смысла, что у нас. Конструктором может быть и не инженер, а специалист, окончивший среднее техническое учебное заведение, по-нашему — техник. Более того, начав с конструкторов, этот техник со временем имеет возможность стать экспериментатором или даже проектантом. Как Антонин Вурст.
Однако к его карьере мы вернемся потом, а прежде отправимся в моравский город Ждяр-на-Сазаве, на машиностроительный и металлургический завод «ЖДЯС», входящий в концерн «Витковице» — солидное предприятие с хорошей репутацией. Его технический директор Евжен Пелар начинал с рядового конструктора. И главный конструктор Юрий Данигелка — тоже.
Знакомый вариант—карьера «по вертикали». Не всем она удается: должностей всегда меньше, чем желающих их занять. Не всем подходит: хороший инженер не обязательно хороший начальник. Известна и другая схема роста — карьера «по горизонтали», когда специалист растет профессионально, и от уровня его мастерства прямо зависит и его материальное положение, общественное признание. Из двух типов карьер вторая распространеннее и предпочтительнее. До каких же пределов тянется эта горизонталь? С чего начинается?
Начинается, объяснил Данигелка, обыкновенно — с прихода молодого специалиста на завод. Несколько лет назад здесь пришли к выводу, что традиционная система комплектования технических служб неэффективна — неизвестно ведь, какие специалисты приедут в Ждяр по распределению. Как же заполучить тех, которые нужны? Готовить со студенческой скамьи. Искать кандидатов среди старшекурсников, заключать с ними договор. Завод берет студента под опеку, постепенно вводит в курс производственных проблем и выплачивает стипендию за три последних года обучения. Стипендиат, в свою очередь, обязуется отработать на предприятии пять лет или же вернуть полученную сумму. Так что завод в накладе не останется.
Выпускник вуза или техникума (кстати, из 480 сотрудников проектно-конструкторского бюро «ЖДЯСа» только треть имеет высшее, образование) занимает должность конструктора и пребывает в ней три-четыре года. Это низшая  ступень творческой иерархии. В нашем понимании конструктор Ждярского завода не больше, чем деталировщик. Его проверяют на заданиях разного характера и сложности, изучают, оценивают. О нем составляют объективное суждение.
Заканчивается испытательный срок, и наш специалист оказывается на развилке трех дорог. Первая, опробованная, — конструкторская. По ней пойдут те, кто работает добросовестно, но только, «как учили», не придумывая собственных приемов и не высказывая непривычных идей. Это исполнители. Второй путь уготован тем, кто склонен к поискам новых методов, кого тянет решить задачу двадцатью разными способами. Это экспериментаторы. Третья стезя — для генераторов идей. Их называют творческими работниками или проектантами.
Труд каждого из трех категорий «технарей» имеет свои особенности и оценивается неодинаково. На «ЖДЯС» молодому инженеру дают зарплату от 1.850 до 2.000 крон. Профессионально определившись, специалист получает прибавку, его оклад возрастает. На этом этапе максимум равен 2.500 кронам, и разница в оплате труда конструктора и проектанта не очень заметна. С годами она увеличивается. Конструктор завершает карьеру, получая около 3.000 крон, проектант — на полторы тысячи больше. На всем пути от диплома до пенсии специалист любой профессии поднимается по лестнице так называемых классов, постепенно повышая свой заработок и общественный вес.
Конечно, кому-то из инженеров приходится переквалифицироваться в начальники. Корпус руководителей всех уровней втягивает «технарей» в свои ряды. Вот и Евжен Пелар, технический директор «ЖДЯСа», после обязательной стажировки деталировщиком попал в экспериментаторы и занимался исследованиями технологии формовки и штамповки, потом стал начальником отдела технического развития, затем — заместителем директора по капитальному строительству и, наконец, занял нынешнюю должность.
Карьера по вертикали естественна в той же мере, что и горизонтальная. Вся соль как раз в естественности, органичности, безболезненности карьеры первого или второго типа для каждого конкретного инженера. Летят годы, человек меняется, затухают одни интересы, просыпаются другие... Так произошло и с Пе-ларом. Главной со временем для него стала область технико-экономического прогнозирования, а чистая техника отодвинулась на задний план.
А с нашим знакомым автомобилестроителем Антонином Вурстом случилось, по-видимому, иначе: прорезались способности, которых в молодости вроде бы не было. Получив диплом, Антонин предложил свои услуги предприятию «Татра». Вурста взяли конструктором по коробкам передач. Им он пробыл 12 лет, причем в конце разрабатывал уже не отдельные детали, а целые узлы и возглавлял группу из нескольких специалистов.
Сейчас Вурст — самостоятельный проектант. Чем он занимается? Осуществляет связь с заводами, выпускающими на базе автомобиля «Татра» автоцистерны, автокраны и прочие специальные машины. Варианты исполнения, допустим, автокранов имеются, но заказчика они могут не устраивать. Тогда Вурст разрабатывает концепцию нового варианта. «Для проектанта не важно наполнение коробки,— растолковывал Вурст. — Важны технико-экономические параметры коробки как целого». Концепция должна по возможности опираться на уже используемые узлы и детали, обеспечивать максимальную серийность выпуска, минимальную материало- и энергоемкость и увязывать интересы трех сторон—заказчика, завода-смежника и родного предприятия, значит, практически всех участников хозяйственных отношений и, значит, в конечном счете — государства.
Бывший деталировщик Вурст вошел в число тех, кто определяет техническую политику. Таков профессиональный итог его 20-летней работы на «Татре». Зарплата Вур-ста за 20 лет выросла почти втрое. Нынче его оклад — 3.000 крон плюс 300 крон персональной надбавки, полученной по результатам аттестации. Бывают и премии, например, за выполнение производственного плана, за оперативный учет требований заказчика. Вурст может участвовать в конкурсах на лучшее решение тематических задач, победителей которых ждет приз в 5.000 крон.
В общем, жаловаться Антонину Вурсту будто бы не на что. Он и не жалуется. Лишь об одном жалеет: не получил высшего образования, а в 44 года учиться уже поздновато. Но зачем Вурсту инженерский диплом, раз он и так проектант, работник творческий? Для самоуважения. Для престижа. Инженер в ЧССР— не профессия, а звание. Им гордятся. Его не забывают упомянуть в сочетании с собственной фамилией. И на визитных карточках, и на дверях кабинетов слово «инженер» пишут прежде должности.
Правда, в последнее время искажается «имидж», то есть образ инженера. Да, молодой конструктор получает неплохие деньги, но столько же зарабатывает его ровесник, не имеющий за душой ничего, кроме школы. Зрелый специалист приравнен в заработке к шоферу грузовика. А проектант в зените карьеры — к водителю автобуса, к работнику сферы обслуживания... По мнению инженеров, это несправедливо. Почему? Потому, что такое равенство свидетельствует о недооценке инженера как более качественного человека. Да-да, именно так! Человек, отдавший упорной учебе годы молодости, приобщившийся к достижениям мировой цивилизации, как личность переходит в новое измерение.
Инженер принадлежит не к технической, а к творческой интеллигенции, хранящей и умножающей духовные и культурные ценности, призванной ускорять прогресс общества. Вот образ инженера, закрепленный в сознании поколений. Единственно верный, правдивый образ.
1986


ВАРИАНТНОСТЬ МОДЕЛИ

Размышления после встречи журналистов из стран-членов СЭВ

В первый день встречи нас повезли на предприятие «РАБА» - этакую вывеску  венгерских реформ. Опыт «РАБА» экскурсии, конечно, стоит.  Иначе  он не был бы описан не менее тысячи раз.   И все-таки от статьи  из второй тысячи я воздержусь. Опыт — это подробности.   Без  изъятий,  без  упрощений.  Но в газете нельзя  пересказать документ, регламентирующий   взаимоотношения  директора с советом предприятия, напечатать его целиком в газете  тоже  нельзя.   Как  же  быть?   Ездить   учиться. Все иное — профанация. Бери освоенное и иди дальше, повторял Толстой, в этом сила человечества.

Бог с ним,  с  человечеством, таким падким на новизну, жадным до умного заимствования. У нас, на шестой части  света,   свои  порядки. Мы неохотно учимся — что на  своих ошибках,   что   на чужих. Сиднями  сидим   по городам  и весям, вымучиваем опыт      по-моршански,     по-шарьински,     по-урюпински... Неужто  опять   надеемся   на  доморощенную кривую, которая куда-нибудь да вывезет?
Впрочем, советы предприятий — всего   лишь   элемент, один из признаков   венгерской модели социализма, построенной за 20 лет экономических реформ. Так вот, моделью в целом, мне кажется, надо бы интересоваться   куда   более  пристально, чем сейчас. Это ведь в чем-то и наше  будущее. Будущее в настоящем, шутка ли?  Можно потрогать руками,   повертеть,    примерить,  отобрать   подходящее, отказаться   от   сомнительного — редкая удача. Но от ле-  нивых,   нелюбопытных, уверовавших   в непоколебимую  правоту, в вечное превосходство удача обычно отворачивается...
Пока с венгерской моделью наш соотечественник в основном знакомится как турист, знакомится по магазинам и знакомится охотно. Вот он считает про себя: 100 форинтов—5.65, 1 рубль — 17,7 форинта. На обмененные 500 рублей не разбежишься — дороговизна. И изобилие — полки по бокам, контейнеры под ногами,  стеллажи над головой, битком набитые     вешалки,    груды вещей    на     прилавках,   на ограждениях    секций,    просто на перилах лестниц — до темноты в глазах, до обморока... Магазины, магазинчики, лавки,   лавчонки,   лавчоночки… Кто, когда раскупит эти горы?
Без урюпинцев   покупателей в магазинах   не густо. Наш переводчик Золтан Тамаши, например, в Венгрии  не одевается.  Где же?  Где  бывает. Хотя бы в Австрии.  Съездить туда может любой  желающий. По выходным из Будапешта в Вену ходят автобусы. Билет на наши деньги   стоит    35— 40   рублей. 1.000 форинтов надо обязательно обменять, но можно и  не тратить. Золтан тратит. В  мае он заработал 32 тысячи. Должностной   оклад — 5.000 форинтов,  которые   Тамаши  получает в отделе  международных событий радио,— отнюдь не основная статья его дохода.    Окончив    журфак МГУ, владея русским и английским, Золтан трудится за троих:    переводит   публицистику и прозу,  обслуживает у делегации. С русскими переводчикам   и просто, и сложно. Мы покладисты,  довольствуемся минимальным уровнем комфорта и сервиса, но способны замучить сопровождающих магазинами.   Золтан  знает все популярные торговые точки,  советует, объясняется с продавцами. Он готов к вашим услугам от рассвета до полуночи.
Тамаши, разумеется, не  исключение. Из 4,5 миллионов человек, занятых в народном хозяйстве Венгрии, 600 тысяч включены во вторую экономику. 400 тысяч  человек участвуют в разном предпринимательстве, 50 тысяч частных производителей, 120 тысяч частных торговцев. Практически каждый из  1,6 миллиона сельских кооператоров имеет подсобное  -  хозяйство или приусадебный  участок. Все эти люди делают деньги, чтобы снести их в магазины, желательно зарубежные.
Чем   же   не   устраивают  венгров   венгерские  товары?  Тем   же,   чем   нас   советские: не то качество, не тот  класс, не та фирма... Другая  жизнь, а как похоже.   Член  Политбюро ЦК ВСРП, секретарь   ЦК    Миклош   Немет  сказал на встрече с журналистами   стран   СЭВ:   сейчас  деньги  легко заработать, но  трудно потратить. И у нас (от  нас,  кстати,  в  Австрию на субботу  не смотаешь) отложенный спрос, судя лишь по вкладам  в сберкассы, равен 260     миллиардам    рублей. Иной уровень проблем в сфере потребления, иная их острота, а суть одинакова.
Про венгерскую индустриальную сферу этого, казалось бы, не скажешь. 20 лет экономических реформ — все-таки срок порядочный. За два десятилетия на заводе тяжелого машиностроения «РАБА» в Дьере в 8 раз выросла _ производительность  труда, прошло техническое перевооружение, внедрены безотходные технологии. Предприятие протиснулось на западный рынок автотранспорта, нынче в основном работает на экспорт, добывая 102.5 миллиона долларов в год, почти половину из них— в США. Это самостоятельная хозяйственная единица с прямыми внешними связями, с экономикой, открытой до степени непосредственной зависимости от конъюнктуры мирового рынка. Хм... Какая-то  транснациональная корпорация, а не социалистическое  предприятие. «С правительством проблем мало»,— подтвердил председатель совета предприятия Янош Мошолич. Правительство довольно, потому что платежи в бюджет стабильны, а это проистекает из стабильности доходов. Стабильность на «РАБА» очень ценят, она предмет неусыпной заботы  администрации и совета предприятия. Стабильность руководства и кадровой политики, стратегии и рыночного поведения приносит успех. А раз так, менять ничего не нужно.
И правда, зачем? Сильны заводы и фабрики — сильно государство. Стабилизация - путь к сбалансированности, а сбалансированная экономика — здоровая экономика. И производственное самоуправление, характерное для 80 процентов венгерских предприятий, как видим, оздоровлению явно способствует. Ничего удивительного. Демократический механизм эффективнее окаменевшей административной схемы — кто сегодня в социалистических странах осмелится это оспаривать? Разве что заплесневелый бюрократ...
Доктор Дьердь Варга, главный редактор экономического еженедельника «Фиделе», издания ЦК ВСРП, ни в коей мере не бюрократ. Однако именно он заявил следующее: «Органы самоуправления, поддерживая стабильность, еще больше усиливают стремление коллективов к сиюминутной выгоде. Советы предприятий блокируются с администрацией и профсоюзами и образуют оппозицию верху с его программами структурной перестройки экономики. Поэтому производственное самоуправление при государственной собственности и отчуждении народа — не самое лучшее решение».
Целый день и еще полдня — до выступления Дьердя Варги — встреча журналистов политико-экономических изданий стран СЭВ протекала достаточно спокойно. Обмен мнениями сразу выявил общие болевые точки: цены и инфляция, внешняя  задолженность, практика госзаказов.   Когда,    например,  Георги    Бабурски,   главный  редактор «Икономически живот», сообщил, что госзаказ в  Болгарии составляет 38 процентов,  сказочная по нашим меркам    цифра   показалась Станиславу Хелстовски, главному редактору  «Жиче гос-подарне»,  неоправданно высокой — ведь в Польше объем госзаказа по сравнению с прошлогодними 16 процентами уменьшается. 80 процентов госзаказа в СССР вгоняли   собравшихся   в   тоску. Столь   явное   насилие   над здравым смыслом не укладывалось  в  их  головах. Ведь СЭВу жизненно необходима собственная   конвертируемая валюта. Ее становление зависит от взаимодействия национальных экономик и от состояния каждой из них.           Главное,    что    волновало участников встречи,— как безболезненно соединить плановую экономику с товарно-денежными отношениями. В том, что это сложно, но принципиально достижимо, никто,  кажется,     не     сомневался.
Правда, рассказывая о проблемах, обнаружившихся при  реализации национальных  концепций, парируя острые, хотя и безукоризненно вежливые замечания, выступавшие все время поглядывали в сторону хозяев. От них целых полтора дня ждали чего- то взрывного. И Дьердь Варга оправдал ожидания.
Что значит соединить плановую экономику с товарно-денежными отношениями? —  спросил он. Встроить в централизованную систему элементы рынка? Именно такая  модель создана в Венгрии за  20 лет реформ. Сохранить ее — значит навсегда остаться на обочине прогресса.  Этот гибрид — не план, не  рынок — прекрасная питательная среда для бюрократии. План фактически сохра- няет натуральный характер. Продолжается командное  вмешательство в ценообразование. Рынок практически не функционирует. Да и какой это рынок? Товарный, то  есть девятнадцатого века. Если мы признаём, что социализм — общество    товарного производства, такого рынка явно недостаточно. Нужен еще финансовый рынок, рынок рабочей силы, технологий, идей, не говоря уж о рынке средств производства... А от финансового рынка логично шагнуть к рынку капитала, к бирже — короче, включить механизмы, безотказно действующие в классической экономике.
Мало того. Речь вовсе не об обособленном, замкнутом в границах отдельной страны рынке, а о мировом. А он жесток. Там, где расплачиваются долларами, в течение года обновляется или модифицируется половина продукции. Замешкаешься — вытолкнут. Какая уж тут стабильность! Участие в международном разделении труда требует моментальной реакции. Кому она свойственна? Естественным образом — хозяину, только хозяину. Его не надо ни призывать, ни воспитывать, он знает: благополучие, уверенность в завтрашнем дне, профессиональное и человеческое достоинство — в деле, только в деле. Совет же предприятия на нем не хозяин. Он состоит из тех же наемных работников, отчужденных от средств производства. Вывод: переход к современному комплексному рынку предполагает изменение форм собственности. Владельцами предприятий могут стать кооператоры, и тогда, соответственно, надо говорить о кооперативной собственности. Или, допустим, акционерные общества.
Поясню: всех аспектов нового этапа венгерской экономической реформы, например, намерений постепенно свернуть «неконвертируемые» отрасли вроде металлургии и энергетики и всецело переключиться на выпуск «конвертируемой» наукоемкой продукции, я намеренно не касаюсь. Я говорю — воспользуюсь формулировкой болгарина Георги Бабурского — лишь о философии  реформы, ибо она оказалась даже не горячей, а прямо-таки раскаленной точкой дискуссии. Посылки Дьердя Варги, само собой разумеется, были восприняты неоднозначно. Акционерные общества? — вопрошали его. Смело. Останется ли при этом социалистическая собственность единой и неделимой? Вы признаете допустимым рынок рабочей силы? Но ведь тогда неизбежна какая-то безработица, а именно ее отсутствие — серьезное преимущество нашего строя перед капитализмом! Каковы же в таком случае характеристики венгерского социалистического общества?!
Не будем заниматься самообманом, отвечали Дьердь Варга и его коллега по еженедельнику «Фиделе» Йожеф Тарам. Безработица в Венгрии есть и сейчас. Временная и скрытая. Временно безработных — от 10 до 17 тысяч человек. Лишних людей на предприятиях — до 20 процентов численности. Этот люфт между фактической и эффективной занятостью — непозволительная роскошь. Отсюда структурная инфляция, дороговизна, невысокий жизненный уровень. Глубинная причина в том, что работник государственного сектора — поденщик. А акционерам-совладельцам, покупающим рабочую силу по ее цене, содержание лишних ртов невыгодно. Они объективно способствуют повышению эффективной занятости, следовательно, и повышению эффективности общественного производства. Чего тут ужасного?
Нет ничего страшного и в пересмотре представлений о собственности. Можно ли считать социалистическим предприятие, не обогащающее, а разоряющее общество? И напротив, отлучать от социализма частного агрария, когда вместе такие аграрии дают треть сельхозпродукции страны?.. При небольших масштабах производства частная или получастная собственность предпочтительнее. В крупной индустрии она не должна попадать в частные руки, но три ее формы — государственная, общественная,      кооперативной должны свободно переливаться из одной в другую.
Что до характеристик венгерского социализма... Я задаю себе этот вопрос по пять раз на дню, вздохнул Йожеф Гарам. То общество, которым можно гордиться, нам только предстоит построить. О его конкретных параметрах сейчас можно лишь гадать, но в целом это будет динамичное общество инновации, предпринимательства при гуманистической направленности.
Очертания дальнего берега пытаемся разглядеть и мы. «Социализм мы видим как строй эффективной динамичной экономики, опирающейся на лучшие достижения научно-технического прогресса и обеспечивающей наивысшую производительность труда, экономики, непосредственно подчиненной удовлетворению потребностей общества, гибко приспосабливающейся к нему. Основой такой экономики выступают разнообразные формы общественной и личной собственности, организации производства, при которой трудящиеся реально выступают как его хозяева, обеспечивается прямая связь заработка с результатами труда»,— говорил М. С. Горбачев в докладе на партконференции.
Желанный берег, видимо, один — для будапештцев и урюпинцев, жителей Констанцы и Моршанска, обитателей Гдыни и Шарьи, а вот жизнь у них пока очень и очень разная. И путь, наверное, очень разный, у всех свой собственный.
В  Венгрии  прокладывают свой путь к дальнему  берегу, но опыт  первопроходцев ценен для всех социалистических стран. Иметь в качестве   учебника развитую экономику, в которой уже испробовано то,  что  лишь  предстоит другим,— удача   редкостная.   Скольких ошибок можно избежать, сколько сил и времени сберечь! Только от ленивых и нелюбопытных отворачивается удача.
1988


ЧУЖИЕ НА ПРАЗДНИКЕ ЖИЗНИ

Через час придет такси. Через три часа "Боинг" "Люфтганзы”  нацелит тупой нос на Москву. Еще через три часа будем дома.
Последний завтрак в отеле. Марина и Люда, набрав по две тарелки снеди, украдкой смахивают в сумки сыр, колбаски, апельсины. Им стыдно. Но дома, в Москве, их ждут дети. Дети давно не ели сыра. Такого сыра, таких колбасок они не ели никогда.
Я чищу банан. Передо мной бокалы с соками - апельсиновым, манго, овощным. Через два стола от меня - шведский стол. И на нем – ананас.  Еще на столе мясо. Но мясо мне подадут в самолете - горячий, источающий ароматный пар сочный шмат. Еще на столе рыба. Я откушаю ее в поднебесье - ломтик форели, пластинку лососины. И сыр сжую. И ветчину, и заем земляникой в желе. Только ананаса в самолете не дадут. До ананасов "Люфтганза", видимо, не дотягивает.
Ананас венчает корзину фруктов. Он словно восседает на троне, завершает иерархию яблок, бананов, апельсинов, авокадо и киви. Я смотрю на него четвертый день. Мне кажется, он все тот же. За четыре дня на эту могучую аппетитную шишку никто не покусился. Так чем же дело? Можно встать. Подойти. Взять. Перенести. Разрезать. И... Но я не знаю, едят ли ананасы на завтрак. Не знаю, как посмотрит на меня официант. Не знаю, как полагается его разрезать. Я не знаю правил, обычаев, языка, этикета. Я дикарь. Мне бы селедку с газеты жрать...
Спутницы изготавливают гамбургеры. Надрезают булочку, выстилают изнутри шелом, закладывают ветчину. Они повторяют движения рук Андреа. Андреа - наш пастух. Ей лет двадцать пять, и человек она маленький - так, мельчайший винтик машины, обслуживающей гостей.     Андреа встречает, провожает, подгоняем, следит, раздает билеты, oплачивает счета, А также - сопровождает на приемы хоть к бургомистру, хоть к министру. На этих приемах  миаленькую служащую Андpea сразу выделишь на фоне господ в темных костюмах и дам в вечерних платьях. Она все в том же пиджачке с пряменькими плечиками, шнурованных ботиночках, коротких брючках. С солидной публикой она не сливается принципиально. К ее личику не приклеена дежурная улыбка. Андpea, как всегда, серьезна и абсолютно невозмутима. Дамы в бриллиатах ее не подавляют. Она ничуть не ниже них. И сядет она со своей тарелкой не на краешек стола, а между ними. А если дамы займут все места за столами, Андреа водрузит тарелку на рояль и обольет чехол соусом.
Андреа из Франкфурта-на-Майне, в Берлине недавно. Живет где-то  в восточной части, в отель является часам к восьми утра и вместе с нами идет в ресторан. Постояльцам завтрак положен /этого я тоже не знал и в первый день удовольствовался стаканом воды из-под крана/ А вот положен ли он Андреа? Наверное, нет, но и не возбранен. Как любому, зашедшему с улицы. Садись, лопай. Хватит всем. Ни официант, ни швейцар, ни портье слова не скажут. Они тебя не помнят - в отеле триста номеров. Они за тобой не следят. Ты волен есть либо не есть, спать, не спать или спать с нем угодно. Повесил на дверь табличку "Не беспокойте" и веселись. Так что по утрам ресторан открыт для всех желающих. Заваливайтесь с улицы, господа, питайтесь бесплатно.  Что же они не заваливаются?.. Андреа - другое дело. У нее трудная работа - пасти русских. Андреа имеет моральное право на завтрак в отеле "Гамбург".
Разделывая булочку с тмином, она роняет:
-Этот отель все-таки не высшего класса. По воскресеньям подают хлеб.
Мы перестаем жевать. Мы молчим.
-По воскресеньям пекарни закрыты, - объясняет Андреа. -Это вчерашний хлеб. А в отеле высшего разряда не могут позволить себе кормить  гостей несвежим хлебом. Лучше уж вообще обойтись без него.
В Берлине было восемь утра. В Москве и Санкт-Петербурге – десять. В Екатеринбурге солнце достигло зенита. В Красноярске пробило два часа пополудни... Там стояли очереди. За хлебом. Вчерашним. Позавчерашним. Если, конечно, его испекли и если что-то осталось.
Мы были в Берлине. На другой планете. В другой вселенной. Она захлебывалась в лишнем молоке, изнемогала под грудами лишнего мяса, слипалась от лишнего сахара, разгребала горы лишнего зерна. Всего этого в Германии производится на четверть больше, чем нужно. Проблема - сократить продуктивность скота и урожайность полей, добиться, чтобы скуднее доились коровы, чтобы меньше рождала земля. Но сделать хуже, оказывается, тоже не просто. Ведь земля щедра, человек работящ и смекалист. Свободный человек на свободной земле.
Эта другая планета, другая вселенная, другая жизнь пронзали  не вкусом царской еды, а царственным вкусом свободы. Очень непривычным вкусом. К первому привыкаешь быстро.

…Апиритив: водка, боровичка, бехеревка, фернет, мартини, кампари - что будем пить? Рюмочку, не больше, больше не предложат. Апиритив - для пищеваренья, отнюдь не для души, для души - потом. Официант в бабочке, с почтительным, исполненным сознанием серьезности момента лицом, переломившись в пояснице, особым манером заведя согнутую левую руку за спину, держит в правой обернутую полотенцем бyтылку, а хозяева глубокомысленно изучают наклейку и важно кивают. И вот в бокале, просящемся в руки, плещется золотистое моравское или словенское.  Можно выбрать совсем сухое - "природное", можно и то, что называют у нас полусладким, можно любое из спектра между двумя полюсами, на гран послаще, покислее… А можно заказать пиво - "Праздрой", "Будвар", "Золотой фазан"... А за окном - Злата Прага.     Несут закуску - нечто слоеное, фаршированное, комбинированное, сложно устроенное и офорьленное -кусочек того и сего, обернутое в кусочек третьего, увенчанное кусочком четвертого. Яичная раковина, салатный листочек, завиток маслица... И вот, наконец, - Его Величество "брумбарак по-старочешски". Сделано капитально. Снял слой  расплавленного сыра, добрался до подаренной ветчины, а в нее что-то вложено...что?.. сколько еще этажей? Но и "бумбарак", и пльзенское когда-нибудь кончаются, пуст бокал, покоятся в пустой тарелке вилка и нож, и в третий раз заходит за спину официант, и отчего-то перминается, не решается взять тарелку, а ведь у хозяев забрал сразу и без колебаний. Оказывается, ты положил нож с вилкой накрест, а надо параллельно. Этакая нестрашная неловкость, быстро разрешаемая хозяевами. Счастливый официант уносит прибор. А за oкном - Злата Прага.
Приносят сладкое и кофе. От сладкого, пожалуй, отобьешься, от кофе не хватает духу. Поди-ка откажись, когда его двадцать видов; по-карибски - с ромом,и взбитыми сливками, по-парижски - с ними  и с яичным ликером, по-русски - с водкой, по-ирландски - с виски, до-старокоролевски, по-венски, по... Хорошо было в Чехословакии в сентябре 89-го, за два месяца до "нежной революции"! Страна красива, уютна; народ сыт, спокоен; дороги прекрасны, поля безлюдны - унылых толп инженеров не видно, ползает вдали одинокий трактор, а все растет, убирается, доходит до стола. По случаю праздника сбора винограда в Трнаве, городке к северо-востоку от Братиславы, бурлила традиционная ежегодная ярмарка, прямо на брусчатке главной площади люди пили вино, ели кур, горланили, смеялись, пели. С одного бока развеселой площади возвышались торжественные, строгие костелы, там шла служба; с другого - светилась безукоризненная ратуша, где работал Ладислав Ганус, мэр, "пан председа", большой, спокойный, упрямый. Смеясь  глазами, мэр по секрету сообщил: его обвиняют в строительстве капитализма в отдельно взятой Трнаве, но "измы" его не волнуют, волнует покой и довольство граждан. На 70 тысяч жителей капиталистов в Трнаве насчитывалось 100 человек. Ресторатор, слесарь, маляр, каменщик... Особую опасность представляли процветающие мороженщики, их-то и мяла система, а Ладислав Ганус пытался закрыть своим широким телом. Он был понятен, этот "пан  председа". Его дело было безнадежным, сам он - близким, чуть ли не родным. Родное встречалось в Чехословакии на каждом шагу.
…Поезд, по-чешски - "влак", неторопливо влачился мимо городков, казалось, целиком накрытых красной черепицей, соседи по шестиместному европейскому купе, молодой офицер и человек в годах, похожий на советского провинициального снабженца, листали иллюстрированные журналы. Через час появились ревизоры - две девушки лет по двадцати. Их простенькие скуластые личики были каменны.
Билет от Праги до Брно я, чтобы не тратить кроны, купил за командировочные рубли в кассах "Интуриста" на Петровке, и теперь с опаской - не перепутали ли чего надменные кассирши? - протянул его девушкам. И - о, ужас! - билет им явно не понравился. Они вертели его так и сяк и обменивались какими-то нелестными замечаниями. Я вспотел. В чем дело? Я еду в обратную сторону? Этот влак минует Брно?.. Девушки  что-то строго объясняли. Что? Я вспотел еще больше. Офицер пришел на помощь. Оказывается, я сел в поезд, который шел в Брно по дуге, через Южную Чехию, а билет давал мне право ехать только по прямой... /"Брно?" - спросил я на вокзале, ткнув в отходящий через минуту поезд. "Брно, Брно", - закивали на перроне, и я вскочил в вагон. А прямой поезд отъодил пятью минутами позже!/ Что же теперь? "Будет пан платить?" Тут уж я похолодел. Деньги у меня были - 180 крон суточных И целых пять тысяч в чеках - но сколько придется выкладывать? Это что, штраф? Нет-нет, успокоил офицер, всего лишь доплата за лишние километры "дуги". 16 крон. Уф!.. С восторгом я вытащил бумажку, спрятал квитанцию и откинулся на спинку дивана.
Спустя час возник еще один ревизор – крепкий, начальственного вида мужчина, точь в точь, как ходят в наших электричках. Он въедливо изучил мой несчастный билет, квитанцию и разразился монологом. Я затравленно посмотрел на офицера. Мало того, что я сел не в тот поезд,  я сел не в тот вагон. Мне полагалось ехать во втором классе, я же нахально вперся в первый! "Будет пан платить?" И тут мне стало жалко крон, жаль позорно, по-скопидомски. Над головой в багажной сетке трясся чемодан, его предстояло наполнить. Не барин, доеду во втором. Я снял чемодан, гордо кивнул офицеру и прошествовал в соседний вагон.
Здесь плотно сидело по восемь человек в купе, торчали в коридор солдаты с бутылками пива в руках. Часа полтора простоял я рядом с  ними, пока не освободилось сидячее место. Влак, выписывающий дугу, подарил мне два лишних часа дороги до моравской возвышенности, и это было прекрасно. Лишь когда затекали ноги, я вспоминал скуластеньких девчонок-ревизоров и недоумевал - ну, почему они не взяли с меня денег за две ошибки сразу? Зачем двойной контроль? К чему столько мелких служащих? Отчего они так важны? Знакомая картина...
…Знакомая картина. Знакомая атмосфера. Знакомая психологическая среда. Знакомый менталитет. Знакомая мифология. В сентябре 1989 года слово "перестройка" не сходило с уст партийных работников. Чехи, как и мы, жили в параллельной действительности. Вздыхали: что-то сделались ленивы, плохо работаем. Ах, если бы в 68-ом удались реформы Отто Шика!.. Память о танках, грохотавших тогда по Вацлавской, в народе не умирала, время от времени появлялись там же, на Вацловской, демонстранты с плакатиками. Но мало их было - раз, два и обчелся. Да и кого они представляли? Себя, ничтожное меньшинство. Огромное большинство - народ - спало и вздрагивало во сне.
Страх - это не обязательно расширенные зрачки. Вот, скажем, чего боюсь я? Вообще-то говоря, ничего. Да ведь, собственно, не боюсь. Просто наш мир зыбок. Просто всю жизнь у меня под ногами дрожащая болотная кочка. Прошлое - изменчиво, настоящее - мистифицировано, будущее - абстрактная комбинация программ и намерений. Мало материальных предметов, мало конкретных общественных механизмов, создающих ощутимую плоть бытия.
Плоть Праги, ничего не скажешь, обильна, подробна, изощренна. Сердцевина, перекресток путей, место встречи Европы. Здесь сошлись четыре стороны света, смешались германцы, славяне, римляне, гунны. Здесь ужились католичество, протестантизм, православие. Здесь фокус христианской цивилизации, так до конца и не поборовшей язычества. Невероятный город. Он был столицей социалистической страны, и из дворцов над Влтавой, где восседала партийная власть, распространялись волна безумия. В четырехзвездочном партийном отеле «Прага» раз в полгода останавливался  лидер Организации освобождения Палестины Ясир Арафат, несколько дней пил до безумия, а на каждом углу торчали его телохранители-убийцы. В отель то и дело заглядывали коммунистические бонзы со всего света. Прага была центром мирового коммунистического, национально-освободительного и рабочего движения. Невдалеке от гостиницы виднелся купол особнячка редакции журнала "Проблемы мира и соцализма" - международного теоретического журнала коммунистов. Под этой оригинальной крышей спокойно чувствовали себя продавцы и покупатели оружия. Что ж, Прага - перекресток торговых путей...
На лужайке перед отелем лениво подбрасывают ноги жирные зайцы, хозяева вдумчиво изучают этикетку. Мы пьем за счет партии, значит, во славу партии. Наполнив бокалы природным моравским, поедая брумбараки по-чешски, паны говорят о перестройке по-чешски. Не дай мне Бог сойти с ума: реальность раздваивается. На Вацлавской площади незашитые раны от пуль, здесь - ручные зайчики. От панов исходят флюиды сумасшествия. Кто они? Мистификация. Зомби. Но именно поэтому я - дома. Советский человек в соцлагере. Эта зона, правда, выглядит слишком сытой и чистой по сравнению о базовой, раскинувшейся на одной шестой части суши. Смущает изобилие.
Изобилие?.. Я жестоко ошибался. У изобилия совсем другая аура, незнакомая. Как у свободы.

...Меня ударило, отбросило на спинку сиденья автобуса. Вспышка света. За пеленой дождя, в сумерках, на пустынной берлинской улице мелькнула и пропала витрина окраинного магазинчика. А вот и еще один. И  еще. Еще, еще, еще...Вот они встали стеной по обеим сторонам улицы. Ими заняты нижние этажи домов. Это один нескончаемый магазин - празднично освещенный, безлюдный.
Магазины пугали. Витком набитые, ломящиеся, не вмещающие товары под крышей,  так что их приходится выставлять на улицу. Навес, под ним вешалки с куртками и платьями, стеллажи с колготками и джинсами, коробки с обувью. Торчат ручками вверх из огромных картонных пеналов зонты. Берите, разглядывайте, раскрывайте. Не нравится? Не тот цвет, не та форма ручки? Пробуйте второй. Годится? Ступайте в магазин, к скучающему за кассой хозяину-продавцу. Он вам несказанно обрадуется - сегодня вы первый покупатель и, дай Бог, чтоб не последний.
Изобилие - это зевающий продавец, это один покупатель в день. Изобилие - это равнодушный потребитель. Изобилие - это свобода от хождения по магазинам. Изобилие - это агрессия товара. Да-да, товар агрессивен. Он кричит: возьми меня! О предлагает себя почти задаром. Он выплескивается на улицу, захватывает пространство, перерождает его. В конце концов я понял, что меня "ударило".  Нет, не вспышка света в сумерках, за пеленой дождя, не празднично иллюминированная витрина. Меня отбросила на спинку сиденья энергия экспансии товара. Агрессия товара противоположна агрессии покупателя. Мы живем в поле агрессивного спроса. Здесь поле обратного знака - поле агрессивного предложения. Перевернутая ситуация. И крайне неуютная. Не в психологическом и не в моральном смысле, а именно в энергетическом, полевом. Так, верно, чувствует се кошка, которую наладились гладить против шерсти.
Изобилие - это иная, более высокая энергетика жизни. Как и свобода. Она не сводится к свободе слова, передвижения, собраний; свободе ума, душ и духа. Это такая энергетическая наполненность бытия, когда варианты "да" и "нет" равноценны. Можно усиленно потреблять либо отказаться от потребления, можно самозабвенно служить обществу либо уйти во внутреннее пространство. Любой вариант осуществим, не опасен, не страшен, не поощряем, не наказуем. Дело лишь в собственном выборе.
Для нас ситуация выбора чужда. Какой там выбор, если в продаже носки исключительно красного цвета, да и за теми надо стоять три часа!.. Сделаться изгоем, подыхающим с голоду, или тупо служить системе - ничего себе выбор!.. Пересекая границу, попадаешь из низконергетического социума в высокоэнергечический. Вот в чем главная трудность, а вовсе не в ошеломляющем количестве вещей и продуктов Раньше против моей фамилии писали "СССР", в этот раз значилось - "Россия". Но что изменилось? И паспорт остался тем же - красным, молоткасто-серпастым, советским. И я был тем же человеческим суще- ством, испытывающим чисто биологический дискомфорт. В странах соцлагеря оно функционировало в благоприятной среде. В Германии попало в чужую.
…Правда, в Германии ему дважды за час пришлось переместиться из одного измерения в другое. Автобус вкатил из Западного Берлина в Восточный - и мигом исчез город для человека. Житель западной части вряд ли помнит, где находится мэрия, муниципалитет, штаб-квартира какой-нибудь партии. Улица для него - сплошной коридор магазинов, кафе, пивных, ресторанов, салонов. Улица восточной части - коридор непонятных пустых помещений с пыльными стеклами. Здесь были конторы, догадался я. После объединения их отсюда повышибали,  и культура свободы еще не взошла, она только посеяна...
"Хальт, хальт!" - завопили в автобусе, показывая в сторону Бран- денбургских ворот, и автобус величественно причалил к тротуару. А, вон оно что! Вдоль Унтер ден Линден вытянулся небольшой базарчик. "Коммунизм!" - радостно воскликнул югослав, толкнув меня в бок. "Коммунизм, коммунизм", - покивал мне бельгиец с трубкой в зубах. Они адресовались ко мне как к главному эксперту по коммунизму, а может, как к наиболее пострадавшему от него. Мы подошли. На деревяггых ящиках лежали красные шелковые знамена, значки, медали, солдатские ремни, фуражки и кроличьи шапки, последние почему-то с кокардами. Шапки слиплись под дождем и вид имели жалкий. Вокруг откровенно забавлялись. "Да это же наши значки", - приглядевшись, сказал я. "Нэ ваши, а наши", - поправили меня. Я поднял голову я увидел заросшее сивой щетиной лицо кавказской национальности. Подошел поляк: "Предлагают Калашникова. 400 марок. Через два часа привезут." Неподалеку мерзла немка с огромным полотнищем ГДР...
Мы покружили по историческому центру Берлина. Примитивные, будто коммунистическая догма, "небоскребы" душили средневековые соборы. Бетонные параллелепипеды современных дворцов напоминали казармы. Осиротевшие казармы. Парад закончен, смолк барабанный бой – кажется, навсегда. Дух милитаризма ушел, культура свободы еще не взошла, она лишь посеяна. Берлин провалился в щель между эпохами. Трещина мира прошла через его сердце. Грустно.
…Прежде на вопрос "зачем ездить за границу? " я отвечал: чтобы посмотреть на себя со стороны. Это всегда полезно: сравнить, подметить чужой опыт, чтобы потом его перенять. Учиться, учиться, учиться! Но "мы ленивы и нелеюбопытны", еще Пушкин понял. Ради преодоления унынья и лени, ради пробуждения здоровой любознательности я копил в толстых блокнотах опыт. Я чувствовал себя разведчиком, проникающим на неосвоенную территорию. Может быть, даже государевым оком. Вобщем, был я советским человеком, озабоченным судьбой страны. В Венгрии интересовался тамошней моделью социализма, и когда Миклош Немет, секретарь ЦК ВСРН, ставший впоследствии премьер-министром, а затем ушедший со сцены вместе с партией, говорил о материальном изобилии как цели прогресса общества, мне, признаюсь, это нравилось не очень. В Чехословакии я изучал организацию труда инженеров.Чехословацкая перестройка карикатурно повторяла нашу, несуразности просто лезли глаза, я их фиксировал, чтобы немедленно рассказать дома, успеть исправить.
Теперь я не ощущаю себя государственным человеком. И слава Богу. За спиной нет больше того государства, которое хотя и ненавидели, но боялись и потому относились к его представителям с должным почтением. Теперь я просто человек. Я сам по себе. А опыт? Что опыт... Мир самоценен. Обидно прожить, не постояв на Карловом мосту в Праге, не выпив кружку в баварской пивной, не надкусив диковинного плода из Индонезии. Мир состоит из этих данностей. По существу, он состоит только из них. Спасибо, Господи, что открыл мне дорогу сюда. Ну, а опыт... Что опыт? Был опыт ГДР. Кому он нынче нужен? Опыт нельзя навязывать, его можно только приобрести, пройдя весь путь до ко конца, пусть спрессовав века в десятилетия. Хочет ли пройти его моя страна - новая, непонятная, возрождающаяся, рождающаяся, перерождающаяся?.. Не знаю. И ей самой сие пока неведомо.
… В Берлин мы приехали на ежегодную "Зеленую неделю". Вообразите двадцать двухэтажных залов размером с Манеж, и вы получите представление о масштабе этой грандиозной выставки-ярмарки всего того, что может родить и подарить человеку земля, и всего того, во что может превратить ее плоды человек. Тут тысячи видов овощей, злаков, фруктов, сортов рыбы и мяса, кушаний и напитков, цветов и целебных трав.
-Как вы себя здесь чувствуете? - спрашивает Рвдигер Койнекке, первый секретарь, референт по сельскому хозяйству германского посольства в Москве.
-Я чувствую себя здесь плохо, - сердито отвечаю я.
Мы идем по французскому павильону. В импровизированных кафе, прямо у стоек из бутылок в человеческий рост разливают шампанское и бургундское, краснорожие зазывалы хватают за рукав. Увернешься - подмигнут, щелкнут по горлу, засмеются. Р-развеселая жизнь!
- Правильно. Вы должны чувствовать здесь себя плохо, - медленно подбирая русские слова, говорит Койнекке.
Галльские безумства на него не действуют. Он серьезен и исполнен значимости предстоящего события. Мы спешим на встречу с госсекретарем по продовольствию, селсьскому и лесному хозяйству Вальтером Киттелем. Встречу устроил Койнекке. Поездку в Берлин тоже устроил он.
Спасибо, Рюдигер. Я чувствую себя здесь плохо. Так и должно быть. Сейчас вечер, а плохо мне с утра. Без денег. Без языка. В дурацком пальто на овчине, в теплых ботинках. С двумя Людмилиными сумками в руках. Она в каракулевой шубе, стоящей в Германии десятки тысяч, но лицо, лицо!.. Нас выдают лица - накрепко сжаты зубы. Нас выдает походка - мы приволакиваем ноги. Нас выдают фигуры - понурые, согбенные. Сумки с проспектами. И эти роскошные шубы, в которых мы преем.
"Айн бир," - говорю я, протягивая три марки. "Нох драй," - говорит продавец. "Варум?" Вон же написано: кружка - три марки. Он объясняет. Я обалдело кручу головой. "Инглиш?..Франкиш?.." Найн, руссиш.  "Руссиш?! Га-га-га!" Он ржет не обидно, не нагло - так смеются в предельном изумленнии: братцы, не может быть! "Руссиш! Дружба, друж-ба! Драй маркен глас, ферштеен? Лизинг." А!..Три марки в залог за бокал. С возвратом. На, дорогой, возьми. И пива, скорее!
Я    взмок в овчине. У тебя чудесное пиво и  превосходный бокал. Он стоит трех марок. Я взмок от стыда. Потому что моя страна одарила стол человечества только водкой. "Столичной", "Московской"… "Петровской"... какой там еще? И черной икрой, но это уже нее заслуга. Икра густо намазана на кусочки немецкого хлеба, водка в богемском хрустале. От имени фирмы "Союзплодимпорт" этими радостями торгует фирма "Симэкс". Ни России как таковой, ни хотя бы бывшего Союза среди 60 стран - участниц выставки нет. И никогда не было.
Госсекретарь Вальтер Киттель ждет нас за столиком в кафе. Один, без свиты. Сегодня от так же демократичен, как вчера, но более официален. Вчера, на интернациональной журналисткой пирушке, шутил и целовал ручки дамам. Наши вопросы ему передали заранее. Мы хотели бы поговорить о перспективах сотрудничества. Россия - на пороге европейского дома. Она одергивает пиджачок, тщательно вытирает ноги о коврик, тянется к кнопке звонка... И - что?
Господин Вальтер Киттель кивает. Он хвалит наши вопросы и начинает говорить о Германии, черпая цифры и факты из разложенных на столе бумаг. Он рисует картину немецкого "социального капитализма" - продуманную до мелочей, эшелонированную систему гарантий, не позволяющих человеку пропасть ни при каких обстоятельствах, если только он сам не приложит к сему титанических усилий.
Аграрная политика европейского Сообщества, говорит господин Киттель, характеризуется двумя моментами: перепроизводством и дороговизной. Но снизить цены на продукты нельзя. Во-первых, всем производителям и покупателям сельхозпродукции, живущим в странах ЕЭС, обеспечена единая цена: первым - закупочная, вторым - продажная, всем 340 миллионам граждан сообщества предоставлены равные условия на продовольственном рынке. Во-вторых, понизить цены - значит погубить крестьянина. Остается сокращать производство. Понуждая к этому фермеров. Экономически.  Например, платя им за уменьшение посевных площадей. За снижение продуктивности скота. Как можно меньше производить - вот проблема!
А тут еще проблемы бывшей ГДР…Здесь и раньше-то получали свинины, молока и пшеницы больше, чем расходовали, и потому вводить социалистические земли в аграрную политику ЕЭC было трудно и дорого. Новые фермеры получили большие пособия и льготные кредиты - сотни тысяч марок на десятки лет. А ведь новые фермеры ни самой ФРГ, ни Европейскому Сообществу не нужны. Правда, в сельском хозяйстве восточной части было много лишних рук. Сейчас из 860 тысяч человек осталось всего 300 тысяч. И ничего! Земли не запустели. Предприятия не развалились. Они по-прежнему называются кооперативами, но это уже не элементы государственной структуры, это другие кооперативы, где крестьяне - владельцы наделов, настоящие собственники. Почти настоящие - ведь сорок лет социализма сказались на их психологии, на их трудолюбии... В целом же политика федерального правительства в отношении восточных земель вы- жидательная. Что, однако, не распространяется на содействие в строительстве там перерабатывающих предприятий. С первичным сельхозпроизводством в ГДР обстояло неплохо. Плохо - со вторичным: хранением, переработкой, транспортировкой.
У вас в России те же проблемы, сказал гоподин Киттель. Ну, слава Богу!   К волнующей теме сотрудничества он подбирался час. Не нанести удара он не мог, но сделал все, чтобы его смягчить. И наконец решил - пора. И нанес: прямая продовольственная помощь исключается, кормить вас немцы не намерены. Кормить себя вы будете сами. Разве это вам не по силам? Разве это не логично, не естественно? В странах ЕЭС 340 миллионов едоков, угодий – 135 миллионов гектаров. В России земли больше, ртов меньше. В Советском Союзе с его 600 миллионами  гектаров жило 260 миллионов.
Но! - сказал Вальтер Киттель. Немцы готовы советовать. Содействовать - знаниями, технологиями. Учить за свой счет ваших фермеров. Даже кредиты давать. При одном условии. Если российские крестьяне станут собственниками. Ибо кредит обеспечивается только собственностью.
Два часа тому назад те же слова я сказал министру сельского хозяйства и продовольствия России Виктору Хлыстуну.  Мы сошлись не приеме по случаю открытия выставки. Заметил ли он нашу водку в немецком розливе или неглупые хозяева постарались провести его стороной? Заметил, заметил, ответствовал министр, пригубив шампанского. Поморщился: "Задешево продают..." Так почему же... "Цена упала. В два с лишним раза. И вообще, что прикажете делать?" - пошел в атаку министр. Он и не слыхивал о "Зеленой неделе". Он узнал о ней две  недели назад, получив приглашение из Бонна от коллеги Игнаца Кихле. И за день успел договориться об участии России в следующих ярмарках. Но что туда везти? Водка - это, конечно, наша национальная гордость, но предъявлять человечеству только водку уже как-то неловко. Лен, изделия из льна, сказал Виктор Николаевич. Если удастся возродить льноводство. За год, да... Меда, дерево, изделия народных промыслов. Ну что ж, понятно. Опять пенька да деготь - как триста лет назад. Больше, выходит, гордиться нечем.
А что вы хотите? - раздраженно спросил министр. Он был агрессивен. Изобилие - тяжкое испытание, и Хлыстун потерял зоркость. Попал в объятия улыбчивых коллег из Австрии, Голландии, Канады, федеральных земельФРГ, функционеров крестьянских союзов, бизнесменов из десятков фирм. И - "почувствовал большой интерес к нашим делам". Чем он вызван? Ну, как - чем? Россия - громадный потенциальный рынок. При одном условии, возразил я. При земельной реформе. Поговорите с любезными бизнесменами в приватной обстановке, и они подтвердят, что признают единственную серьезную гарантию сотрудничества - частную собственность на землю.
-Да не сгущайте вы краски! - обиделся Виктор Николаевич. - Поймите: труднейшее уже позади: к мысли о неизбежности реформы пришли наивернейшие адепты колхозного строя. А что дальше? Постепенные преобразования. Умеренность и аккуратность.
Слово "колхоз" в центре Западного Берлина звучало явно неуместно, а от умеренной программы правительства веяло потусторонним, для меня, но не для российского министра Хлыстуна. Впрочем, я его понимал. На "Зеленой неделе" отступают вдаль, подергиваются идиллической дамкой  муторные проблемы советских колхозов. Не веришь, что где-то на планете голодают. Голод кажется противоестественным, изобилие - нормой. Ведь земля так щедра, а человек так работящ и смекалист. Свободный человек на свободной земле. Хватит твердить - как работаем, так и живем, а работаем плохо. Это корыстная ложь. Не в нерадивости или пьянстве дело. Дело в рабской системе. "Ах, Киса, мы чужие на этом празднике жизни…" И мы с министром были чужими на этом всесветном празднике жизни. Хозяева пировали за ломящимися столами, мы потерянно бродили меж рядов. Даже нашей водкой задешево торговали другие.
Я министра Хлыстуна понимал. А боннский министр Кихле - нет. Да, Кихле затребовал у экспертов оценку российской программы и досконально ее изучил; да, Кихле два часа выпытышал у Хлыстуна подробности; да, Кихле сказал: колхозы разгонять сейчас глупо. Федеральный министр тщился понять, с кем предстоит иметь дело. Но, если бы не дипломатический этикет, Кихле заявил бы Хлыстуну прямо: сотрудничество свободного человека с рабом невозможно. Без обиняков, как заявил мне Киттель. Как - на правах солагерника - сказал Хлыстуну я. Как - по праву солагерника бывшего, а также давнего знакомого - втолковывал мне Островский.

…Борис Островский обосновался в Западном Берлине десять лет назад. В Москве он был врачом-психиатром - так, мельчайшим винтиком в скрипучих колесах здравоохранения. Теперь, спустя десять лет, он автор нескольких подробнейших справочников по медицинским услугам, методикам, оборудованию. Вместе с немцем Георгом Мерсоном Островский консультирует по всему миру фирмы, испытывающие финансовые или юридические затруднения. Вместе они разработали так называемую лизинговую модель инвестиций в российскую экономику, вместе организовали общество для налаживания контактов между германским и советским бизнесом. Островский и Мерсон - предприниматели средней, даже очень и очень средней руки. Люди они обеспеченные, но отнюдь не богатые. Их фирма не входит в первую сотню немецких фирм, и в первую тысячу не входит, и вряд ли - в первый миллион. Потому что частных фирм  в ФРГ два с половиной миллиона.  И все же  за десять лет эмиграции Островский успел сделать поразительно много. А Мерсон? Он доктор права, доктор философии. Он основатель двух предприятий. Он говорит по-русски так же легко, как по-испански и по-английски. Он был советником экономических реформ в Боливии, Бразилии, Аргентине.
Сколько вы работаете, господа? Если надо, по 16-18 часов в сутки. Но это же добровольная каторга! Почему?! Это образ жизни, способ существования. Столько работать принято. Бизнесмен работает гораздо больше наемника. Есть обязательства перед клиентами, перед партнерами... У бизнесмена - строгий кодекс поведения. Он подобен гроссмейстеру: ведет партию грамотно, выигрывает честно. Деньги?.. О, это не главное. Это лишь то, что дает независимость - от обстоятельств, от людей, от государства. То, что дает нужное число степеней свободы, а свобода - это возможность максимальной самореали- зации... Значит, свобода - это возможность работать сутками, господа? Конечно. Благополучные люди в процветающих странах трудятся по 18 часов, именно так создается богатство.
"Я вас не понимаю", - искренне недоумевает Мерсон. Перед угрозой разрухи вам полагается работать круглосуточно. Так почему же народ устремляется не в поля и в цеха, а в магазины, чтобы сметать с прилавков прошлогоднюю пыль? Зачем сановные ходоки вымаливают кредиты по всему свету? Чтобы затем швырнуть их в черную пасть самоедской экономики? Кто устанавливает цены? Они изумляют не числом нулей, а идиотизмом... "Я вас не понимаю!" - повторяет Мерсон. Берлин становится неспокойным местом. Нагрянули безжалостные рэкитиры советской выделки. Толпы эмигрантов желают посредничать в продаже самолетов и леса, которых в природе меньше, чем посредников. Из бывшего Союза в Европу ползет сумасшествие... Не верьте министрам - бизнес не их стезя, их обещания тут немногого стоят. Верьте предпринимателям. Так вот, из двух с половиной миллионов немецких фирм абсолютное большинство не желает иметь  с русскими никаких отношений. Кое-кто уже рискнул. И сгорел. И об этом раструбили газеты. Сотрудничество с вами - не просто деловой риск, это прямая опасность.
Вот она на вечерней Курфюрстенштрасе, эта зараза советской выделки. Наперсточники. Очень похожие на торговцев медалями с Унтер дер Линден. Там я ошибся - они вовсе не "кавказской национальности". Они без национальности,. В Праге говорили про коммерсанттов-поляков: "расползлись, как вши, по всей Европе..." Теперь европейскими вшами стали эти продавцы счастья. Вот он ползает на корточках над одеяльцем, брошенным на асфальт, двигает свои желе-зки, визжит: "Дамен унд херрен! Битте! Битте! Айн, цвай, драй!" Двое партнеров, стоящих в светлом круге витрины, густо матерятся. Редкие дамы и господа смеются. Ползающий по подстилке человечек неимоверно смешон. Возможно, он отвратителен. Но - не опасен.
Уж не преувеличил ли господин Мерсон? В Берлине совсем не опасно, Я сворачивал в притемненные  боковые улицы, петлял по кварталам. Тихо. Пусто. Пивная на углу. Изнутри пробивается мирный гул голосов. "Навес автосалона - ночуют без охраны "Тойоты", "Мерседесы". Я углублялся в многоэтажные соты супермаркетов. Между торговыми залами здесь спрятаны бары, кафе, кинотеатры. Двери магазинов запираются в семь вечера, злачные заведения открыты до утра. В этом тесном зальчике - всего одна стойка - бережно цедят в тяжелые кружки темное пиво. По соседству просторно, прохладно, куры на вертеле, парочка за высоченными бокалами в углу. Здесь под грохот рока тусуется причудливо подстриженный молодняк, сдабривая джусом беспричинную радость бытия.   Через пару шагов лакомятся пирожными старушки,  дальше можно, взбодрившись ямайским ромом, взбадриваться порнографическими журналами... Какие-то бесконечные, неправдоподобно  разнообразные катакомбы. И - ни намека на тревогу. Вот что-то мощно рокочет в подземелье. Спускаюсь. Из двери валит дым. Огромный ирландский паб. Тысяча мест, тысяча спин, тысяча лиц, тысяча горланящих глоток, тысяча горячих сигарет… Я балансирую на пороге - хочу войти и почему-то не могу, словно не пускает внутрь бдительный дух праздника. Мы боремся, он напирает и вышибает меня вон.
Мозги я промываю наверху, за стойкой у проворных итальянцев. "Битте, сеньор, данке, сеньор." Ну, хорошо... Ну захожу я в паб. Как обыкновенный свободный человек. И ничего не происходит. Ведь ничегошеньки мне здесь не угрожает. Свобода - это безопасность. "Битте, данке". Немцы подчеркнуто доброжелательны, доброжелательность возведена у них в принцип. "Это выгодно", - объяснял один московский мудрец, поколесивший по планете. Допустим. Иногда. На открытии "Зеленой недели", например. Господи, как аплодировали там всем ораторам подряд, как внимали каждому слову - будто откровению. Примем это за необходимую взаимную вежливость бизнесменов. Но чем выгодна доброжелательность в  берлинской Комической опере?
Давали "Богему" Пуччини. Состав был хорош, однако зрительный зал - лучше. Такой публики видеть еще не приходилось. Такой бескорыстно щедрой публики. Она взрывалась овациями после каждой арии, она десять минут не давала упасть занавесу. Она поднимала певцов на высоту великих актеров. Уже не для себя - да завтрашних зрителей. Сегодняшние об этом, конечно, не думали. Они действовали автоматически, как представители высокоэнергетического социума. А он духоподъемен. Он всегда работает на повышение - мастерства, культуры отношений, качества жизни. Если даже в каком-то случае доброжелательность  не приносит индивиду непосредственной выгоды, она выгодна обществу, поскольку тянет его в гору, делает его со-обществом. Пять тысяч человек в Международном конгресс-центре, пять сотен в театре слились воедино. И это - в свободном, то есть, атомарном социуме, социуме-не-стаде, где дистанция между личностями нормальна и необходима! Почему? Да потому, что человеческие атомы, оказывается, стремятся соединиться в молекулы. Не слипнуться в бесформенный ком толпы, а выстроиться в осмысленные цепочки. Что за сила должна связывать звенья? Доброжелательность.
Тот парень, взявший с меня залог за бокал, - ведь он ко мне достучался, добился понимания. Настырность продавца, вцепившегося в покупателя? Ладно, пусть. Он получил с меня три марки. Но та толстушка с кудряшками, что вручила проспект своей гостиницы, не получила ни пфеннинга. Она и не рассчитывала на пфеннинги. Ни сейчас, ни в будущем. Просто дарила глянцевую книжечку  и говорила. Что? Я хлопал глазами, она говорила. Она улыбалась и говорила, говорила, говорила... И  произошло чудо! Я  стал ее понимать. Не слова, не речь. Я понял смысл сообщения. Она - хозяйка отеля, "крестьянского дома" на Везере. Есть парк, есть бассейн. Недорого. Мило. Пейзажи очень красивы. Милости просим!   "Найн, - сказал я, - руссиш. Москва." О, как она возрадовалась! Пожалуйста, напишите ваш адрес. Моя соседка знает немного русский, я расскажу ей, что встретила в Берлине  мужчину из России!
"Владельцы и управляющие: Адольф и Хильде Дикмайер", прочел я в проспекте. Данке, фрау Хильде. Чем потчуете гостей? Пряничные домики. Комната с цветами. Комната с камином. Счастливые карапузы на изумрудной лужайке. Довольные бюргеры перед камином. Блаженствуют.  Никуда не спешат. По всей Европе сидят перед каминами в комнатах с цветами благополучные люди и никуда не спешат.

...Воскресенье. В Берлине - восемь утра. В Санкт-Петербурге и Москве бьет десять. В Екатеринбурге солнце в зените. За ресторанным столиком в Берлине маленький человек Андреа морщит носик на вчерашнюю булочку. По всей Ешропе - от Атлантики до советской границы - кушают утренний кофе. И никуда не спешат, и ничего не боятся. На всем огромном пространстве от советской границы до Урала томятся очереди. За хлебом. Вчерашним, позавчерашним - какой будет. Там очень спешат - схватить. Там очень боятся - не хватит.
Но не пора ли спешить и нам? Как бы не опоздать на самолет. Это очень страшно - без языка, без денег, с визой, которая кончается завтра.
…"Боинг" выпускает шасси, нацеливается тупым носом на посадочную полосу Шереметьева. И тут вдруг смертельно бледнеет Марина. Где таможенная декларация?! Тихонько подвывая, перетряхивает пакеты и  сумки - раз, другой, третий.  Безрезультатно. Бумажка отыскивается в карманчике шубы.
-Пока пронесло, пока пронесло, - причитает помертвевшая Людмила.
-Валюта есть? - скучно спрашивает таможенник.
-Нет! - радостно докладываем мы.
-Ну, проходите. Нет, это не нужно, - он отстраняет декларацию.
- Раньше их проверяли, - обиженно замечает Марина.
- Ну, а теперь не проверяем. Проходите!
- В город надо?
Оглядываюсь: лицо без национальности. Их здесь целая стая. От них тянет кислятиной и холодком опасности.
- В город, говорю, надо? - повторяет человечек, потроша глазами наши сумки.
-Нет, мне не надо в город, - будто идиот, отвечаю я, но он и сам теряет к нам интерес.
Его с каким-то чмоканьем всасывает стая. Мы словно голые под ее прицелом - три разобщенных человеческих атома.
Мы - дома.
1993