ЦЕХ  ЗАДОРНЫЙ

«ЭТО ВРЕМЯ ТРУДНОВАТО ДЛЯ ПЕРА...»

Задачи публицистики на современном этапе

Газеты пестрят разоблачениями» Сняли того-то, исключили из партии того-то, отправили в колонию того-то… Этот, оказывается, двадцать лет подремывал в высоком кресле, тот без шума соорудил себе розовый дворец из казенного мрамора, третий оброс холуями, грабившими целую республику, да и сам не брезговал ворованным...
Апрельский пленум ЦК 1985 года, а потом и ХХУII съезд КПСС нанесли серию мощных ударов по пряничным домикам парадного благосостояния, и журналисты с упоением копаются в развалинах.  "Жареных" фактов хоть отбавляй, в каждом номере каждой газеты сенсационный "гвоздь" - наркомания, проституция, приписки или хищения в особо крупных размерах, липа в статистических отчетах  , расхлябанность, уносящая сотни жизней или грозящая такими последствиями, что страшно додумать до конца...Пир гласности. Во имя чего? Мотив ясен, термин придуман: во имя работы самоочищения.
"Конечно, гласность - дело нелегкое, что говорить; разоблачения последнего времени ложатся на душу порой невыносимым грузом, читатели это уже  ощущают, уже слышно постанывание: может быть, нам всего этого лучше бы и не знать? Малодушие, в общем-то, понятное. Но в том-то и дело, что нам надо знать, необходимо, это первое условие работы самоочищения, которая всегда болезненна и тут уж ничего поделать нельзя", - пишет в Литературной газете" Ольга Чайковская, формулируя тем самым и свое понимание сегодняшних задач публицистики.
Итак, знание - условие, средство. Самоочищение - цель. Попробуем доказать этот тезис.
Итак, надо и необходимо знать. Это я понимаю. Но спрашиваю себя: хочу ли я знать о том, что и впрямь ложится на душу невыносимым грузом? Нет. Не всегда. Только булгаковский Иешуа полагал, что правду говорить легко и приятно. Нет, не легко, не приятно. А очень часто еще и опасно. Против разгула гласности протестует сидящее в нас чистоплюйство  - кому охота по доброй воле копошиться в зловонной помойке, когда по телевизору дают чувствительную историю про благородную любовь? Протестует инстинкт самосохранения - ложиться на амбразуру охотников мало. Превратиться из так или иначе, но устроенного, положительного отца семейства в гонимого правдолюбца, потерять работу и зарплату, обивать пороги судов и редакций, истощить семью, схлопотать инфаркт и, не добившись справедливости, возненавидеть весь белый свет и сойти до срока в могилу? Увольте. "Думай, как хочешь, но лги, как все". Принцип безопасности, выведенный Герценом для прошлого века, имеет глубокие корни в российской почве, а потому цветет и поныне.
Я спрашиваю себя: много ли пользы в правде? Кому и когда объясненные ошибки предков помешали наделать собственных? Правда о фашизме  известна. Казалось бы, нет и не должно быть ему места на земле. А его очажки тлеют, готовые заполыхать… Видишь по телевизору антифашистскую демонстрацию в каком-нибудь уютном немецком городке: идут степенные бюргеры с лозунгами и транспарантами, коляски детские перед собой толкают, говорят в микрофон что-то протестующее, - но ни страсти, ни ненависти, ни тревоги. Протест сытых, благополучных, равнодушных. Зато в залах, мимо которых тащится сонная процессия, бушуют страсти. Там поднимают сжатые кулаки, там горланят воинственные песни времен былого могущества. Их, мечтающее о новых Освенцимах, тоже показывает нам телеэкран. Те же молодчики, словно выпрыгнувшие из хроник тридцатых годов, словно составленные из стальных пружин и шарниров… Те же, да не те. Мы видели, как беспощадно, как профессионально разгоняли они почтенную публику с транспарантами. У мордоворотов из "гитлерюгенда" не было такой школы. У нынешних сердца еще гуще обросли шерстью, а в их логовах, будьте уверены, стоят  лучшие компьютеры.
"На ошибках учатся". Если бы!..XX съезд КПСС честно сказал народу о горьких уроках эпохи культа. Это был, употребляя сегодняшнюю политическую терминологию, урок правды. Скольких "великих" и "непогрешимых" прославляли ми после этого урока?
Еще в середине 60-х годов стало ясно, что экономический и хозяйственный механизм, сформировавшийся в довоенное десятилетие  и  с тех пор остававшийся неизменным, устарел, что наша экономика, как говорится, подошла к краю, что на принципах эпохи индустриализации дальше не уедешь... "Или - или. Экономика страны оказалась перед альтернативой. Либо мы действительно переведем гигантское хозяйство на путь интенсификации, то есть начнем выпускать намного больше продукции при многократно меньшем, чем сейчас, приросте всех видов ресурсов, включая энергию, сырье, кадры, либо пойдет на спад экономический потенциал государства и жизненный уровень советского народа. Последнее немыслимо, недопустимо. Вот и оказывается, что выбора-то нет. Остается интенсификация. О ней приняты важные документы партии. Это программный вопрос современной экономической политики. Предстоит дело, по масштабам равное индустриализации." Когда написал эти слова публицист Александр Левиков? В 65-ом? Нет, в 86-ом...
На ошибках, увы, не учатся ни целые народы, ни отдельные их представители. Школу жизни, от первого звонка до последнего, каждый из нас проходит заново. Чужой опыт бесполезен, учат лишь собственные синяки и шишки. Чужое прошлое для нас  в лучшем случае любопытно, но мертво.
Чтобы оно ожило, я должен сделать его своим. Понять, что это прошлое не чье-то, не историческое, а мое собственное. Что факты последних двадцати лет - это факты моей личной биографии.  Что непосильный груз этих двух десятилетий - это груз мое памяти. В ней-то мне и предстоит навести порядок. Мне. Самому. Работу самоочищения я должно проделать сам, в себе, для себя.
"Если ты выстрелишь в прошлое из пистолета, будущее выстрелит в тебя из пушки", - так говорит в книге Расула Гамзатова дагестанский мудрец Абуталиб. Жизнь не разъять на праведную и неправедную части. Она едина. И память едина. Призыв к самоочищению -  не призыв ли это облегчить память? А человек без этой непосильной ноши - айтматовский манкурт. Так что тяжела ноша, а сбросишь -   превратишься в воздушный шарик. Нет, ничего не выкинешь с корабля современности. Все - мое. Руку поднимал, помалкивал да посмеивался, да в обед быстренько «поллитру давил» с коллегами, а потом в премиальных ведомостях расписывался - не кто-то другой, хотя, конечно, и другой тоже, но это утешение слабое... И захочешь забыть, да не забудется.
Так что ничего в памяти своей, в душе не расчистишь, только, дай Бог, расставить по ячейкам удастся, по полочкам разложить. По принципу: стыдно вспоминать или не очень. Здесь вот соврал, смолчал, стерпел, плюнул, приспособился. А тут, пожалуй, выглядишь порядочным. А тут и вовсе молодец - взбесился и попер напролом, не слушая предостережений доброжелателей, и ничего, обошлось - и цел, и есть за что себя уважать, и пользы общественной добился. Не великой, но все-таки. Исповедовать теорию малой, а вернее, микроскопической пользы, утешаться, что капля камень точит, что добро не исчезает бесследно, а накапливается в ноосфере, противостоя разрушительному злу, не подличать, не карабкаться по головам, не растопыривать локти - что иное тебе оставалось?..
А ведь и такое хранится в нашей памяти, что не ложится в ячейку, не занимает своего места на полке...
На целину я опоздал, ни на какую великую сибирскую стройку не попал, вписался в скучную колею "школа - институт", и потом, когда жизнь засбоила, жалел, что не хлебнул в положенное время вдосталь романтики созидания, не маршировал под комсомольскими знаменами... Ныне же думаю: палаточные городки таежных десантов, единственной прелестью и единственным достоинст- вом которых была романтика в неограниченном количестве, - какие люди в них жили и   выросли? Не те ли, подвиги которых воспеты в романе А. Проханова «Место действия»? "Оранжевые толстолобые "магирусы" в дизельных реактивных дымах мчали, груженные грунтом. Бульдозеры торили обочины, сметая мелколесье. Экскаваторы рвали лед..." "Магирусами", экскаваторами, бульдозерами, которые, как сказано на другой странице романа, рвут  грунт "железными бивнями", готовые пройти "через всю Сибирь", управляли романтики, так душевно певшие возле палаток под гитару. Это они "рвали" и "сметали"... И в конце концов "разорвали" и "смели", и прошли пол-Сибири, а что построили?
Чего больше - добра или зла - принесла Сибири, скажем, гигантская и фантастически дорогая Братская ГЭС, целиком зависящая от капризов природы, работающая на полную мощность лишь в периоды паводков, но, по прямому свидетельству писателя Валентина Распутина, утопившая вековые угодья, с которых кормился целый край, непоправимо искалечившая его лицо и климат? Поехав однажды зимой в Усолье-Сибирское, лежащее чуть севернее Иркутска, я приготовился к звездному и сухому морозу, а попал в туман и слякоть, которые там теперь совсем не редкость...
Освоение целины - шаг действительно необходимый или же непродуманный, скоропалительный, сделанный в угоду наполеоновским замашкам нескольких лиц, которые, решая за всех нас, ничего не желали слушать и которым никто не мог возразить? Обживая голую степь, голодали, замерзали, гибли люди, показывали образцы стойкости, мужества, верности идее. Тридцать лет спустя появилась книга, в которой казахстанский десант приказано было навеки считать всенародным подвигом, но пашня, появившаяся на месте тысячелетних пастбищ, дала более чем скромные урожаи, уничтожила степное овцеводство, рикошетом ударила российскому Нечерноземью.  Жестокие ветра уносили распаханную степь, рыжие пыльные бури засыпали неуютные поселки целинников, а под Смоленском, Вологдой, Калугой, Рязанью ветшали и пустели деревни, зарастали обихоженные поколениями поля и покосы...
Как сейчас вижу калужский хуторок Гамзюки в каких-то  150 километрах от Москвы, тетю Нюшу, одну из четырех бабок, застрявших в здешних палестинах, и сына ее Женьку, шоферившего в ближнем городишечке Мятлеве... Ревя, проваливаясь по кабину в промоины, врывается в хутор женькин лесовоз, осаживавает  у родного крыльца. Тетя Нюша, с рассвета пьяненькая, ковыляет на распухших ногах к машине. "Привез, сынок?" Женька молча смотрит на мать, плюет себе под ноги, прыгает в кабину, и лесовоз ревя, ныряя в колдобины, выносится из деревушки. "Куда?" "В Пелагеино". Значит, в сельпо, за водкой. Машину бьет на ухабах, проносятся мимо черные срубы соседнего хутора, совсем безлюдного, в сентябрьских полях ни души - ни людской, ни коровьей, ни овечьей... Женька длинно и безнадежно матерится, а потом замолкает, бросает руль, раскорячивает руки: "А? Целина! Что, нет?! Целина за околицей!" - и дико хохочет...
Для эпопеи с Братской ГЭС, для целинного подвига, для ударничества передовой ткачихи, перевыполняющей две годовые нормы по выпуску ткани, оседающей на складах /пример А. Левикова/ в нашей памяти пока нет закрепленных ячеек. Это явления зыбкие, не получившие четкой общественной оценки. Строители Братской ГЭС,  покорители целины, передовики, пополняющие запасы неликвидов, будут отстаивать их безусловную ценность, причем по вполне уважительной причине: они честно трудились, и не их вина, что работа по каким-то подлым законам сплошь и рядом превращается в антиработу, что надраенные до блеска медали оборачиваются тусклой тыльной стороной. Горько, невозможно признать, что песня твоей молодости, что дело твоей жизни, если и не вредно, то сомнительно или бесполезно... Самоочищение, повторим, личное дело каждого, как ни призывай самоочищаться обязательно и поголовно, как ни убеждай в его необходимости. Одни захотят очищаться, а другие и нет. И очень часто по причинам куда более низкого свойства, нежели у первопроходцев, объективно честных, но обманутых корыстным лозунгом и направленных по неверному пути.
Этим другим самоочищение нежелательно, потому что противоречит личному интересу. "Знаете, сколько стоит каюта-люкс для недельного путешествия вдоль советского Черноморского побережья на советском же лайнере? Больше тысячи рублей... Кто-то для кого-то установил цену», - пишет Виталий Коротич. И далее: "Не раз я, к примеру, думал о том, что государственно наладив производство ювелирных украшений, стоимость которых исчисляется в десятках тысяч, и выставив их для продажи в ювелирных лавках, мы вроде бы официально смиренно признаем, что имеется в стране круг людей, которым выгодно хранить излишки не на сберкнижке, где они так или иначе учитываются, а в виде блестящих компактных цацок про черный день."
Да, мы как бы "официально смиренно признаем" неясность ориентиров, размытость берегов общественного сознания, туманный нравственный климат в обществе. "Официально смиренно" миримся с мутной водой. Выхватываем из нее рыбину и кричим: "Ага, попалась!" Хорошо, если попадается шука. Но чаще-то нам достается раздобревший на ворованном планктоне карась. Еще один, еще... Уже наловили сто бочек карасей, а щуки притаились в тине.
Если объявить самоочищение целью, а знание средством,  не сведется ли гласность к добыванию, называнию, нанизыванию фактов, с которыми можно считаться или нет в зависимости от того, выгодно это тебе или невыгодно? А знание - это не нагромождение непережеванных сведений. Знание внедряется в общественный  обиход наперекор интересам и вопреки сопротивлению тех, кому оно мешает. Правда, для этого оно должно быть полным, объективным, доступным каждому.
Нет, я не собираюсь отрицать важность самоочищения, точнее, того процесса, который назван этим,  возможно, и не вполне удачным словом. Однако это всего лишь ближняя цель. Расчищают затем,  чтобы строить, так что дальняя цель, настоящая, главная - строительство, созидание. А нам не только строить, нам, как сейчас признано, одновременно перестраивать надо. Что и как строить, а равно - перестраивать? Необходимо знать. Где архитектурных излишеств нагородили, где крышу забыли, где фундамент не подвели, где лестницы без ступенек, почему иные стены получились без окон, будто нарочно планировалась духота, а другие словно состоят из одних распахнутых форточек и ничего не удерживают. Необходимо знать. Необходимо!
Дорога публицистики в перестройке - это тяжкий путь познания. Нет, публицист, будучи профессиональным дилетантом, сам не может профессионально объяснить и оценить все аспекты и последствия уничтожения тысячелетних казахстанских степей или изменения лица Сибири вследствие строительства каскада гидроэлектростанций. Но публицист может подтолкнуть к этой оценке специалистов. Вернее, публицистика должна способствовать созданию такой общественной атмосферы, когда потребность в полном, объективном, доступном каждому знании станет первейшей общественной потребностью. Что для этого требуется? Казалось бы, немногое: умение ставить точные вопросы.
Но - любопытнейшая вещь - знание, даже в точных науках, оказывается неразрывно спаянным с нравственностью. Перебирая старые записи, наткнулся на цитату из Германа Гессе: «Достаточно немногим поколениям проявить беспринципность в духовной сфере, как это сразу нанесет чувствительный урон практике, все реже станут встречаться подлинное мастерство и сознание ответственности среди интеллектуальных профессий, в том числе и технических, так что пестование духа должно быть прямой обязанностью государства…» Переписал с наслаждением. Хотя сказано до войны, снова сказано будто бы про нас. Г. Гессе писал это, кода беспринципность и расхлябанность открывали двери фашизму.
Рассказанная Сергеем Залыгиным история раздувания и крушения "проекта века" /"Поворот", "Новый мир", Л, I987/ - по сути, столь же печальное свидетельство убогого профессионального уровня и безобразной безответственности  ученых, проектировщиков, строителей… "Трусом назовем мы того, кто уклоняется от трудов, жертв и опасностей, выпавших на долю его народа. Но трусом и предателем вдвойне будет тот, кто изменит принципам духовной жизни ради материальных интересов, кто, например, согласится  предоставить власть имущим, сколько будет дважды два... Когда в борьбе интересов и лозунгов истине грозит опасность так же подвергнуться обесценению, извращению и насилию, как и личности, как языку, как искусству... наш единственный долг - противиться этому и спасать истину, вернее, стремление к истине, как наивысший символ веры. Если ученый с трибуны, с кафедры или в книгах сознательно говорит неправду, сознательно поддерживает ложь и фальсификацию, он не только погрешает против органических законов бытия, он, вопреки всякой видимости и злобе дня, и народу своему приносит не пользу, а тяжкий вред, отравляя ему воздух и землю, пишу и питье, отравляя мышление и чувство справедливости и помогая всем злым и враждебным силам, которые грозят ему уничтожением".  Это тоже Герман Гессе, и тоже словно о нас.
Пестование духа, поддержание стремления к истине - не вернее ли именно так определить главную задачу публицистики сегодня?.. Ибо если жива жажда истины, то бодрствуют ум и душа, а когда они не спят, процесс добывания и накопления знаний идет подспудно и неостановимо, периодически давая всплески - острейше мысли, приводящие к новым теориям и подходам, к новой картине бытия.
Ну, а если разум и совесть спят, как спали в большинстве наших   соотечественников двадцать последних лет? Тогда, очевидно, их надо будить. "Что такое публицистика? Существует много определений, и каждое по-своему правильно. Главное для меня такое: публицистика призвана будить общественную мысль". Это определение Анатолия Аграновского полностью справедливо и сего дня.
Но мысль зажигается лишь от мысли. А в тех «жареных гвоздях»,  тех упоительных разоблачениях, которыми нынче пестрят газеты, увы, подчас больше сенсационности, чем мысли. Сенсация же не будит, а будоражит. Будит - мудрость. Сенсация криклива, мудрость убедительна. Только откуда же взять публицисту мудрость и глубину, если они еще не пришли к нему естественным путем, как итог прожитых лет? Или и вправду придется согласиться с Юрием Черниченко - "молодых публицистов не бывает"? Не согласиться, нравится нам это или не нравится, по-видимому, нельзя. И все же есть шанс и у молодых.
Отсутствие чувства своего времени не лучше, чем жадная погоня за сиюминутными разоблачениями. Что же такое "чувство времени"? Наверно, способность органично, без внутреннего умственного и психологического сопротивления усвоить его доминантные идеи, настроения, потребности. Кто на это способен? Вероятно, только тот, в чьей плоти и крови, сознании, привычках, образе жизни отмирающие идеи, настроения, потребности не пустили глубинных корней... Мучительную историю, рождения новой физической картины мира недаром назвали "драмой идей". Соглашаясь с возможностью скачкообразного перехода электрона в атоме с одной орбиты на другую, патриархи классической физики так и не смогли примириться с тем, что нельзя узнать траекторию и вычислить время этого перехода, что они не существуют принципиально, что есть квантованные состояния электрона, а промежуточных нет.,. Среди патриархов оказался даже Эйнштейн, труды которого и подготовили революцию в физике. Чтобы квантовал теория стала общепринятой, должно было придти поколение ученых, в головах которых просто не возникал и не мог возникнуть вопрос о траектории. Им не мешали стереотипы традиционного сознания.
Не то ли происходит и в обществе? Факты полнейшей аполитичности, распространения наркомании, засилья потребительской психологии; легальные примеры частной трудовой деятельности; провозглашенные на последнем Пленуме ЦК принципы демократизации вплоть до выборности начальников, что грозит уничтожить «священное понятие номенклатуры»; дискуссия о товарно-денежных отношениях; непривычный тон в международной политике; кинофильм "Покаяние" - все это может казаться ошибкой, очередным чудовищным, но не в ту сторону, зигзагом, наваждением… Есть ли опасность того, что перестройка захлебнется? Конечно, и о ней открыто говорится. Об этой опасности свидетельствует сама постановка вопроса о грозящей перестройке опасности. Значит, общественное сознание допускает вероятность возврата к старым формам. Мы, подобно физикам прошлого, хотим во что бы то ни стало увидеть траекторию перехода…
Публицистом перестройки станет тот, на кого не давит груз догм, страхов и воспоминаний о кровавых ошибках, кто приемлет наше сегодняшнее общество во всей совокупности его проявлений, приемлет как данность, как формацию, подлежащую изучению, объяснению и переделке, А потому изучать общество - еще одна важная задача современной публицистики. Больше, собственно, изучать его некому.
1987-1989


НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ПОТОМУ, ЧТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ НИКОГДА   

Уже не в первый раз Анатолию Стреляному выпадает как бы завершать очередную тему, до него во всех подробностях, со всех сторон рассмотренную публицистикой.
В очерке "Приход и расход /социализм мысли против "социализма чувства"/", напечатанном в шестой книжке "Знамени" за 1986 год, названной многими читателями и критиками лучшей публицистической работой года /и это при нынешнем-то многоцветье и богатстве публицистики!/, он поставил точку (хотя, понятно, только журналистскую) в давнем споре "кавалеристов" и "купцов", иначе - "нетоварников" и "товарников". Первые - сторонники жесткой, сверхзацентрализованной, камандно-бюрократической   экономики, "административной системы", как пошло потом с легкой руки профессора Гавриила Попова. Вторые - поборники социалистического рынка, развития товарно-денежных отношений, деидеологизации экономики, ухода государства /как бюрократической силы, машины подавления/ из хозяйственной жизни.     Впрочем, если честно, спора на равных между "кавалеристами" и "купцами" до 1985  года никогда не было и быть не могло. "Кавалеристы" оправдывали существующую систему, полностью отвечающую их представлениям и идеалам, и пользовались покровительством системы. Им было легко.  "Купцы", которых то и дело пытались представить чуть ли не врагами социализма, атаковали систему слева, причем, наскакивали на нее вынужденно по-кавалеристски. Намерения провести экономическую реформу на "купцовских" началах, высказанные на самом верхнем уровне в 1985 году, обеспечили доселе разрозненным атакам поддержку тяжелой артиллерии и сплотили ряды наступающих. На страницах журналов и газет "нетоварников" стали добивать организованно, бесповоротно и быстро. Точку, как поминалось, поставил Стреляный.
Поскольку в экономике действуют объективные законы, писал он, государственная власть не может являться чудодейственной силой, благие пожелания плановиков, превращаемые в приказы низам, не могут творить все из ничего. Никакое "начальство" не может заменить рынок, потребителя, расписав, что почем должно продаваться в подведомственном ему государстве. Но чиновник искренне верит, что спасает страну от разброда. Его сознание насквозь утопично. А бюрократическая утопия - это такой проект лучшего устройства общества, осуществить который надеются бюрократическими способами.  А это, в свою очередь,   приказы,   циркуляры, инструкции, указания, которые спускаются сверху вниз, от вышестоящих к нижестоящим, из конторы в контору. Это ставка не на интерес, а на послушание. Бюрократические утопии неосуществимы, но попытки осуществления возможны. Они редко бывают комичны и безобидны, чаще - мучительны и  разорительны.
Попытка осуществить такую бюрократическую утопию показана в новом очерке Стреляного "Последний романтик", напечатанном в № 11 журнала «Дружба народов» за 1988 год.
Последний романтик - это Хрущев.  Публицист, разумеется, пишет о нем /несомненно знание материала, очерк сделан крепкой рукой мастера/, и Никита Сергеевич предстает перед нами как интересный человек с любопытными черточками, как личность сильная, неординарная, А еще - и это, на мой взгляд, главное, - как автор и режиссер "крупнейшей советской хозяйственно-политической драмы середины века. " Хрущев  - шутка ли! – бросает вызов Америке: "Мы вступили в соревнование с самой богатой страной капиталистического мира... Нам надо крепко поработать ...Мы должны..."
Это драма хозяйственно-политического соревнования системы,  стоящей на внеэкономическом принуждении к труду /сталинский и послесталинский феодализм/,  с системой, построенной по непреложным экономическим законам и естественным образом использующей их. Драма состязания неэкономического, несвободного, по сути, феодального человека с человеком экономическим, свободным, демократическим.
Хрущев смотрел в будущее с привычным оптимизмом. "В соревновании с Америкой, товарищи, нет сомнения, что победа будет за нами. Потому что наше хозяйство построено на основе учения, созданного Марксом и Лениным, развивается без буржуев, без помещиков, без эксплуатации человека человеком. Хозяйство самое разумное, самое рациональное, самое правильное".
Победа была не за нами. Несмотря на учение. Теперь-то понятно всем /а грамотным людям было понятно еще тогда/, что исход соперничества был предрешен. Поражение подневольного, дармового труда обернулось и личным поражением Хрущева. Почему же при своем таланте, уме, живости, страстности он не оказался не то что настоящим реформатором, а просто трезвым политиком, одним из этих грамотных?.. А ведь близко, почти вплотную подходил к трезвости.
"Он не мог обманывать себя, - пишет Стреляный, - До тех пор, пока его страна производит мяса в три раза меньше, чем США, Хрущев не мог быть спокойным за авторитет социализма в мире. Он смотрел в корень. При всей своей мечтательности он ни на секунду не упускал все той же беспощадной сути дела:
достоинство и преимущество социализма может быть доказано не просто отсутствием эксплуатации и безработицы, а только coчетанием этого отсутствия с присутствием доброго куска мяса. У него, рабочего-революционера, не было другого выхода. Ведь если возможности не безграничны, если чуда не произойдет, будет провалено дело строительства. Мир и сами советские люди убедятся, что тот строй - лучше, и все происшедшее у нас будут считать недоразумением."
А  вот слова самого Хрущева:"Если мы не обеспечим своему народу более высокий жизненный уровень, чем в развитых капиталистических странах, то, спрашивается,   какие же мы коммунисты? Ведь коммунизм - это не что-то такое занебесное. Мы же не попы, которые говорят, что рай земной - это временная жизнь, а рай небесный - вечен, и его, мол, надо заработать муками на земле. Мы уничтожили буржуазию не только для того, чтобы взять власть, но и перестроить хозяйство, обеспечить самый высокий уровень жизни своего народа".
Итак, почему Хрущев стал тем, кем стал, хотя    потенциально мог вырасти в фигуру гораздо более крупную, значение которой  для страны было бы велико и неоценимо? Почему остался в памяти народа полуфольклорно-полуанекдотическим "Никитой"?
Может быть, дело в серости, неотесанности? Не без этого, отмечает Стреляный, интеллигентности, серьезной образованности Хрущеву явно не хватало. Но "джентльменский набор" был при нем. В "писание" заглядывал постоянно, сверялся, а если   намечалось, мучило расхождение со скрижалями, приглашал "псаломщиков" - "редактора с академиком", сам теорию не обогащал, не лез в заповедную область. И "все главное про те порядки, про те стимулы и способы он знал и понимал..." Случалось, вручая орден за первое место по удоям, сам же вдруг охлаждал пыл победителей:" Возьмите финнов, датчан, голландцев. Они такие удои получают давно, и орденов им за это не дают". Нет, не в неотесанности главное...
Авантюризм, волюнтаризм, субъективизм? Чего, действительно, стоят многочисленные хрущевские разделения, слияния, преобразования и ветвления контор, Совнархозы, гонения на приусадебные хозяйства, сселения деревень, целина, кукуруза в Заполярье - список странных, скоропалительных, судорожных каких-то мер можно продолжать до бесконечности!.. Но ведь задумывалось во благо -Хрущев искренне верил в полезность этих начинаний,  искренне хотел народу  добра, или даже счастья- на свой манер. Да и принималось на "ура", под гром аплодисментов, где бы Хрущев ни выступал, а выступал он много, всю страну исколесил. "Хрущев, я считаю, был руководителем большого масштаба, исключительно решительным и  волевым, искренне хотел изменить нашу жизнь к лучшему, - приводит Стреляный мнение верного помощника Хрущева Шевченко, - но беда была в том, что все старались ему угождать."
И уж так угождали, что читать страшно и мерзко: "Начиная с пятьдесят девятого, отчасти с пятьдесят восьмого, а особенно в шестидесятом, обкомовцы и райкомовцы вели себя в колхозах и совхозах, как чужестранцы, которым приказано было оставить после себя выжженную землю. Хватали и гнали на бойни все, что могло передвигаться на четырех ногах: стельных коров и супоросных свиней, телят и поросят, которым бы еще расти и расти. У колхозников скупалось на столь памятных народу и самим Хрущевым проклятых сталинских добровольно-принудительных началах все, что имело кости, независимо от того, что на костях, и тоже отправлялось в счет выполнения обязательств. Ожили времена феодального разбоя: одна область промышляла на территории другой".
Это не было ни вредительством, ни поголовным выражением сугубого шкурного интереса. Как ни дико, это было проявлением революционного романтизма, пафоса свершений, великих исторических преобразований. В нереальные сроки, вопреки расчетам экономистов, наперекор здравому смыслу, наконец, догнать и перегнать Америку - это совсем не авантюра, это грандиозная цель, поставленная вождем перед народом. "Воля и труд человека дивные дивы творят! Все по силам человеку, все он может при должном знании, умении, рвении, организованности и руководстве.  Философы лишь объяснили мир, наша задача - перестроить его", -невесело иронизирует Стреляный.
Вот и у Хрущева в "его энергичной вере было что-то древнее, простодушное и величественное", подмечает автор. И делает важный вывод: Хрущев не был авантюристом, в нем бродили дрожжи революционной романтики при насквозь - "от и до" - утопическом сознании, которому "ничто так не чуждо...как мысль о существовании не подвластных ему ограничений на устройство рая на земле."
Хрущев, напоминает публицист, "был из команды, которую Сталин набирал и воспитывал специально для уничтожения нэпа и строительства лагерно-казарменного социализма." А ведь социализм этого толка и есть чистый утопический социализм. "У нас в условиях социалистического хозяйствования действуют иные законы, применяются иные методы... Наши колхозы организуют свое производство на совершенно другой основе." У нас "каждый трудится в интересах всех, а все - в интересах каждого..."  «У  нас другой строй, другая система. Она построена на том, чтобы люди  помогали друг другу, учились..." Все
Принципиальные,  основополагающие высказывания Хрущева - в том же духе. Ничего конкретного, ничего созидательного, зато хорошо чувствуется энергия отрицания.Закономерно:  любимая идея лагерного, утопического социализма – идея  принуждения, насилия. Она воплощается в примитивном коллективизме, то есть - в колхозах, руководимых циркулярами из контор.
Вот характернейший эпизод. "В разгар своей титанической работы по внедрению квадратно-гнездового сева кукурузы Хрущев вспоминал, как в 1951  году, будучи секретарем МК, заставлял Дугина, председателя колхоза в Раменском районе, сажать квадратами картофель. Дело было в поле, шел дождь со снегом, колхозницы смотрели  на него хмуро, "начал шутить, никакого ответа", но все-таки посадили квадратами, с тех пор и пошло: собирали по 4-5 тонн с гектара, стали собирать по 15... Что может быть уродливее и безнадежнее этой картины: Хрущев возле черного лимузина, поливаемый дождем и осыпаемый снегом, убеждает какого-то Дугина с его хмурыми людьми сажать картошку не так, а этак? Брежнев тоже вспоминал, как он где-тo что-то внедрял. Нет такого начальника - ни большого, ни малого, - который где-то не внедрил что-то нужное, полезное, но чего можно ждать от устоев, при которых толстому городскому начальнику квадраты, да и сам колхоз нужнее, чем жителям села? Чем ближе человек к земле, тем меньше у него прав на продукт земли  и своего труда. Чем дальше человек от земли, тем больше у него прав на продукт земли  и чужого труда. А называется - на базе общественной собственности, в общенародных интересах, по единому, опять же, будь он неладен, плану…"
Значит, противоречие - в самих устоях? Конечно. Причем, неразрешимое. Тут одно из двух: либо сохранять устои, тогда остается надеяться лишь "на чудо, на скачки, на штурмы, на армейские порядки и армейский напор", либо... Либо признавать виноватой систему, отказываться  от нее.   Пойти на второе Хрущев - правоверный коммунист, истый партиец, убежденный коллективист, возмужавший в атмосфере борьбы с уклонами и оппозициями - не мог. Смириться с неэффективностью системы он тоже не мог. И  пришпоривал ее изо всех сил, всеми способами. Потому что "вера его была твердая: единица- нуль, коллектив  - все". Критически посмотреть на систему значило повернуться к внутренней политике и в упор взглянуть   на партию. Этого он тоже не мог, хотя отчетливо сознавал, что врут-то больше всего секретари обкомов-горкомов... Оставалось считать, что в "писании" все сказано, все намечено, надо только суметь точно воплотить "Он чувствовал себя не строителем, не переустроителем, а дисциплинированным, сознательным эксплуатационником, начальником персонала на готовой единой фабрике..." Ну,   а не тот    персонал - сменим. Найдем хороших людей, но не затем, чтоб хозяйствовать, а чтоб руководить массами. И менял, менял, менял... Пока  не сменили его самого.
Поражение в "крупнейшей советской хозяйственно-политической драме середины века" было, вне всякого сомнения, поражением устоев - "устоев" в хрущевском, утопическом понимании. Беда не в том, что у руля правильной системы стояли "кавалеристы", беда в том, что у штурвала не удержались   бы и "купцы". Система либо отбросила бы их, либо - постепенно, незаметно -превратила в "кавалеристов". Система казарменного, бюрократического, утопического социализма обречена. Она не может быть потому, что просто не может быть - вот вывод  публициста, вот его очередная весомая точка... Ну, а что же дальше? Пока неведомо. Может быть, "будет причудливая, нелепая, невиданная, чисто российская смесь... и сквозь эту мешанину медленно, незаметно будет прибиваться наш истинный, на роду нам написанный вариант, а какой он - кто ж его ...знает?"
Так заканчивает очерк Анатолий Стреляный, Однако точка в публицистике не ставится  навечно. Публицистика, да позволится мне сказать так, - литература быстрого реагирования. Жизнь течет, и на временной оси точка сдвигается, превращается в многоточие. Вот  и последняя точка Стреляного уже начала двоиться, а  то и троиться...
Напрашивается продолжение. Подумаем: да, Хрущев проиграл вместе с системой - кто, как не он, ее олицетворял?., Но одновременно он проиграл самой системе, ибо в какой-то мере не только не олицетворял ее, но даже активно противостоял. Сложенная Сталиным из простых, взаимозаменяемых кирпичиков, чрезвычайно прочная и устойчивая "божественная пирамида" должна в идеале и на вершине иметь такой же кирпичик, разве чуть побольше, самый важный, самый идеальный винт, но все-таки - винт. Сам Сталин таким винтом не был, и, видимо, система рано или поздно освободилась бы от него. Не был винтом и Хрущев - он был лидером, личностью. А  уж тут - кто кого: или лидер ломает систему, или система- лидера. Именно так "купцы" и превращаются в "кавалеристов". Брежнев - тот на роль винта подходил прекрасно, Черненко - совсем уж гениально... А дальше? А дальше - по Стреляному: кто ж его знает? Вдруг не перевелись еще романтики?..
1988