КОПЬЕ ПРОГРЕССА

 

КУДА ЛЕТЕТЬ КОПЬЮ ПРОГРЕССА


I
Декабрь 1989 года. Второй Съезд народных депутатов СССР. Премьер-министр, предлагая правительственную программу оздоровления экономики, констатирует "отсталый технический уровень производственного потенциала во многих отраслях" и "хроническую невосприимчивость народного хозяйства к научно-техническому прогрессу".
Тезис об отсталости иллюстрирует депутат Фильшин. В Сибири, говорит он, только пять процентов оборудования обрабатывающей и три-четыре  - горнодобывающей промышленности условно соответствует мировому уровню. А в целом по стране с ним можно с натяжкой сопоставить всего десятую часть разработок.
Пример невосприимчивости приводит депутат Горынин. Удалось, говорит он, сделать фильтры, уменьшающие вредные выхлопы двигателей, без платиновых добавок, ценой по 100 рублей, тогда как за рубежом, с платиной, они идут по 200-250 долларов. Поставив их только на выпускаемые в стране автомобили, можно было бы очистить воздух городов, сберечь 20 тонн платины и сэкономить свыше полутора, миллиардов рублей в год. Но заказчика на фильтры как не было, так и нет. И, судя по всему, в ближайшие годы не будет. Потому что, итожит академик, ясной картины развития научно-технического прогресса в тринадцатой пятилетке правительство не представило.
Вывод Съезда: мы серьезно отстаем не только от ведущих капиталистических, но и от многих социалистических государств; А это, как замечает депутат Хабибуллин, "ставит под сомнение жизнеспособность нашего строя. Пребывать в таком состоянии - это значит каждый год, каждый месяц, каждый день утрачивать ценности социализма".
Бог с ними, с этими непонятными ценностями. Идеологические потери можно пережить. Хуже, что при хронической технологической немощи действительно каждый год, каждый месяц, каждый день утрачиваются ценности истинные и невосполнимые:  физическое и духовное здоровье народа, природа родной земли, вековая культура. Хуже, что нельзя  жить в пригодных для человека домах, есть чистую пищу, удобно одеваться, путешествовать куда душе угодно и отдыхать где вздумается. Хуже, что высыхают моря, превращаются в сточные канавы реки, вымирают деревни, приходят в упадок города...
Но об идеологизации НТП мы еще успеем поговорить. Сначала вслушаемся в немногие конструктивные предложения депутатов. В сердцевине они совпадают: восприимчивость народного хозяйства к новшествам появится лишь при экономических методах управления НТП, ускорение НТП напрямую связано с оздоровлением экономики, технологический прогресс неотъемлем от экономической реформы. А поскольку цель реформы, как известно, переход к современному рынку, постольку эффективными регуляторами прогресса могут быть только рыночные регуляторы. Это доказывает опыт развитых стран, где об ускорении НТП никто специально не заботится. Новации органически усваиваются промышленностью, входят в плоть производства.
И все?... Дискуссия дала на редкость тривиальный результат. Гора родила мышь. В экономических вопросах Съезд не продвинулся, да и не мог продвинуться вперед ни на шаг. Потому что все слова давно сказаны, потому что дело за выбором: либо признавать законы экономики как науки, свободной от идеологической и политической конъюнктуры, либо - догматы политэкономии социализма. Увы, народные депутаты всласть пожевали политэкономическую жвачку. Не удивительно, ей вскормлены поколения, которые, будучи самыми оголтелыми, самими непримиримыми материалистами, построили самую идеалистическую хозяйственную систему в мире.
Все так, и однако ж... "Рынок" нынче - магическое слово. Стоит произнести его, и оппонент, боясь прослыть реакционером, сконфуженно умолкает. Рынок - козырный туз, убийственный аргумент, после которого вроде бы ничего не остается, как ставить точку. Но я-то помню лето 85-го, эйфорию начала перестройки. Пять лет прошло, а семимильных шагов прогресса что-то     не видно? Кто даст гарантию, что рынок обует его в сапоги-скороходы?..
Итак, очевидно, что без рыночных катализаторов НТП не врастить в ткань экономики. Но ясно и то, что, отторгая новации, экономика не перейдет к современному рынку, ибо современный рынок есть прежде всего рынок наукоемкой продукции. Так как же понимать НТП - как цель работы рынка или как средство его создания? Формула "цель - всемерное ускорение НТП", - общее место десятков официальных документов. Формула "цель - ускорение социально-экономического развития страны на базе достижений НТП",-  столь же общее место. Чем выступает здесь технологический прогресс - целью или средством? Непонятно... Путаница проистекает из привычки к бездумным лозунговым формулировками В действительности научно-технический прогресс не конечная цель и не голое средство, он одновременно и средство, и цель, диалектическое единство того и другого, как, кстати сказать, и вся человеческая культура.
Будучи органическим элементом культуры, "второй природы", НТП формирует ее "железную", машинную, индустриальную часть. В этом плане он тоже двойствен. Индустрия, промышленность, поглощающая природные ресурсы планеты и загрязняющая ее отходами, - условие существования, самого выживания человека и в то же время - его проклятье. Проклятье Чернобыля. Проклятье Арала. Цена прогресса подчас бывает непомерно высока, и доверие к науке, к технике резко пошло на убыль. На многолюдных митингах требуют запрещения атомной энергетики. Люди боятся конца света. Даже самые просвещенные готовы жить при лучине...
Академик Б. Раушенбах обобщил главные возражения противников научно-технического прогресса. Вчерне они таковы. НТП ведет к разрушению планетной среды, и Земля скоро окажется непригодной для жизни." Он превращает медицину в свою противоположность, так как химические лекарства, исцеляя одни недуги, порождают другие, лечить которые становится все труднее. Прогресс ведет к деформации самой человеческой души - растет стандартизация жизни, нивелировка личности... "Нависшая над людьми опасность стала теперь столь грозной и реальной, - пишет академик, - что порой место разумной осторожности занимает иное, неконструктивное чувство - панический страх, выливающийся иной раз в бездумное отрицание прогрессивности самого прогресса".
Все это, разумеется, более чем серьезно, но тоже давно знакомо. Еще Маркс писал, что наука не существует в сознании рабочего, а воздействует на него как чуждая ему сила, что не рабочий управляет движением машин, а, наоборот, его деятельность определяется и регулируется машинами.   Торжество бездушных механизмов не могло не вызывать ненависти. Луддиты крушили станки.  С поры их бунтов прошло два века. Сегодня станками управляет компьютер, машина, освободившая рабочего от рабского подчинения машине. Человек восставал против прогресса, тот шел  своей дорогой. Технологический прогресс неостановим. Ведь он, повторю, часть культуры, "второй природы", создавать которую - первая потребность и, в сущности, единственное занятие человека.
Луддитские настроения ошибочны и преходящи, но - и с этим тоже  необходимо считаться - отнюдь не противоестественны. В кризисные моменты развития культура или ее элементы могут восприниматься как проклятье (Чернобыль, Арал!) и вызывать реакцию разрушения. Кризисным моментом был капиталистический промышленный переворот конца восемнадцатого века. Кризис переживает сегодня наша страна. Мы ощупью ищем новый путь. Каким-то новым, другим путем должен пойти и научно-технический прогресс. Сам по себе он нейтрален, он, по выражению Б. Раушенбаха, подобно сказочному тяни-толкаю, готов идти в обе стороны. Выбор направления - дело всадника, так что, садясь в седло, полезно знать об оврагах и ухабах на дороге.
II.
Совсем уж. неожиданные буераки встретились на этой дороге летом позапрошлого года. ФРГ и Италии, где прошли передвижные выставки "Советская наука и технология". Их целью было показать на Западе, продвинуть на внешний рынок отечественные идеи, которые не могут быть внедрены в стране собственными силами, но являются безусловно перспективными для совместного освоения с зарубежными партнерами. Коротко говоря, мозги наши - деньги иностранные
Нам важно было, конечно, подороже продать мозги. И выставки произвели в ФРГ и Италии сумасшедший эффект. Газеты писали: "Впервые технологии Горбачева едут на Запад", "Впервые Советы не покупают, а продают "ноу-хау"... По половине представленных разработок подписаны протоколы о намерениях, достигнута договоренность о создании совместных предприятий, заключены кооперированные контракты, продано три десятка "ноу-хау". Каталоги выставок пошли бродить по свету, и два месяца спустя обнаружились заинтересованные японские фирмы.
Отчетные  цифры у нас всегда радостные, сказал я работникам Государственного комитета по науке и технике, возившим выставки на Запад, Их добывают профессионально. У нас даже профессия такая есть - рисовать светлое будущее. Вот эти-то профессионалы и путешествуют по Апеннинам и берегам Рейна, А я, допустим, директор где-нибудь… ну, в Моршанске. И у меня в подвале двое кулибиных год колдовали над какой-то штуковиной. И я их не трогал. И через год они приходят и говорят: мы всех переплюнули, ничего подобного у фирмачей нет и быть не может, узнавайте адрес мирового рынка! Что мне делать?
В точку, согласились ребята из ГКНТ. Генераторы идей, кулибины да черепановы, обитают в основном в подвалах, а не в головных НИИ и КБ. Половина из них затюкана, обижена научными сановниками и экспертами-ортодоксами. Открой границы - могут рвануть за рубеж, хотя никуда-то они не хотят. Увезут. Соблазнят - условиями, возможностью работать без оглядки, а больше кулибиным ничего и не нужно. Коммерческая сторона дела их не интересует.
Да, эта сторона для наших Кулибиных оказалась гораздо сложнее технической. При всем несомненном общем успехе выставок в ФРГ и Италии там были и неудачи. Причем, незапланированные  и оттого вдвойне обидные.
Скажите, заинтересует вас революционная технология, дающая пятикратный рост производительности труда? У вас, скорее всего, загорятся глаза. А вот у фирмачей глаза почему-то не загорались. Им пятикратный рост не к чему. В будущем, возможно, понадобится, а сейчас - нет, несвоевременно. Потому что бешеный скачок производительности поставит фирму перед трудными проблемами, которые, к тому же, начнут разбегаться, словно крути на воде: снизится социальная защищенность работников, часть из них придется увольнять, нарушится хитрое равновесие рынка... Западных предпринимателей частенько оставляет равнодушным то, от чего у нас, советских, мороз по коже. "Самое - самое" (производительное, быстродействующее, надежное, большое) их занимает мало. В их понимании научно-технический прогресс должен приносить  те конкретные плоды, в которых сегодня нуждается потребитель. А раз "самое-самое" среднестатистическому, массовому, обезличенному потребителю сегодня не интересно, не интересует оно и производителя.
Bo что же готов вкладывать деньги Запад? В фундаментальные исследования человека, в медицину - новые лекарства, оборудование, инструменты, средства диагностики. В производство химически и биологически чистой пищи. В экологию, то есть, в "чистые" производственные процессы на основе биотехнологий. В микроэлектронику, без которой невозможна электронизация и компьютеризация  повседневной жизни, производства и быта.
Итак, выручка от продажи отечественных мозгов оказалась меньшей, чем рассчитывали. Что ж, отличный повод подумать о новом пути развития НТП в стране, а заодно по-новому взглянуть на прочные стереотипы вроде того, будто научно-технический прогресс - ключ к соревнованию двух систем.
Пожалуй, нет клише распространеннее и устойчивее этого. Либо мы оседлаем технологическую революцию, либо нас начнут теснить другие государства, но это совершенно невозможно, когда речь идет о могуществе страны, о ее международном влиянии, -так писал уже в "эпоху нового мышления" один известный публицист. И предостерегал: состязание - экономическое, военное, культурно-информационное - между разными социально-экономическими системами идет - и в самой жесткой форме, и в самом стремительном ритме, и чтобы выиграть это состязание, нужно быстро, очень быстро двигаться вперед.
Когда так заботятся о могуществе державы, спорить неловко. Но, первое, технологический прогресс основан на объективно-научном знании, которое порывает с идеологией, потому что принципиально не соотносится ни с чьими субъективными представлениями, хотениями "увеличить", "повысить", "ускорить". И - второе - идеологизация НТП попросту очень опасна. Она уже привела ко многим бедам. Ведь "самое-самое" (производительное, мощное, протяженное) создавалось обычно с единственной настоящей целью - доказать преимущества социализма. Сталинское индустриальное строительство "гигантов" было особенно бесчеловечным. Да и хрущевско-брежневские "стройки века" были не гуманнее, разве что возводили их не рабы-заключенные, а одураченные энтузиасты. "Самое-самое" служит не нуждам людей, а амбициям политиков, расчетливо эксплуатирующих слепоту мифологического сознания. Отстаивая непорочность строя, они козыряют выдающимися достижениями советской науки и техники - космической системой "Энергия"-"Буран" или самолетом "Мрия". Что и говорить, идеологическая грузоподъемность этих машин выдающаяся. И потому мне, например, более серьезными достижениями кажутся те "тихие" технологии, которые заинтересовали фирмачей, а в их лице и избалованных потребителей на выставках в ФРГ и Италии.
Идеологические тормоза технологического прогресса до сих пор не отпущены. И дело не только в корысти одних и страшном невежестве других. Для предпринимателя-собственника НТП - оружие в конкурентной борьбе. У нас самым сильным собственником является государство. Оно тоже руководствуется конкуренцией - внешнеполитической.
Кто управляет прогрессом в экономиках рыночного типа? Потребитель. Как? Субсидируя разработки своими деньгами. Вкладывая сбережения в акции фирмы, он, конечно рискует, ведь фирма может прогореть. Так, кстати, частенько и случается. Опыт США показывает, что до рынка доходит в последнем счете десятая часть новаций. У нас прогрессом управляет чиновник, делит бюджетные средства. Он печется об интересах государства. Я говорю это здесь без малейшей иронии - чиновник, трясясь над народной копейкой, выполняет свои прямые обязанности. К нему на прием пробиваются двое кулибиных и обещают нечто фантастическое. Своим рублем чиновник, пожалуй, рискнул бы, а общим - нет, сразу не может. Он выжидает, прикидывает. В конце концов верх берет осторожность. Кулибиным отказывают. За ориентир берется известная зарубежная техника. Правда, она выброшена на рынок лет 10 тому назад. Еще через 10 лет специально построенный завод начинает выпускать отечественные машины, которые безнадежно устарели и заведомо хуже аналогов. Опоздание в 20 лет для нас обычно.
А что же наш потребитель? А он в условиях тотального монополизма производителя и тотального дефицита лопает что дают, и говорит спасибо. Он лишен естественного права голосовать рублем. Он не знает, куда его вложить. Совмином СССР одобрены 14 Государственных научно-технических программ, отражающих приоритеты советской науки и техники на ближайшие годы. Боюсь, что большинство тех, кому и предназначается продукция НТП, имеет о программах представление крайне смутное. Боюсь, что потребитель не сможет влиять на их выполнение. Боюсь даже, что он попросту в них не заинтересован. А ведь программы потребуют гигантских капитальных затрат - оттуда же, из госбюджета. За них будут драться исполнители. Значит, именно они, а не потребители олицетворяют общественную потребность. Значит, разработчики-исполнители становятся монополистами, консервируют собственный уровень, накапливают и воспроизводят отставание. Нелепость? Конечно...
Нынешняя схема государственного управления технологическим прогрессом ведет в тупик - вот очевидный вывод. Банкротство экономик административного типа в сфере НТП несомненно.
Прогресс - это ведь, собственно, сама жизнь, а настоящая жизнь дышит вольно. Жизнь - стихия, свободный поиск, и чем больше простор для творчества, тем больше вероятность прорыва. И вот, допустим, прорыв осуществлен. Вот  тут-то - и не раньше!- включается государство, подпитывает работу средствами и людьми, расширяет брешь, не дает сойтись краям. Всей своей мощью государство развивает успех...
Где он сегодня возможен? Ну, прежде всего - в движении по горизонтали. Как-то повелось считать, что прогресс - это восхождение вертикальное, по схеме "паровоз - тепловоз - электровоз", где следующая машина имеет не просто более сильный и экономичный двигатель, но и качественно иной, более высокого научного и технического уровня. Но что мешает стремиться к совершенству по горизонтали? Электровоз можно делать все экономичнее, легче, прочнее, быстроходнее, мощнее... Кстати сказать, горизонтальный прогресс отлично сочетается с вожделенной рыночной экономикой. Ее главный принцип - зарабатывай на жизнь тем, что умеешь делать лучше других. И кое- что наша промышленность умеет делать лучше многих, если не всех в мире.
Такого неспешного, поступательного совершенствования техники было бы вполне достаточно, если бы не росли человеческие потребности. А поскольку они растут взрывообразно, то удовлетворить их может только вертикальный прогресс. Как ни странно, стихия свободного поиска, необходимое условие выстраивания вертикали, у нас уже существует. Странно потому, что возникла она в недрах жестко зацентрализованного планового хозяйства. С другой стороны, ничего странного, ибо на деле такое хозяйство самое разболтанное на свете. Получая гарантированную зарплату, сотрудники разных НИИ и КБ  между прочим, не напрягаясь, выполняли скучные планы, а если не лукавить, бездельничали. Правда, тот, кто не мог не работать (кулибины с черапановыми), работал, но не на план, а в свое удовольствие. Справляя собственное удовольствие за государственный счет, они трудились на пользу государству. Вернее, могли бы трудиться. Ежегодно в СССР выдается примерно 70 тысяч авторских свидетельств на изобретения. Пусть треть из них - вольная игра недисциплинированного ума, бесполезная для общественной практики, пусть треть направлена на модификацию свистка для чайника, все равно, оставшаяся треть - огромное интеллектуальное богатство.
Судьба изобретений в нашем Отечестве печальна, в 95 случаях из 100 они остаются невостребованными. Крохи из этого золотого запаса, как мы видели, начинает осваивать западный потребительский рынок. Прошу заметить: потребительский. Это рынок общества потребления. Долгое время мы говорили о нем не иначе как презрительно. Буржуазная сытость, мещанская ограниченность, вещизм, стандартизация, бездуховность - и никаких тебе идеалов, никакой устремленности в светлое будущее. Меж тем, если смотреть не через серые идеологические очки, это просто общество, нацеленное на удовлетворение потребностей человека. На это же автоматически направлено предпринимательство. Мы охаем, видя какие-нибудь ерундовые штучки, какие-нибудь чепуховины для кухни, привезенные "оттуда". В первую очередь они восхитительно удобны.  Не мудрено: в них вложены конструкторская мысль, изыски дизайнеров, советы психологов, расчеты специалистов по эргономике, труд уважающих себя рабочих,   не способных халтурить даже под дулом пистолета.
Сможем ли прямо сейчас, а не завтра делать такие вот восхитительные штуковины для кухни, не говоря уж о более серьезных вещах? Признаем честно: нет. И, видимо, не сможем, не пройдя те стадии экономического роста, которые прошли развитие страны, в том числе и стадию общества потребления. Хочу успокоить тех, кто по-прежнему видит в нем враждебный символ: не пугайтесь, до него, ох, как далеко. Пока что мы проходим период первоначального накопления капитала. Мизерное количество совместных предприятий, горстка по-европейски работающих советских предпринимателей погоды не делают. Пока что госсектор переходит на натуральный обмен, в среде новоявленных бизнесменов царит экономический романтизм, а то и откровенный бандитизм. Разбойничает государство, грабя кооператоров. Разбойничают кооператоры, грабя государство. Профессиональная честь, деловая порядочность чрезвычайно редки.
Согласен с теми, кто сводит проблему прогресса к проблеме работника. Сколь ни тверди о воспитании чувства хозяина, воспитывается оно лишь самой жизнью, нормальным ходом экономического развития. Чтобы превратиться в хозяина, человек должен хорошенько провариться в рыночном котле...
- Вам мало натурального обмена, грабежа, бандитизма? - спросила меня экономист Нинель Лавровна Кизуб. - Мне так вполне достаточно. А посему - долой этап первоначального накопления капитала! Зачем повторять зады чужих моделей? Надо идти своим путем.


III.
"Свой путь" приоткрылся доценту Кизуб двенадцать лет назад. Двенадцать лет неустанно мостила она собственную теоретическую дорогу: расчищала от чуждых влияний, спрямляла, пробивала тоннели в скалах, асфальтировала и обсаживала липами. Шоссе к российскому храму экономического благосостояния готово, а потока машин, даже отдельных путников нет как нет. "Меня замалчивают", - жалуется Нинель Лавровна. Простите, но это невозможное дело, на это ни у кого не хватает сил, в том числе и у редакторов, они в конце концов сдаются. Десятки статей и интервью, книжка под названием "Снижение цен: миф или реальность?" настойчиво рекламируют "собственный путь", но люди идут в обход, карабкаются по горам, вязнут в болотах, только на гладкое шоссе, прочерченное Кизуб, - ни ногой.
Что за притча? Идея "особого пути" по-прежнему привлекает значительную часть общества. Может, все дело в том, что Кизуб - фигура противоречивая (она не за "чистый план" и не за "чистый рынок", а за рынок, строго контролируемый государством), ученый с неакадемическими манерами (ее критика резка, безоглядна, лишена почтения к авторитетам)? Поэтому Нинель Лавровну бьют и справа, и слева, и из центра.
Кому-то обязательно не понравится такое вот утверждение Кизуб: пять лет перестройки  мы шли не в том направлении. Мы не стояли (стоять, как говорят китайцы, не может никто, он обязательно движется - вперед или назад), мы шли вспять, к пропасти. Производство ради производства становится производством ради прибыли, окончательно поворачивается спиной к прогрессу, потому что затратный характер экономики сохраняется, интересы госсектора прежние. И вот в этот-то едва проворачивающийся механизм вмонтируются рыночные детали. Мелкая кооперация, а по существу, коммерция, дающая сверхприбыли в тысячи процентов. Хорошее в принципе лекарство, но совершенно чужеродное. И возникает огромный нарыв в виде организованной преступности, рэкета и прочего, с чем развитые страны ведут борьбу как с пережитками раннего капитализма. А вы толкуете о стадии  первоначального накопления капитала!.. Да если так, то не на что и надеяться! Только на рост цен, как обещает правительство. А почему, спрашивается, когда-то потом они начнут снижаться? Ну, объясните, отчего потом станет лучше? Для чего идти на муки безработицы, инфляции, нищеты? Чтобы попросту умереть на углу?
- Я не за чистый план и не за чистый рынок, - в тысячный раз страстно втолковывает Нинель Лавровна. - Но стоит это сказать, как тебя и слушать не хотят, отрицают с порога. Почему мы так нетерпимы друг к другу?
Будем терпимы, вникнем в доводы Кизуб. Тем более что в критической части они безупречны.
Мы невежественны, мы тешимся иллюзиями - вот главная беда. И потому ищем решения проблем в сфере распределения, а не в сфере производства. Рынок сам ведь ничего не производит. Он распределяет то, что произведено, причем, стихийно распределяет в пользу имущего, продает тому, кто больше платит, а больше на бедном рынке платит производитель. На сто восемьдесят градусов поворачивает интересы рынка к потребителю конкуренция. Она возникает только при каком-то минимальном количестве товаров. Конкуренция задает рыночной экономике необходимые обратные связи.  Внутри капиталистических стран соперничество традиционно поддерживается с помощью антитрестовских, антимонопольных законов.
К нынешнему изобилию на прилавках западные страны подходили более двухсот, лет - через множество кризисов, пережив две мировые войны, погубив миллионы  людей. Они достигли индустриального общества и шагнули в постиндустриальное. Но ведь к цели ведет несколько путей. Мы-то ведь тоже построили индустриальное общество. Истребили десятки миллионов, карабкаясь на его вершину, развалили культуру, уничтожили природу, но - поднялись! И что ж, скатиться вниз, в трясину раннего капитализма? Если сейчас разрушить имеющиеся структуры, то отчего из хаоса появится новая? Если в бурдюке прокисло вино, бурдюк не выбрасывают, а наливают молодое вино. Разве на месте вырванного зуба вырастет здоровый? Вырастает дикое мясо.
Семьдесят два года квазисоциализма, по мнению Кизуб, напрочь отрезали нам путь к капитализму. У нас другое мышление. У нас даже экономисты не осилят ни акций, ни товарных бирж. У нас даже компьютеров нет... Остается единственный путь: отказавшись от духа командно-административной экономики, сохранить ее структуры, повернув их лицом к человеку. Раз путь единственный, значит - вынужденный? Ну, отчасти - да, соглашается Кизуб. А отчасти - нет. Людям надо предлагать понятное. То, что возродит надежды на будущее без разрухи, забастовок и голода. То, что отвечает идеологии. А идеология-то у нас коммунистическая, уравнительная, отторгающая рынок.
"Понятно" и "идеологично" - два  кита, на которых стоит модель Кизуб, Подробности: высшей целью социалистических предприятий любых форм собственности провозглашается всемерный рост народнохозяйственной отдачи. Вводится единый критерий социалистичности, а именно - что полезного сделано вами для потребителей вашей продукции и услуг, населения, других предприятий и регионов, экологии? Вводится единый для всех видов предприятий и форм принцип налогообложения и поощрения: чем выше социалистичность, тем ниже налоги, тем доступнее  социальные блага - жилье, поликлиники, пенсии. Критерий социалистичности, иначе - коэффициент эффективности работы, разрешается сохранять два-три года. За это время предприятие обязано наладить производство аналогичных изделий у трех конкурентов, чтоб не остаться монополистом. Подробности несколько экзотические: на вершине государственной пирамиды - не Совмин, а Союз потребителей, организация общественно-государственная; под ним - Госкомцен, Госстандарт, Госприемка, Госарбитраж, под ним экология и статистика, банки и фонды, наука и изобретательство. А кто над ним - над   этим странным Совмином потребителей? Профсоюзы и народный контроль.
- Да-да, критерий социалистичности! - наступает Кизуб. - Ладно, дело не в "измах", но без высоких идеалов человек не может, это будет не человек. Знаете изречение: "Если я не за себя, то кто же за меня, но если я только за себя, зачем я?" Наше безнравственное общество мы создали напервой части этой формулы.Я же показываю, как максимально гласно и демократично ввести в экономику вторую часть: что ты сделал для других? Ты, бригада, цех, завод, регион! Что сделал? Над твоим рабочим местом вывешен коэффициент эффективности. Допустим, 1,23. Значит, на рубль затрат ты дал обществу 23 копейки. А на фабрике, где трудится жена, дают вдвое больше. И это всем известно. Даже дети начнут понимать, кто работает эффективнее, папа или мама, и почему у мамы больше благ!..
Что делать детям дальше, думаю я? Наверно, сигнализировать: папа работает плохо; папа может работать лучше; папа не хочет работать лучше; папа...   мыслепреступник, как в жутком мире Оруэлла? И папу потащат в министерство любви, замучают и распылят... Внутренняя логика систем неумолима, и призрак Океании 1984 года встает передо мной. Там дети стучали на близких в полицию мыслей. В какую контору будут стучать дети в логично-идеологичной модели Кизуб? В ВЦСПС? В народный контроль?..
Запас терпимости в нас действительно невелик. Мой, во всяком случае, кончается:
- Знаете, Нинель Лавровна, что вы предлагаете? Вы предлагаете   очередную бюрократическую утопию.
- Вы не оригинальны. В этом меня обвиняют все. Но мы в долгу перед социалистами-утопистами!
Вот как - в долгу! Да о столь блестящем воплощении своих отвлеченных идей они и мечтать не смели. "А что если?.."- задали когда-то вопрос утописты. Отвечать выпало нам. И - ответили. С исчерпывающей полнотой.
Ладно, Нинель Лавровна... вернемся к экономическим подробностям. Ну, почему вы думаете, что спущенный сверху, директивно, коэффициент эффективности работы, ваш критерий социалистичности, развернет производство лицом к человеку? Разве глубокая мотивация создается административно? И потом, критерий социалистичности, как всякий показатель, можно планировать, доводить до исполнителей, контролировать, отслеживать, корректировать. За его невыполнение можно будет карать, за перевыполнение - поощрять. Этим-то и займется бюрократическая машина, которую вы сохраняете нетронутой. Вы предлагаете определять, что сделало предприятие полезного для других предприятий, для региона, для общества? И моментально являются люди, которые, как и сейчас, лучше всех знают и самолично определяют, что для общества полезно, а что вредно, что социалистично, а что нет... А ваш работник с плакатиком над станком... поднадзорный собственных детей... останется государственным холопом. Мы создали крупную индустрию? Да, с помощью кнута. И очутились в парадоксальном обществе: на наших индустриальных гигантах пашут крепостные, тогда как индустриальное производство нуждается в работнике принципиально ином - в свободном человеке.
Теперь - главное. Отчего, скажите, получив каплю экономической свободы, люди устремились в "собачью коммерцию", в кооперативы, в совместные предприятия, короче - в предпринимательство? Отчего не сели, не задумались: сотворю-ка что-нибудь общественно-полезное, что-нибудь социалистическое, поверну-ка к потребителю родной завод?.. Сверхприбыли поманили, обуяла жадность? Куда как просто, но неверно. Экономическая свобода реализуется только в собственном деле, бизнесе, в предпринимательстве. В наших фантасмагорических условиях – нецивилизованном. Молодом, бурном, пенящемся. Да, тут возможна война всех против всех, разбой, грабеж и прочие гадости. Стадия первоначального накопления капитала этим и отличается. Но через историческую фазу не перепрыгнешь. Мировая цивилизация через нее прошла. Мы дали крюка, но возвращаемся на столбовую дорогу. И потому не надо мостить своих особых экономических путей. Надо рвануть по хоженому, да порезвее, этап первоначального накопления проскочить не за 200 лет, а за двадцать, за десять. Сжать, спрессовать время. Так, Нинель Лавровна?
- Ничего подобного! - ответила она. - Я твердо верю в свою правоту. Я верю, что здравый смысл победит.
Я - тоже.
IУ.
Вот они сидят передо мной - те, кому в утопии Кизуб отводится роль надсмотрщиков за родителями. Человек сорок десятиклассников в "варенках" и пестреньких маечках, "прикиде" нерядовом, стоившем немалых денег и трудов. Активные потребители дефицита. Завтра часть из них станет производителями общественных благ, законченными, полнокровными субъектами экономических отношений. Точнее, спустя три с небольшим месяца. Через сто дней - целую пропасть времени.
Срывая глотку, я кричу им о проблемах кооперации, за тем и приглашен в школу. Но их совсем не интересует, почему путь кооперации так извилист и тернист. Пока я ору, они щиплются и галдят. Заканчиваю - хором спрашивают: когда? Что - когда? Когда в обычных магазинах будет шматье вроде того, что на Рижском рынке, только не кооперативное, а фирмовое? Когда появятся видики? Машины? Вообще, когда у нас будет как "за бугром?"
Этот вопрос я слышу часто. Жадное и в то же время покорное ожидание вижу во многих глазах. Вы, журналисты, близки к "кругам", скажите - когда?.. Раньше я пытался ответить. Потом понял: назови хоть пять, хоть тридцать, хоть сто лет - безразлично. Вздохнут и приготовятся терпеть. Сколько скажу, столько и будут терпеть. Душиться в очередях, носить дырявые носки, питаться несъедобным, пить воду с фенолом. Или попросту впадут в летаргию, чтобы проснуться через пять, тридцать, сто лет и начать проедать невесть откуда взявшееся. Таково состояние умов.
Общественное сознание привычно считается у догматиков-марксистов производной от общественного бытия. Обратная зависимость привычно игнорируется. Напрасно. Умонастроения, упругость народной воли, стремления десятков миллионов - вполне материальный фактор планетного масштаба. Человек, уповающий на манну небесную, ничего не делает. Зачем?.. Человек, знающий, что надеяться стоит лишь на себя, действует. Вспомните притчу о двух, лягушках, попавших в молоко. Одна ждала спасения, другая била лапками. Которая осталась в живых?
"Бег на месте" - распространенное определение момента. Даже крепче: "смертельный", "самоубийственный"... Впустую работают умы, перемалывая слухи. Вот звонит из министерства товарищ: "Говорят, с июля готовится страшное... Ради святого, узнай!" Где узнаешь? Правительство обожает тайны. И вдруг - шоковый майский доклад Рыжкова в Верховном Совете. По сути, правительство лишь заносит ногу для полушага к рынку, но в стране паника. За день с прилавков сметают даже соль... Как там товарищ?
Еще два года назад он выглядел вальяжно. Он делал ракеты, опорные столпы системы. Верно, верно, их делали на заводах, он же - из кабинета ставил задачи, оделял ресурсами и вздрючивал за план. Затем разразилась конверсия, товарища перебросили на колбасное и маргариновое оборудование. Он обнаружил, что колбасный шприц - чрезвычайно тонкая штука (у фирм ФРГ на подгонку ушло по 200 лет), а трехэтажный маргариновый завод по сложности в некотором смысле не уступает трехступенчатой ракете. Он убедился, что в стране нет специалистов по рецептурам маргаринов и колбас, а многолетние усилия тех, кто трудится на пищевом фронте, сводятся к замене мяса на горох - в колбасе, растительного масла на свиное сало - в маргарине. Короче, за два года повернувшееся к человеку лицо ракетного ведомства так и не улыбнулось, зато нашпигованные японскими роботами цеха, где день и ночь ковали оружие, обезлюдели. А ведь в них, как ни горько, сосредоточен основной промышленный потенциал сверхдержавы.
И все же уцелевший после двух сокращений министерский люд числится при деле. И распродажи мануфактуры случаются, как в прочих ценных конторах. Как-то гордые ракетчики тянули талоны на трусы. Швейцарские. Но всласть они не носятся - сначала страшные слухи, затем - нокдаун от собственного правительства.
Рынок однозначно вышибает из-под министерских кресла. "Что делать? - бормочет товарищ. - Искать работу? Где? На заводах? Но там хозрасчет, сокращения. Что делать?.,"
Ему за сорок, он приличный человек и добросовестный работник. Он начинал токарем, заочно заканчивал экономический факультет, искал и нашел хорошее место. Он ни в чем не виноват, но, несмотря на все свои достоинства и безупречную биографию, он реальный кандидат в безработные, которых в стране уже сейчас, по разным оценкам от 13 до 15 миллионов человек. Хотя, честно говоря, товарищ мой не загружен полезной работой давно, с тех пор, как перешел со скромного заводика в могучее министерство. А может, и с той поры, как поступил на заводик. Отечественных данных о скрытой безработице нет, но зарубежные эксперты полагают, что сегодня в госсекторе от 16 до 34 миллионов лишних рук. Если же представить, что мы вышли на мировой уровень производительности труда (при том же объеме продукции и услуг), то выявилось бы еще 32 миллиона вполне праздных трудящихся.
- Что делать? Попробовать себя в альтернативном секторе, - отвечаю товарищу. - Государственный вступил в безнадежно тяжелую полосу. Иди в кооператив. Попробуй сунуться в совместное предприятие...
- А что я умею? Мне приказывали - подгонял. Ставили задачу - выполнял. Я - солдат. Ну и потом, знаешь... есть в этих кооперативах что-то такое...
Так говорит мужик в расцвете сил, грамотный и здоровый, тот, на котором должна бы держаться земля. Он триста раз проклянет судьбу, изведет себя и семью, запьет, но... не больше. Его ум не приспособлен к перебору деловых вариантов, к экономическому поиску, к предпринимательской самореализации. У него не экономическое мышление. У него мышление политэкономическое. Кончится тем, что он покорно усядется перед телевизором и станет ждать чуда.
Но подавляющее большинство наших сограждан обладает даже не догматическим, а мифологическим сознанием. Оно не захватывает факты жизни, вроде того, допустим, что всего за два года объем производства кооперации вырос в 137 раз (фантастика!), что число работников кооперативов увеличилось с 70 тысяч до 4,5 миллиона человек, что продукция сектора составляет ныне 5 процентов валового национального продукта. Зато проклятия злосчастному концерну "АНТ" (заметим, в равной степени и кооперативному, и государственному) падают на взрыхленную почву. Рискну утверждать, что волна злобы обрушилась на коммерсантов из-за самого предмета сделки - танков, будто продано не оружие, которым государство торгует давно и успешно, а национальная святыня. По мне, так прекрасно, что на этот сомнительный товар нашлись покупатели. По мне, так лучше зарабатывать на танках, чем на русском искусстве, что идет с молотка на зарубежных аукционах. По мне, так здорово, что на вырученные доллары предполагалось закупить ширпотреб и насытить рынок хотя бы на год. Но - любопытный и симптоматичный момент! - на пути потока товаров плечом к плечу встали левые и правые, консерваторы и демократы. Разбазаривают отечество, караул!..
Мифологизированное сознание со здравым смыслом не в ладу. Миф об экономике существует на месте трезвого представления об экономике. А миф, как известно, бездонен, в нем каждый находит свое. Поэтому у нас так ненормально много рассуждают о проблемах хозяйственной реформы. Разговоры на экономические темы приняли характер настоящего бедствия. Представьте себе страну, где с остервенением и поголовно спорит о физике микромира - вы сочли бы ее жителей помешанными. Как же выглядим со стороны мы, с нашим лексиконом - "рынок", "кооперация", "инфляция", "прибыль", "хозрасчет"?., Мы ведь почти перестали произносить простые слова "хлеб", "корова", "озеро"... Экономика - дисциплина практическая. Конкретное дело. Производство товаров, обмен товаров, потребление товаров. Затраты - результаты. В рационально устроенном обществе экономика занимает то место, которое должна занимать, и никакое иное.
Вот почему меня нисколько не радует, что мнение экономиста Иксова диаметрально противоположно мнению экономиста Зетова. Наоборот, я обрадуюсь, если они наконец-то договорятся. Если прекратят полемику в политических газетах и литературных журналах. Дискуссии специалистов уместны, когда население осоловело от сытости, когда пора встряхнуться, наметить новые цели, решить, например, куда устремиться вперед - на Марс или Венеру. Когда народ сатанеет от голода, методологические споры непростительны.
А они продолжают     кипеть. И невозможно понять, идут реформы или не начинались вовсе. На что надеяться - на карточки, заграничные кредиты иль будущую конвертируемость рубля? Иль панацея в аренде? Закон о ней принят Верховным Советом, но переходить на аренду почему-то никто не спешит. Указом правительства вводятся акционерные общества. С парламентариями, которых, предполагается, акции серьезно насторожат, указ не согласуют. Для члена Президентского Совета академика Шаталина региональный хозрасчет - понятие иррациональное, хотя закон на сей счет парламент одобрил. Советник Президента по экономике член-корреспондент Петраков предпочитает сначала разобраться с эксплуатацией, а уж затем действовать. Правительство создает альтернативную структуру, концерн "АНТ" и отдает его на растерзание...
Об экономике не только рассуждают. Ею занимаются. Ею занимаются все: Президент, Совет при нем, парламент, Совмин СССР и Совмины республик, министерства, ведомства, местные советы, ЦС КПСС и его Политбюро. Состоянием нашей экономики озабочены на Западе:   страна с необъятным рынком на грани банкротства. Выкопайте медный кабель, проложенный под землей от Москвы до Костромы, продайте или заложите его под проценты и вы спасены, - предлагает первый эксперт. Второй, называет первого безответственным болтуном. Добивайтесь обратимости рубля, - подсказывает третий. Нет, прежде изымите из обращения необеспеченные товарами деньги, - настаивает четвертый. Благим пожеланиям несть числа, люди падают с инфарктами, бег на месте никак не кончается. У нас еще все - в будущем. Все впереди.
Что именно? Возможна полная катастрофа. Ну, что за беда нынешняя разруха? Пока живем и не худеем. И вообще, человек поразительно живуч, это блестяще доказано в лагерях... А возможно - возрождение, начало медленного и трудного подъема. Один из западных наблюдателей, английский профессор А. Ноув, сказал: "Больной может выздороветь, но может и умереть". Если экономикой будут по-прежнему заниматься все желающие, если не уймутся "болельщики", если на каждый квант действия будет приходиться тысяча горячих, противоречивых слов, больной скончается. Но в последние недели, кажется, забрезжило...
Чем объяснить фантастический рост кооперации, к которой правительство на деле было очень неблагосклонно? Академик Тихонов: "Основа такого скачка - свободный труд свободного предпринимателя". "Нам надо пойти на свободное предпринимательство", - неоднократно утверждал член Президентского Совета академик Шаталин, неподкупный критик правительственных программ. Слушаем дальше: "Перейти даром к рыночной экономике не удастся. Общество должно будет заплатить высокую цену. Неизбежны потери от инфляции, безработицы... Может быть, компенсацией… послужит свобода? Свобода выбора форм труда и собственности, свобода предпринимательства?" Кто это говорит? Академик Абалкин, с именем которого молва связывает провалы последнего года, бездарную "программу Рыжкова".
Итак, слово произнесено: свобода. Великолепно, что наши академики сошлись не на частной теории, а на ценности универсальной, общечеловеческой. На категории духа. Как же распорядиться свободой, на что употребить?
У.
К ней надо привыкнуть.
Судьба изобретений в нашем Отечестве печальна, сказал я. Однако уже не беспросветна. Проект закона "Об изобретательстве в СССР" вынесен на обсуждение три месяца назад.
Изобретатели, отважно боровшиеся против прежних антирыночных проектов, получили, кажется, то, что хотели. Патента добивались? Признания интеллектуального продукта товаром? Рынка мозгов и идей? На том стоим.
И что же? Молчание. Тишина. Откровенно рыночный характер закона изобретателям не понравился. Втайне они надеялись совсем на другое. Что можно будет взять за галстук чиновника, директора, академика, ткнуть носом в газетный лист и сказать: "Мне отмщение, и аз воздам". Сколько лет не пускал ты меня на порог, гноил идеи, вредил государству? Теперь - наше время. Изобретатели всех стран, соединяйтесь! Читай: ты обязан внедрять все, что я принесу. 0-бя-зан! Так что изволь, да пошевеливайся!..
Бюрократические грезы страшно живучи. Все-то нам утопию подавай... Вот и неоднократно оплаканные изобретатели подзастряли в прошлом. Ибо никакого административного механизма внедрения больше не будет. Будет рыночный. Рынок изобретений уже существует. И на нем происходят любопытные вещи.
Советско-иностранная фирма, заслуживающая доверия, доказавшая дееспособность, ищет конкурентоспособные разработки для продвижения на внешний и внутренний рынок. Изобретателю разъясняют условия: патент на ваше имя получаем за рубежом, заключаем лицензионную сделку - фирма полностью распоряжается изобретением, вам, в случае коммерческого успеха, причитается 15 процентов прибыли в рублях и в валюте плюс 25 на развитие дела, если решим его развивать. Итого - сорок. Больше нигде в мире не платят.
Изобретатель вытирает лоб и уходит думать. И исчезает навсегда. Или является со встречным планом: дайте 100 тысяч, год времени и получите нечто гениальное. Но это, понятно, не годится фирме, и от ее услуг в итоге отказывается четыре человека из пяти. В чем дело? В обостренной недоверчивости? Наверное. Когда тебя водили за нос много лет, поневоле станешь осторожным. В боязни рыночного риска? Ведь фирма предоставляет шанс, однако не дает гарантий. Но рынка без риска не бывает, это нашему изобретателю теоретически известно. Так что не риска он страшится. Он... не желает распродавать страну капиталистам! Это он-то, клявший тупую систему? Да-да, именно он. Сидит, сидит в изобретателе мечта об идеальном государстве, добром, справедливом, могучем, что и оценит, и обратит на всеобщее благо, и вознаградит  по заслугам. Руками… чиновника. Который полномочно представляет государство. Он может что-то не понимать, может упрямиться, но потому лишь, что неподкупен и строг. Его придется заставить радеть о народной пользе - ткнув носом в закон. А фирмача - не заставишь. Он оборотистей, умней, но ведь шустрит-то для себя, не для всех.
Чушь. Предприниматель увеличивает общественное богатство, следовательно, "шустрит" для всех. А самая масштабная и самая жестокая попытка материализации мифа об идеальном государстве, введенного в оборот еще Платоном, заканчивается сегодня на наших глазах. Опутанный колючей проволокой железобетонный миф рушится, мифологическое сознание стоит нерушимо. Оно принуждает людей, сотни раз обманутых, отвергнутых, униженных государством служить ему в качестве добровольных холопов.
Наша измученная земля достойна другого государства. К его строительству и приступает деловой человек, предприниматель. Это человек особой, пока что редкой у нас породы - свободной. И тех четверых из пяти, что не идут на контакт с фирмачом, пугают вовсе не гипотетические ужасы рынка. Их отпугивает раскованность, вольный дух партнера. Изобретатель, ждущий милостей от госчиновника, и предприниматель, дающий чиновнику настоящую цену, разнятся так же, как крепостной с сохой и фермер на тракторе. Они несовместимы. Они попросту из разных эпох.
Свобода экономическая изобретателю неведома и подозрительна. Зато ему знакома свобода иного плана - полет фантазии, техническое творчество. А значит, предприниматель и изобретатель отлично подходят друг другу. Они друг другу насущно необходимы. Предпринимательство мертво без новых разработок, изобретательство без предприимчивости бесплодно. Идеи плюс капитал - вот формула сотрудничества.
Не будем, однако, забывать, что экономическая свобода сопряжена с конкуренцией. Чтобы производство давало прибыль, надо отыскивать еще неудовлетворенные потребности или искусственно разжигать их, выбрасывая на рынок все новые виды автомобилей либо продуктов. Это приводит к большому расходу дорожающих сырья и энергии, издержки съедают прибыль. Тогда предприниматель (в союзе с изобретателем!) увеличивает наукоемкость изделий. Но ресурсосберегающие автоматизированные технологии позволяют обойтись меньшим числом работников, поэтому приходится создавать новые рабочие места, расширять производство... Похоже на бесконечное раскручивание спирали, но только похоже. Здесь есть предел - экологический. За ним - необратимая порча природы и гибель людей.
Конечно, на Западе это понимают. Сегодня совестливому человеку просто трудно молиться на металл и на Бруклинский мост, и если мои духовные отцы шли от человека к машине, то я на другом витке спирали возвращаюсь от машины к человеку, - вот мысль философа и художника Эрнста Неизвестного. Уход от человека к машине, считает он, завершился исторически. И это не абстрактные выкладки мыслителя. Мы видели: Запад вкладывает деньги в медицину, в экологию - во все, что уводит от машины и приводит к человеку.
Да, это заботы богатых, справившихся с самыми разнообразными, но все-таки очевидными потребностями и оттого позволяющих себе капризничать. Им, видите ли, подавай не просто бифштекс, а экологически чистый бифштекс. У бедных заботы попроще. На наших часах - другое время.
Правда, стрелки всех часов на Земле вращаются в одном направлении. Рано или поздно эти проблемы встанут и перед нами. Вернее, уже встают. С технологической точки зрения наша страна находится в прошлом, но духовные искания, практический опыт, грозный мятеж природы диктуют необходимость отказа от обожествления машины, возврата к человеку.
Путь к рынку (и вообще в цивилизацию нынешнего типа) лежит через создание наукоемких производств. Значит, закрутится карусель, типичная для всех индустриальных обществ: частичная безработица, строительство новых заводов, запредельные нагрузки на природу, а ведь они и так на грани катастрофических.
И потому очень может статься, что западная модель все-таки не про нас. Время упущено. Развитие экономики лимитировано качеством работников и возможностями природной среды. Как бы ни хотелось иметь все то, что имеют "они", придется сужать потребности. Придется постоянно выбирать: это насущно необходимо, без этого можно обойтись. Понадобится жесткий отбор ключевых направлений прогресса, определение истинных его приоритетов.
Свой путь?.. Да. Свой. Собственный. Особый. Не в экономике, а именно здесь. Шанс есть, потому что есть особая, а по сути, единственно стоящая цель прогресса - сам человек. Нет, не баловень, "во имя" и "на благо" которого хлопочет государство, не капризное дитя, которое надо накормить, одеть, ублажить. Цель - человек как самоценное, самодостаточное, пока не познанное природное, биологическое существо, обладающее уникальными возможностями и неразрывно включенное в космическую целостность.
Под этим утлом зрения приоритетными становятся науки о жизни. Есть серьезные основания считать, что жизнь - нечто совсем иное, чем привыкли думать. Что в человеке скрыты фантастические возможности. Что ресурсы организма, его психические и защитные силы феноменальны. Возьмите хотя бы нетрадиционную медицину, без лекарств и скальпеля исцеляющую там, где традиционная бессильна.
Вращается мировое колесо, завершает очередной предначертанный круг, эволюция выходит на следующий виток, на фронте нового понимания человека готовится прорыв. Вопрос этот не столько научный, сколько практический. "Наука не может быть последней целью жизни, - писал основоположник русского космизма Владимир Соловьев. - Высшая истинная цель жизни другая - нравственная (или религиозная), для которой и наука служит одним из средств". В практическом плане свой, отличный от западного путь действительно возможен, а недостижимый западный не так уж и хорош, ибо рано или поздно упрется в тупик.
Недавно молодой американке разом заменили на искусственные сердце, печень и почки. Снимаю шляпу перед мастерством врачей, создателей великолепной техники. Что и говорить - успех. Но! Не знаю, кто как, я же чувствую явственный металлический привкус этой победы. Торжествует механистический подход, расчленяющий мир, препарирующий его, словно труп, изучающий по кускам, по фрагментам. Сегодня, возвращаясь от машины к человеку, Запад способен бросить на его "разборку" всю технологическую мощь, разъять живое на шестеренки, смазать, подправить, заменить изношенные и вновь собрать.
Да и что, по сути, понимать под возвратом, о котором говорил Эрнст Неизвестный?.. Технология, призванная всего лишь восполнять растущий отрыв человека от мира, создавая "вторую природу", со временем стала самодовлеющей силой. Она порождала все более изощренные машины для препарирования человека (рентген, томограф), для механического его улучшения (искусственное сердце). Завтра она готова предоставить нам машину для генетической переделки человека (идет быстрая расшифровка генома на компьютерах). Это  и есть классическая западная цепочка. Уточним: в ее конце, вообще-то, человек, но человек подвластный машине, вне технологии не существующий. А надо бы наоборот: человек, повелевающий машинами, и не нажатием кнопок, как лифтер, а биополем, как Ури Геллер, остановивший часы "Биг Бена". И, наверно, не только машинами, но, скажем, приливами, ветрами, ядерным синтезом... Человек вне технологий, "человек -не-механизм". Мир, населенный такими людьми, будет, разумеется, совсем другим. Его контуры уже различимы в тумане грядущего века.
И, замечу, не только для нас. Классический вариант на Западе преобладает, но то, что вчера отвергалось как ересь, сегодня признается перспективой. Биологический термояд, трансмутация элементов в живом веществе... Запад пересматривает мировоззренческие позиции, меняет научную парадигму. Он, по выражению академика Казначеева, "начинает осваивать горизонты космизма". Практические шаги незамедлительны, решительны, широки. В национальные программы "Человек" вкладывают десятки миллиардов.
Так что же, свой путь - опять не свой? Опять впереди - чужая спина? И так, и не так. Запад идет к цели по гигантской дуге, через технологическую избыточность. Мы можем срезать дугу, пойти по прямой. Мы просто не успели стать в колею. В бедности и отсталости, как ни парадоксально звучит, бывают свои преимущества. Нам не придется делать ста тысяч лишних шагов.
1990                


ВСАДНИКИ ДЛЯ КОНЕЙ НТП           

Сергей Васютин сидел в углу за идеально пустым столом. Привыкал. После цеха, битком набитого грохочущим, лязгающим, звенящим железом, где понимают друг друга по губам, просторная комната комитета комсомола, наверное, представлялась Сергею местом на редкость тихим и спокойным. Васютин, пока не избрали комсомольским вожаком вагоностроительного производства «Ждановтяжмаша», работал технологом участка 120-тонных цистерн 32 цеха и кое-что знал о конфликте, который привел меня на завод.
С подобными конфликтами встречаться до сих пор не приходилось. Думаю, раньше их попросту не было. Не возникали они — столкновения по поводу научно-технического прогресса, да еще такие...

Кувалда «по Госту»

—Оборудование на нашем участке — памятник инженерному бессилию! — с этих слов бригадира Валерия Сербина началась наша встреча с котельщиками участка 120-тонных цистерн.
А потом уж говорили один за другим, без пауз, загораясь друг от друга мыслями и словами...
—          Какой век на дворе? — наседали котельщики. — Двадцатый, эпоха технического прогресса. А на участке застыл «век кувалды»! Она, проклятая, за последние годы вдвое потяжелела... –
—    Ничего  подобного, - не выдержал старший мастер Александр     Мостовой. — Кувалда, какая положено. По ГОСТу кувалда!
Ответили мастеру залпом хохота...
Двумя часами раньше в цеховом партбюро ту же тему мы обсуждали с инженерами вагоностроительного производства «Ждановтяжмаша». Были тут и технологи, и конструкторы технологического оборудования, специалисты по сварке и специалисты по сборке... Уже знакомый нам Мостовой. И заместитель начальника цеха Василий Шиян, сказавший уверенно: «Котельное производство без кувалды невозможно».
Инженеры согласно закивали: да, пока невозможно.  И,  набрасывая  схемы,  подробно объяснили, почему. Механизировать процесс установки и сварки шпангоутов нельзя потому, что данная модель цистерны в следующей пятилетке заменяется новой. А у нее, естественно, будет другая конструкция. Понадобится иная технология сварки. Зачем же тратить деньги и силы, которых и без лишней мороки не хватает, на заведомо бесперспективное дело? Запустят новую серию — придут на участок инженеры. Когда улучшение условий труда станет экономически целесообразным. Сейчас же оно, как ни прискорбно, обернется потерями. Давайте смотреть на вещи реально: чем-то всегда приходится жертвовать.
Реально смотрит на вещи и начальник 32-го Михаил Андреевич Лазутин. Цех, согласился он, действительно переполнен физически и морально устаревшим оборудованием. Техническое перевооружение, разумеется, необходимо. И оно, конечно же, ведется. Правда, невысокими темпами. Волна обновления поднимается в самом старом пролете цеха, с участка 120-тонных цистерн ее еще не видно. Но ведь острой нужды в реконструкции, говорил Лазутин, здесь пока нет.
— Всему свой срок, — закончил Лазутин. — Я в промышленности не один десяток лет. Помню время, когда кувалда царила безраздельно. Теперь  она  потеснилась...
Вот вам и стальная отливка на деревянной ручке! У нее, оказывается, три качества. С точки зрения рабочих, кувалда — символ технической отсталости. На взгляд инженеров, она — технологическая реалия, в силу объективных причин на нынешний день неустранимая. По мнению организаторов производства, это обычное орудие труда, с помощью которого выполняют план...
Нечего возразить — выполняют. Цех имеет репутацию безотказного. А потому, видимо, здешний стиль — «всему свой срок». Вчера 100 процентов кувалды, сегодня 70, послезавтра, глядишь, процент упадет до 50 — прогресс!
Только для рабочих это не прогресс. Они ведь, подобно всем нам, стоят без зонтика под ливнем информации. Слышат с трибун, читают в газетах, видят на телеэкранах — сокращение ручного труда, автоматизация, роботизация... А в цехе у них на глазах пылятся четыре мертвых робота. «Так они ж для блезиру!» — засмеялась работница, кантовавшая тяжеленные заготовки вагонных колес. С нее, этой немолодой женщины, жизнь всегда требовала по максимуму, без скидок на обстоятельства. Теперь она вправе требовать с тех, от кого зависит прогресс, сполна, не интересуясь объективными причинами. Прогресс так уж прогресс. А не целесообразное уменьшение «процента кувалды».
Как ни относись к позициям цеховых руководителей или рабочих, в определенности и твердости им не откажешь. Что же касается позиции инженеров, то она шатка, что ли. Рубит сплеча Шиян: «Невозможно!» Кивают специалисты — невозможно... Они запаслись оправдательными документами и не прочь порассуждать о «больших задачах в области цистерностроения», о перспективах участка в двенадцатой пятилетке. Люди, сидевшие передо мной, чувствовали себя кем угодно, только не инженерами. Нет, краски я не сгущаю, Во-первых, по выражению академика Велихова, инженер — это человек, превращающий невозможное в возможное. А во-вторых, задача, о которой идет речь, относится не к перспективным, а к техническим, и не была своевременно решена не из-за экономической нецелесообразности, а потому, что оказалась специалистам не по зубам.
Кто спорит — в технике полно зубодробительных задачек. И проблема механизации и автоматизации установки шпангоутов на котел 120-тонной цистерны вроде бы из их числа. Не прижилась скоба. Не помогли   пневмоприжимы. Все, что ни пробовали приспособить инженеры, не удалось... Но вовсе не по причине сверхсложности задачи. Просто шпангоут, поступающий на участок из заготовительного цеха, никакой механизации не поддается.
—    Вы б видели тот шпангоут! — сокрушался сборщик Матюхов. — Да посмотрели бы те вальцы, где его гнут...
—    Отклонения гигантские, — признали в технологическом отделе вагоностроительного производства. — Вальцы очень старые и очень плохие.
Был случай, когда бригада Василия Ковалева отказалась ставить на цистерны вконец изуродованные шпангоуты — «стыдно»! Инженерам не стыдно и по сей день. Технологи, посовещавшись с коллегами со сборочно-сварочного производства, сообщили, что вопрос создания комплексного участка по гибке и резке шпангоутов будет решен не раньше 87-го года.
Если инженеры конструкторских и технологических отделов вагоностроения ощущали себя ответственными деятелями, решающими перспективные проблемы, то цеховые... Сразу не определишь. Пожалуй, спицами вечного производственного колеса.
— Мастер? — говорил бригадир Виталий Гончаров. — Смешная должность. Мы их зовем старшими стропальщиками. Начальник смены месяцами рукавиц не снимает. Это в цехе за честь считается — у нас, видите ли, белоручек нет.
Верно, не белоручки. Тот же Мостовой на участке с семи утра до девяти вечера. И не только за стропальщика, но и за грузчика, крановщицу, снабженца... Поневоле забудешь, что по образованию ты как-никак инженер. И, придавленные железобетонной плитой плана, забывают накрепко. Смотрят на технический прогресс утилитарно. Если внедренное сегодня прямо с завтрашнего дня начнет работать на производственную программу — плоды прогресса сладки. Заниматься же тем, чему черед через два месяца или года, не привыкли: вкус неизвестен, хлопоты горьки...
Между тем мастер из всех тех, кто имеет в кармане диплом о высшем техническом образовании, к рабочим наиболее близок. Специалисты отделов далеко, их видят редко, они «чужие», а мастер свой. И начальник смены невдалеке. И заместителя начальника цеха по десять раз на дню встречаешь. Именно по ним, цеховым инженерам, рабочие составляют представление об инженерах вообще, о профессии. Представление, как видим, отнюдь не лестное.
Уважают ведь не за диплом в кармане, не за знания сами по себе, а за труд. Мало того, за труд равный. Рабочий с кувалдой в руках выкладывается полностью. Профессиональная отдача инженера мала. Его доблесть, полагают котельщики, вовсе не в том, чтобы не чураться черной работы или торчать в цехе по двенадцать часов подряд. Никому не легче от того, что один инженер сидит в кабине крана, а другой цепляет трос за крюк.
Да, стропальщиков не хватает, но ожидать их прибавления не приходится — профессия-то отмирающая.
В чем же выход? В мысли. В инженерной идее, размыкающей порочный круг. В механизме, благодаря которому и кран, и стропальщик при  нем становятся лишними...
Однако выносить, пробить, воплотить идею куда сложнее, нежели «заткнуть собой» очередную прореху или откупиться рублем. Парадокс: инженеры, для которых кувалда должна быть кровным врагом, мирятся с ней, а рабочие, которым она дает хлеб, — отвергают! В сознании рабочих «эпоха кувалды» закончилась. В сознании специалистов — продолжается.

Это мы не проходили
В раскаленной гуще цеха и варился два месяца Сергей Васютин, пока не перебрался в тихую комнату комитета комсомола.
— Рабочие правы! — заявил он решительно. — Не по своей вине страдают. А задачка автоматизации сварки ничего особенного собой не представляет...
Сам Васютин подобные задачки щелкал. Теоретически. Когда писал диплом, между прочим, по автоматизации сварки шпангоута. Студент Васютин с автоматизацией, естественно, справился. Технолог Васютин отступился. Закрутило, понесло производственное колесо, подмял план. Не успел Сергей... И уже не успеет. Теперь ему другие проблемы решать: воспитывать комсомольцев-вагоностроителей. В том числе молодых инженеров.
Правда, возиться с ними — забота не столько Васютина, сколько его тезки, члена комитета комсомола «Ждановтяжмаша», председателя совета молодых специалистов Сергея Северина. В чем, по Северину, назначение и функции CMC? Прежде всего в повышении творческой активности вчерашних студентов. Выпускник вуза, придя на завод, занимает какую-то клеточку в производственном организме, ступеньку в управленческой иерархии. Что скрывать, и о производстве, и об управлении он имеет весьма смутное представление. Не знает жизни, не нюхал цеха, не умеет ладить ни с начальством, ни с рабочими — сырец, полуфабрикат. А по терминологии CMC — стажер, за которым нужно закрепить наставника и которого требуется учить «науке производства».
Северин говорил уверенно и напористо о вещах, для него предельно ясных и, в общем-то, бесспорных. Новоиспеченных специалистов, неумелых и наивных до смешного, я повидал достаточно. Одним из первых и оттого, может, особенно запомнившихся был Михаил Ямщиков с Первоуральского новотрубного завода. Инженер-механик с дипломом Уральского политехнического института, мастер участка, он решил выручить коллектив и поехал на завод резинотехнических изделий эти самые изделия вулканизировать.
Оказалось, однако, что вулканизация резинотехники требует и сноровки, и квалификации, и, главное, свободных исправных прессов. Ни первым, ни вторым Михаил не обладал, а третье уводили из-под носа более хваткие и опытные конкуренты, со всех сторон понаехавшие на завод. Протолкавшись впустую почти месяц, Ямщиков взбеленился и переключил всю энергию на снабжение. Клиновые ремни — дефицит номер один? Ерунда! Ямщиков с легкостью договаривается о поставках своему цеху некоторого количества ремней в обмен на известное количество труб. Возвратившись в Первоуральск, с гордостью сообщил о блестящей сделке в отделе снабжения. Снабженцы схватились за голову: «Вас же посылали не за ремнями, а за манжетами...»
Словом, лавров «толкача» Михаил не снискал, к тому же манжет наварил за два месяца как раз столько, сколько его предшественники делали за две недели. Его объявили бездельником и отказались оплатить командировку. Он, в свою очередь, обвинил снабженцев в бюрократизме, консерватизме, косности, неграмотности и нежелании выполнять служебные обязанности... Короче, разразился скандал.
Они спорили на разных языках — Ямщиков, умеющий интегрировать, помнящий сопромат, имеющий представление о системах программирования, и снабженцы, в совершенстве познавшие «науку производства». А Ямщиков ее не проходил. Ему производство представлялось в виде идеальной экономико-математической модели: оборудование работает безотказно, а если ломается — запчасти под рукой, комплектующие поступают вовремя и в требуемом количестве, каждый строго выполняет функциональные обязанности. Не бывает ни авралов, ни простоев, ни «липы» в отчетах...
Увы, все бывает.
— Я узнал много такого, что несовместимо со студенческими иллюзиями, — печально признался Ямщиков. — Но ведь с точки зрения нормальных социалистических производственных отношений все эти авральные поездки — нелепость, кустарщина. Если уж приходится работать за смежников, давайте хоть организуем дело по-настоящему. Скажем, по опыту «Уралмаша» — так эффективнее, выгоднее... — Он загорелся на минуту и тут же погас. — Только никто и слушать  не хочет,  молод,  говорят,  еще учить.
—А вы пробовали обосновать, доказать с цифрами в руках?
Оказалось, такое элементарное соображение не приходило ему в голову: вместо того, чтобы затевать мальчишескую распрю, засядь за расчеты, расшибись в лепешку, а докажи свое, коли прав. Как взрослый человек. Как профессионал. Как инженер, наконец.
«Чего вы за Мишку тревожитесь? — благодушно спрашивали в цехе. — Все так начинали. Жизнь научит...»
Конечно, научит. Снимет стружку, обдерет заусенцы. И выйдет из-под заводского пресса гладкий, обкатанный производственник — в любой передряге не растеряется. Со снабженцами не станет воевать, договорится по-хорошему. За стропальщика, когда припрет, встанет.  И в  кабину крана полезет.
Да нет же! Пусть карабкается под крышу, но не для того, чтобы в пожарном порядке хвататься за рычаги, а чтобы окинуть цех взглядом инженера. А Ямщиков в ситуации, потребовавшей инженерного подхода, почему-то и не вспомнил: он не снабженец, не вулканизаторщик, а инженер, выпускник прекрасного института. Кто заставит его об этом вспомнить? Кто позаботится не о производственной обкатке, а о профессиональном становлении?
Совет молодых специалистов, надо полагать. На Новотрубном он функционировал, а как же. Ямщиков числился стажером — и наставник у него был, план подготовки на год, отчеты, утверждаемые главным инженером. Все, как говорится, чин чином. Следил совет за профессиональным ростом Ямщикова, а вышло боком. Непрофессионально вышло...
Согласен, обобщать не стоит, и первоуральский вариант совсем не обязателен для Жданова. Пусть рассказывает дальше Сергей Северин, который, как помните, остановился на «науке производства».
—С творчеством плоховато, — продолжает Сергей. — Особенно у мастеров. Нет, совет с этим не мирится, есть формы работы, призванные стимулировать творчество: конференции по обмену опытом, месячники молодого рационализатора, конкурс на лучшего молодого специалиста...
—Ну  а  какой-нибудь  перечень  инженерных задачек? — осторожно спрашиваю я. — Тех, знаете, где нужен свежий глаз? Например, автоматизация сварки шпангоута.
—Мелкая задача, — отмахивается Северин. — А потом поймите, совет — лишь совет. Мы в дела производства не лезем. Мы защищаем, разъясняем, следим... Вырос молодой специалист за три года — наша задача выполнена.
—Что значит «вырос»?
—    Был мастером — стал старшим. Был конструктором третьей категории — стал второй.
—    А чисто инженерный рост: был неумелым инженером — стал умелым?
—    Но я же говорю, инженерный рост стимулируют конференции, конкурсы, обмен опытом,  —  удивленно  смотрит  Сергей.
Похоже, мы друг друга не понимаем.
В плену схемы
—Дорогу-то знаете? — спросил таксист. — Если знаете, поехали.
И мы поехали. Он вел машину словно ощупью, «Волга» скрежетала и стонала, едва не разваливаясь на ходу, а я командовал: направо, еще направо, под мост и налево... Но он не успел повернуть, и мы уныло потащились по проспекту, гонимые неумолимыми знаками — прямо, только прямо! Километр, второй... «Стоп, — сказал я. — Достаточно покатались». — «Недавно работаю, — виновато оправдывался парень. — Вообще-то я инженер». — «Очень приятно», — ответил я и вышел под дождь. А он покатил дальше, увозя в багажнике мой чемодан.
Моцарт сочинял музыку с трех лет. Репин начал рисовать в четыре. В детстве заявляют о себе математики и поэты. А инженеры? Наверное, нелепо было бы отрицать существование природной одаренности к технике. Однако пытаюсь вот вспомнить пример ее раннего проявления, и ничего не идет на ум... Инженерами, как и солдатами, не рождаются. Ими становятся.
«Он — инженер. То, к чему четырнадцать лет стремился с многотысячным риском сорваться, — достигнуто». Сегодня эти слова Гарина-Михайловского вызовут разве что улыбку. Нынче стать инженером просто. Схема такова: при нулевом конкурсе въехать на троечках в технический вуз, сдать на тройки же полсотни экзаменов за пять лет и, оседлав диплом, цена которому все тот же трояк, вырваться на простор инженерной деятельности. Полку специалистов с высшим техническим образованием  прибыло!
Вот и мой таксист был солдатом этого полка. А потом расхотел им быть. Почему?
На 57 предприятиях страны социологи провели исследование, опросив тысячу инженеров, ушедших в рабочие. Более трети «бывших» не устраивал заработок. Еще примерно треть не видела возможностей повышения в должности. Нравятся или нет эти причины, в конкретности им не откажешь. А что же не устраивало оставшуюся треть — триста с лишним человек?
Тот таксист не казался бойким парнем. И на рвача не похож. Вряд ли, думаю, претендовал на руководящую должность — слишком уж молод, рановато. Он, пожалуй, как раз из трети, не имеющей ясных мотивов. Такие уходят из профессии не с видом победителей, а казнясь и мучаясь. Потому что нечем тут гордиться. Цена-то диплому не трояк, а многие тысячи государственных рублей. И общество ждало от вузовского выпускника совсем другого. Да и легко ли перечеркнуть годы жизни?
Но все-таки, как видим, перечеркивают.
Проще всего предположить, будто они попали в инженеры случайно. Сработала магия схемы, подвела иллюзия доступности профессии. А если наоборот? Они увлеченно учились, занимались в студенческом научном обществе и с благоговением переступили порог НИИ, этого храма прогресса. А дальше? Дальше — по другой схеме. «Числимся в конструкторском бюро, однако уже девятый месяц на стройке. В бюро грядет переаттестация: будут выявлять творческий вклад молодых специалистов, развитие способностей, от чего зависит повышение оклада. Но нам оно не грозит — работаем на подхвате у каменщиков, штукатуров, плотников». Я наугад взял письмо из «Литературной газеты», а мог бы взять любое другое. Их много, подобных писем. Читая их, невольно думаешь, что инженеров, особенно молодых, используют как угодно, только не по назначению, будто инженер превратился в какой-то дешевый подручный материал для латания производственных, строительных и сельскохозяйственных прорех. Но быть им инженер не хочет. Можно вынести временный финансовый голод, и то, что ты до поры не «рук» и не «зав», тоже вполне переносимо. Непереносимо, когда смешной становится мечта...
Не станем, однако, ударяться в крайности. Обычно все куда умереннее. Знаю это не по письмам, не понаслышке — по собственному опыту, сам был инженером в одном отраслевом НИИ. Нас посылали на овощную базу раз в месяц, раз в год — в совхоз. Страдали мы от этакого пренебрежения к нашим дипломам? Да ничуть! Сенокос был не просто отдушиной, а единственно настоящей работой. Ибо в отделе мы «производили бумагу». Перелицовывали старье: из трех подзабытых методик кроили одну, якобы новую... Заполняя анкеты, я с оторопью вспоминаю, что «имею пять научных трудов». Те отчеты никто не читал и никогда не прочитает.
Мы смеялись над собой, но... Инерция — штука страшная. Нас заставил стронуться с места один случай. Товарищ, рассказывая о новых знакомых, охарактеризовал их так: «Она — хороший педиатр, а он какой-то инженеришка, вроде меня». Чем конкретно занимается коллега, товарищ даже не поинтересовался. «Не все ли равно? Инженер — он и есть инженер. Еще один неудачник. Вроде нас». Нам стало жутко. Когда теряешь уважение к себе — тогда все, точка...
Я вспоминаю свой опыт, читая исповеди вроде следующей, опубликованной в газете «Труд»: «Пишу вам о том, что меня угнетает в последние годы. Знаю многих ИТР, которые томятся на работе от безделья. Горько сознавать, что я один из них. Обычно мы загружены не более двух часов в день. Основную массу времени соревнуемся в остроумии, читаем газеты и книги, разгадываем кроссворды, курим, женщины вяжут...»
Здесь, без сомнения, искренняя горечь. Но это и «горечь по схеме»: инженеров используют плохо, их труд не ценится, престиж профессии падает. Такая схема, извините, в зубах навязла. Она начинает шататься от простых вопросов. Кто же заставляет «томиться от безделья»? Не стыдно ли получать полторы сотни за кроссворды? И не честнее ли тогда поискать настоящее дело?.. Толковать об этом, поверьте, неловко. Но приходится.
Мне обидно за инженера. Мне тревожно: неужто мельчает, вырождается племя, патриархи которого некогда носили фуражку с молоточками? Но кто же тогда создает космические корабли, атомные реакторы, роторные комплексы? Загляните в списки лауреатов Государственных премий и премий Совета Министров СССР в области науки и техники — там добрая половина инженеров,
Правда, специалистов с высшим техническим образованием в нашей стране больше пяти миллионов. Инженерное племя пестро, многослойно. Ведь бедолага, «прописавшийся» на овощной базе, числится среди инженеров. Тот, кто клянет судьбу в курилке, служит инженером. И тот, кто бьется над технологией или материалами завтрашнего дня, — тоже инженер.  Но    первый    примелькался,    став фигурой полуфольклорной-полуанекдотической. Второй сам напоминает о себе, рвется в дискуссию о престиже профессии. А третьего мало кто знает. Он помалкивает да работает.
Никакого «инженера вообще», выходит, не существует даже умозрительно. Но, повинуясь магии схемы, зачастую толкуют как раз о «среднем», который мало получает, на долгие годы примерзает к нижней ступеньке должностной лестницы и не имеет престижа. Наш инженер в путанице словно в путах... Давайте распутывать. Во-первых, разберемся со «средним» молодым специалистом.
Наш знакомый Миша Ямщиков — «средний»? А на соседнем участке мастером Виктор Шестопалов. Они с Ямщиковым одни группу закончили. Но когда стажер Ямщиков менял 10 тонн труб на 330 ремней, Шестопалов уже безо всяких скидок руководил тремя десятками человек. «Взрослый парень, — одобрительно говорили в цехе. — Исполнительный работник. Сам себя лепит».
Олег Саморуков с омского завода «Электроточприбор». Одно время стал чуть ли не телезвездой. И писали о нем в восторженных тонах. Еще бы, в 27 лет — дублер директора завода в «неделю молодых». Да, Олег неделю командовал заводом, и не понарошку, всерьез. Потом, как оправдавший надежды, стал заместителем главного технолога, становиться которым не собирался. Больше того, поначалу жалел о назначении, ибо, работая начальником группы АСУТП, уже видел себя молодым и неотразимым кандидатом наук. Теперь считает — повезло. «Но внутренние предпосылки у меня, конечно, были: знания, трезвость самооценки, некоторая доля нахальства — в разумных пределах, — не кокетничая и не скромничая сказал мне Саморуков. — Сейчас мне тридцать один, и я, разговаривая с молодыми, чувствую некоторое превосходство. Может быть, объективно его и нет. Но я чувствую».
Ну а ждановские труженики? Александр Мостовой, что так неосторожно обмолвился насчет «кувалды по ГОСТу»? Или Василий Ши-ян, заявивший, будто без нее не прожить? Оба закончили один институт, Ждановск й металлургический (Мостовой — вечерний, Шиян — дневной), оба сначала работали в научно-исследовательских организациях, не прижились, рвались в цех. И оба, выходит, превратились в рутинеров?
Но их беспощадные оппоненты, бригадиры котельщиков Виталий Гончаров и Валерий Сербии, тоже, черт возьми, инженеры! Оба — жизнь великий драматург! — закончили Ждановский металлургический (Гончаров — дневной, Сербии — вечерний), присматривались к инженерным должностям и примеряли инженерскую зарплату, потом спрятали дипломы подальше... И оба, получается, выбились в «прогрессисты» — честят инженеров и высмеивают кувалду, с которой могли бы сразиться?
Что же выйдет, если начнем выводить среднего между ними? Если Мостового, Шияна, Сербина, Гончарова сложить да поделить на четыре?

Престиж «вообще и в частности»
Нет инженера «вообще» — ни теоретически, ни, как видим, практически. О каком же престиже инженера так упорно твердят? О «престиже вообще»?
Попробуем выяснить.
Звоню Владимиру Исаковичу Радину и спрашиваю: так что же такое пресловутый престиж инженера?
В. И. Радин — инженер, доктор технических наук, профессор, дважды лауреат Государственной премии СССР, главный конструктор производственного объединения «Завод имени Владимира Ильича». Выслушав мой вопрос, он долго молчит и наконец отвечает: «Подумаю. Приходите через месяц...»
А через месяц признается:
—    Не собирался вмешиваться в спор, но не удержался — разозлила статья бригадира строителей, напечатанная в «Известиях». Бригадир утверждает, будто престиж инженера не то чтобы падает, а попросту упал! А кто же, интересно, спроектировал технику, без которой те же строители шагу не ступят? Нет, престиж инженера не упал и не падает. Он очень высок.
—    Вы, пожалуй, единственный, кто так считает, — говорю я огорошенно. — Только как же быть с уходом инженеров в рабочие, с нулевым конкурсом в технические вузы?
—    Прибавьте сюда феминизацию и старение профессии. Мое КБ, например, с того дня, как я стал главным конструктором, постарело на двадцать лет. Все это очень тревожит. Но что такое престиж? Под ним почему-то стали понимать сумму жизненных благ, которые дает профессия. Тут во многих случаях инженер проигрывает...
Да, подумал я, проигрывает. Но будто бы в нашем народе, богатом умельцами, уважались только деньги да чины? Нет, в первую очередь всегда почиталось мастерство — не ремесленничество, а именно мастерство. Сейчас же, получается, оно оторвалось от понятия престижа...
—Однако что такое в действительности престиж? — продолжает Радин. — Влияние, авторитет, уважение. Влияние инженера на технический прогресс огромно! Собственно, он во многом и определяет этот прогресс. Инженер — непосредственная производительная сила. Отсюда и авторитет. Беда в другом — в определенной девальвации инженерного труда. В двадцатые годы конструктор, скажем, Туполев, почти в одиночку проектировал самолет. Теперь подобное невозможно — самолет создают десятки КБ, тысячи инженеров разного профиля. Инженерный труд все более специализируется. А значит, отчасти нивелируется, растворяется в коллективе личность конструктора. Такова логика НТР. Она же требует, чтобы решение самой интересной технической задачи обязательно заканчивалось внедрением. А внедрение — это масса черновой работы. Доводка, утряска, согласование съедают до 60 процентов времени инженера. Творчество уступает место малопривлекательной рутине. Вот в чем я вижу и причины  и признаки девальвации профессии...
Допустим. Но не кажется ли главному конструктору, что вопрос о том, падает престиж или девальвируется труд, сугубо теоретический? И если удел современного инженера — профессиональная узость, правомерно ли говорить о его мастерстве? Может, не случайно забыто слово, «с мясом» вырвано из понятия престижа? Про инструментальщика говорят — «король», про модельщика — «ас», про токаря — «виртуоз». Об инженере такого не услышишь. И вообще, раз уж рост инженерного мастерства сдерживается логикой НТР, не зашли ли мы в тупик?
—Нет, — возражает Радин, — не зашли и не зайдем, если не забудем о диалектике. Прогресс влияет на инженерный труд двойственно. Два десятка лет назад в нашем отделе было 60 чертежниц, остались две — появилась электрография и вытеснила кальки. Следующий шаг — полностью передать машине ведение чертежного хозяйства. Столь широкий профиль, как у универсалов прошлого, нынешнему инженеру, пожалуй, не нужен. А вот уметь вести диалог с ЭВМ он обязан. Без обращения к средствам современной оргтехники он пропадет. Время вносит коррективы и в понятие мастерства — но то, что оно по-прежнему в цене, бесспорно. И конструкторы-асы есть! Они и узки и широки в одно и то же время — диалектика... Широта проявляется в важнейшем   качестве    мастеpa — умении схватывать новое, воспринимать непривычные идеи. Сейчас у всех на устах Ивановское станкостроительное производственное объединение. Владимир Павлович Кабаидзе, его директор, сумел заразить людей творческим энтузиазмом. Безбоязненно поручает вчерашним студентам проектировать узлы мирового класса. Молодежь у него в профессиональном плане растет очень быстро, и это естественно: рутины мало, творчества много. От Кабаидзе не бегут, работать у него престижно, а ведь никаких особых материальных благ ивановские инженеры не имеют. Не все сводится   к рублю...
Необходимо уточнить. В. И. Радин говорил о тех, кто готов работать, не считаясь со временем и не требуя сверхурочных. Но не всем дано гореть. А тот, кто коротает жизнь в курилке, как раз очень и очень неравнодушен к зарплате — однако ему платить больше 120 рублей, право же, не за что. И повышать тоже... Значит, дело не в том, чтобы платить инженеру больше, а в том, чтобы платить справедливо — не за диплом в кармане. За вклад в прогресс. Не подставлять каждому лестницу к руководящим высотам, а искать и находить критерии, разрабатывать справедливую систему инженерного роста — вот что необходимо.
Пока у нас почти повсеместно принята схема роста по вертикали: инженер — старший — заместитель — начальник. Но давайте подумаем, карьера инженера — профессиональное возмужание или продвижение по административной лестнице? Ведь главный инженер совсем не обязательно означает «лучший», это должность, особые функции. А тот, кто застрял в старших, возможно, и есть истинно главный — генератор идей, главный мозг. Однако на всех постов не хватит. И не всякий «генератор» наделен административной жилкой. Поставь его начальником — и коллектив развалит, и талант растеряет. Так разве невозможна иная схема восхождения: сегодня ты инженер, завтра — лучший инженер, послезавтра – самый лучший?
Отклонение от схемы
Итак, мы с Севериным друг друга не понимали. С его точки зрения, Василий Шиян и Александр Мостовой могли бы служить иллюстрацией успешной работы совета молодых специалистов: оба пришли в цех мастерами, поднялись по служебной лестнице... На мой же взгляд, Шиян и Мостовой, выросшие в должностях, но профессионально застывшие или даже измельчавшие, служат как раз примером уязвимости нынешней концепции CMC. Ведь чем — не на словах, а на деле — занимается совет «Ждановтяжмаша»? Кадровыми вопросами, что, кстати, отлично соответствует служебным интересам Северина. Отработав три года технологом, он оставил инженерную стезю и перешел в отдел кадров старшим инженером по работе с резервом, то есть, по сути, с теми же молодыми специалистами.
Листая документы CMC, я наткнулся на фразу: «В комсомольских организациях осуществляется целевое планирование работы по привлечению молодежи к ускорению научно-технического прогресса». Комментировать ее Северин отказался: «Это же о комсомоле, поговорите с Кравченко, нашим секретарем...»
Сергей Кравченко (по образованию, нетрудно догадаться, инженер) отреагировал мгновенно: «Вам нужно обратиться к председателю CMC Сергею Северину... Ах, уже были?» Он несколько растерялся: как же так — разговаривал и не узнал... Впрочем, растерянность владела им недолго, выручил большой опыт. Через пару минут, выгружая из шкафов папки и скоросшиватели, Кравченко бойко перечислял мероприятия: школа комсомольского политпросвещения, заимствование опыта днепропетровцев по аттестации и рационализации рабочих мест, участие в движениях «специалисты — за высвобождение рабочих рук», «малая механизация — забота молодежи»... Не помогло. «Целевое планирование по привлечению к ускорению» осталось непроясненным. Темные какие-то слова. Нечто вроде полесовского «при наличии отсутствия».
Да, мероприятия наличествуют, смысл отсутствует. Не видно цели. Но в чем же она может состоять? А хотя бы в «одолении кувалды» раз и навсегда. И прежде всего, ясно, ее придется победить в головах инженеров. Перестроить их мышление. Переориентировать с сиюминутной производственной необходимости на перспективу. Отучить хвататься за рукавицы и приучить думать. Выковать из инженера всадника, способного удержаться на норовистом скакуне научно-технического прогресса.
Вот в чем задача, общая, в том числе и комсомола. Шияна и Мостового еще можно переломить, и из Ямщикова можно вылепить что угодно, смотря как подойти — как к обдирке болванки или как к огранке кристалла... Три Сергея, с которыми мы познакомились, — Кравченко, Северин, Васютин — к этой задаче, по-видимому, не готовы. Они далеки от проблем, волнующих инженера, проблем, поставленных перед ними временем. Бросить в них камень не поднимается рука: и комитет комсомола, и CMC «Ждановтяжмаша» занимаются тем, что советы и комитеты делают повсюду, традиционно. Эти традиции, судя по всему, стремительно стареют. Нынче уже нельзя делить работу с молодежью на профессиональную и воспитательную. Но и опыта формирования мировоззрения эпохи НТР нет пока ни у кого, а не только у начинающего комсорга Васютина. Между тем требуется не просто новое, а конкретное мышление. И не просто инженерное, а инженерно-экономическое.
Именно на этот тип мышления ориентировано постановление ЦК КПСС, Совета Министров СССР и ВЦСПС о совершенствовании оплаты труда научных работников, конструкторов и технологов. Оно направлено на усиление их материальной заинтересованности в сокращении сроков создания и внедрения новой техники, повышении эффективности и качества труда. Предусматривается поднять стимулирующую роль заработной платы. Руководителям предприятий и организаций дается право устанавливать конструкторам и технологам, вносящим наибольший вклад в общее дело, надбавки к должностным 'окладам. Система аттестации и премирования будет усовершенствована — теснее увяжутся размеры вознаграждения с экономическим эффектом от внедрения разработок в народном хозяйстве.
В постановлении учтены уроки ленинградского эксперимента и ульяновского опыта совершенствования организации и оплаты труда инженеров. В чем смысл этих проб? Коротко говоря, в том, что работающим много и хорошо доплачивают за счет тех, без кого можно обойтись, — кто не тянет, решает кроссворды, занимает не свое место. Короче, как ни неприятно звучит, за счет балласта.
В Ульяновском ГСКБ тяжелых фрезерных станков два десятка специалистов зарабатывают больше главного инженера. Самые талантливые получают по 320—340 рублей в месяц. Стремятся ли они непременно в главные, в начальники? Вряд ли, у них иные заботы: чтобы конструкторская бригада, куда они входят, быстрее, качественнее, меньшими силами выполнила проект. Чтобы проект не лег на полку, а обязательно воплотился в металле. А рассказывать анекдоты им невыгодно и неинтересно.
Верхний предел надбавок к окладам принципиально не ограничен, лучшие конструкторы и технологи получают дополнительно более ста рублей... Примерно так на первых поpax рекламировали эксперимент, начавшийся в июле 1983 года в пяти производственных объединениях Ленинграда и получивший название ленинградского. Со временем у пятерки пионеров появились последователи, Например, кировоградское производственное объединение «Красная звезда».
...За ночь Кировоград завалило тяжелым снегом, меж заводских корпусов вязли машины. Потому и тут и там попадались нам бодрые люди с лопатами. «Э, да это технологи из эксперимента», — присмотревшись, заметил начальник отдела труда и зарплаты объединения «Красная звезда» М. А. Уваровский. Заместитель генерального директора по экономике П. Д. Коверга смущенно кивнул.
Весь вечер накануне мы обсуждали достоинства эксперимента. «Наконец-то! Дальше тянуть было нельзя...» — вторили друг другу экономисты. И — нате вам. Нет, значит, пока силы, способной выбить лопату из рук инженера?
Впрочем, что она такому богатырю, как Юрий Подольский, — игрушка. Привык он орудовать инструментами потяжелее карандаша. Подольский, конструктор первой категории, еще недавно был модельщиком шестого разряда. Нынешний заход к кульману у него второй. Первый относится к 1977 году, когда, закончив вечернее отделение Кировоградского института сельскохозяйственного машиностроения, Подольский пришел в отдел главного металлурга. В цехе не имевший высшего инженерного образования Юра ходил в «королях» и зарабатывал триста рублей. В отделе дипломированный специалист получил третью категорию и 125 рублей жалованья. Через полтора года Подольский спрятал диплом подальше и вернулся в модельный цех.
—Понимаете, — грустно иронизировал он, — почему-то человек именно в возрасте молодого специалиста женится, обзаводится детьми, а дети почему-то начинают болеть, и приходится жить на одну зарплату и снимать жилье, так как квартиры у молодого специалиста почему-то нет... Ясно я излагаю?
Куда уж яснее. Словом, шесть лет проработал инженер-конструктор Подольский модельщиком, а нынче взял да и вернулся в отдел. На сто шестьдесят рублей. С надбавкой по эксперименту, с премиями выходит 250. Сопоставимо?
—Вполне, — считает Подольский. — Работа модельщика, конечно, квалифицированная, умная. Но по творческому элементу с конструкторской несравнима.
«Не надо Юрию аплодировать, — предостерег меня главный металлург Гультяев. —Как-никак зарывал диплом...» Согласен, Иван Григорьевич, обойдемся без оваций. Давайте только учтем — из семерых «вечерников», вместе с Подольским окончивших институт, пятеро так и остались на рабочих должностях. И того не забудем, что классный модельщик на дороге не валяется. И еще запомним: никто у Подольского над душой не висел — возвращайся, дескать, в инженеры, а то... Нет, сам пришел, Сам выбрал конструкторскую долю.
Думаю, от эксперимента ждали не только повышения производительности труда специалистов или увеличения количества новых машин, но и сдвига в сознании инженера. Чтобы лучше жить, нужно лучше работать — эта одновременно простая и сложная мысль должна отпечататься в умах с непреложностью закона. Инженер идею принял. Мне кажется, он давно был к ней готов. «Вам, наверное, будут говорить против эксперимента, но вы не слушайте. Скептики несостоятельны!» — решительно заявил молодой конструктор третьей категории Олег Березовский.
Социолог «Красной звезды» В. И. Володарский определил: «Проблема инженера порождена, по сути, одним противоречием — между высокой личной значимостью инженерного труда и его низкой общественной оценкой. Оплата по личному вкладу в прогресс это противоречие если и не снимает полностью, то сглаживает».
И тогда возвращается к кульману битый и тертый, прочно стоящий на ногах и умеющий считать копейку Подольский. Раздумывает искать счастья на стороне недавний студент Березовский... Ведь даже к клятой лопате кировоградский инженер относится сейчас по-иному, не с тоской, как раньше, а со злостью. Прежде в ней видели символ неуважения к профессии, нынче видят помеху.
Изменяется состояние умов — вот что происходит. И этот сдвиг — по принципу обратной связи — тотчас отражается в экономике. Ничего странного: должность и количество высиженных лет сейчас не главное. Теперь вознаграждаются трудолюбие, верность долгу, мастерство. У инженера есть возможность, не изменяя себе, воевать с кувалдой в любом ее обличье. Сегодня он обязан оставаться инженером, которого ценят за то, что он инженер. За это, а не за что иное
Вот к чему привыкать Сергею Васютину. Такое уж время на дворе. Время перемен.

1985







НА                                                                                  НАВАЖДЕНИЕ

К чему  привела необоснованность
одного технического решения

Позвонил В. Paдин, главный конструктор Московского производственного объединения «Завод имени Владимира Ильича», пригласил на техсовет: «Будем решать, гнать ли зайца дальше или прекратить. Послушаете — поймете».
Вопрос, на первый взгляд, казался ясным. С 1969 по 1985 год — сначала в Московском отделении харьковского СПКТБ по электробурению, потом в специально созданном СКТВ по электровибробуровой технике, а после его упразднения в СКТВ завода им. Владимира Ильича — разрабатывались электровибрационные снаряды для бурения взрывных скважин на горнодобывающих предприятиях. На это истрачено около 20 миллионов рублей из единого фонда развития науки и техники Минэлектротехпрома. Примерно 10 миллионов рублей (из того же фонда) поглотило строительство и оборудование опытного завода. Завод простаивает, так как спрос на снаряды нулевой: они дороги, ненадежны, требуют особого обслуживания.
Техсовет подытожил: налицо полная незаинтересованность потребителя. Налицо конструкторская неудача. Короче—отрицательный результат. Стоит ли продолжать работы, или, по выражению Радина, «гнать зайца»? По-видимому, нет.
Сказать «нет» участникам техсовета было нелегко. Как можно догадаться, автор электровибрационного способа бурения В. Мальченок и его помощники работу отстаивали, да так рьяно, что технический вопрос разросся в нервное и кляузное дело, когда уже «пишут», причем не в академические вестники.
Было и еще одно существенное обстоятельство. Многие из нынешних противников работы—начальник Оленегорской лаборатории СКТБ гавода им. Владимира Ильича В. Грибок, заместитель начальника СКТБ Л. Дьяков, начальник лаборатории Оленегорского ГОКа В. Прокопова, да и сам В. Ра дин — в прошлом были ее сторонниками и подписывали акты, свидетельствовавшие о достоинствах способа. Да, электровибрационное бурение обещало чуть ли не переворот в горнодобывающей промышленности, сулило фантастическую экономию. Еще совсем недавно. Даже не тринадцать, а всего шесть лет назад.
Когда же сторонники превратились в противников? Когда кривили душой — прежде или теперь? «Я вел наблюдения и пять-шесть лет ждал, когда комплекс превысит механическую скорость бурения в три-четыре раза,— сказал В. Грибок.— А получилось, что он убыточен раза в полтора». Значит, прежде верили. А теперь перестали.  Словно наваждение исчезло. Но ведь оно было. И оттого не по себе, и оттого не уйти от вопроса: что же мы делали?..
...В 1961 году В. Мальченок, сотрудник одного из ленинградских институтов, начал исследовать, увеличивается ли скорость бурения, если инструмент, вгрызающийся в породу, вибрирует. Оказалось, скорость растет, а для получения вибрации можно использовать магнитострикционный принцип.
В конце 60-х годов работой заинтересовался А. Островский, возглавлявший в то время Московское отделение харьковского СПКТБ по электробурению Минэлектротехпрома, и пригласил Мальченка. Здесь и были разработаны первые электровибробуровые снаряды. В 73-м опытно-промышленные образцы представили междуведомственной комиссии под председательством директора Оленегорского ГОКа П. Зеленова. Комиссия отметила, что производительность бурового станка увеличивается в три раза, и утвердила расчетный экономический эффект — 284.385 рублей на станок в год. Однако, справедливо полагая, что для окончательных выводов данных маловато, комиссия рекомендовала возможным потребителям — Минчермету, Минцветмету, Минхимпрому, Минуглепрому — проверить снаряды построже.
Рекомендации комиссии остались на бумаге, зато звучные выводы послужили основанием для организации СКТБ по электровибротехнике во главе с Островским и его заместителем по науке Мальченком. В 1975 году СКТБ представило вибраторы следующей МВК. Они снова получили лестные отзывы, позволили насчитать 325. 800 рублей экономического эффекта на станок в год и были рекомендованы к серийному выпуску. Еще одна МВК в начале 77-го определила эффект в 316.700 рублей.
Звездная пора электровибрационного способа — 78-й и 79-й годы. На базе СКТБ ЭВТ образуется ВНПО «Потенциал», где генеральным директором становится Островский. Вводятся мощности опытного завода, рассчитанные на выпуск ста снарядов в год. Утверждается комплексная программа по созданию и внедрению в народное хозяйство электровибротехники... Высшая точка, апофеоз.     Затем — неожиданный спуск. Быстрый, крутой и порядком замусоренный. Тут и освобождение от должностей нескольких руководителей, включая генерального директора Островского, и ликвидация СКТВ ЭВТ, и строгие приказы министра, которые не выполнялись да и не могли выполняться, и бодрые отчеты Минэлектротехпрома перед Госпланом об усилении работ в области электровибротехники, которого не было... А что же буры? 45 штук стоимостью в миллион рублей лежат без дела в Оленегорской лаборатории. Последняя МВК под председательством того же П. Зеленова, что возглавлял первую, не поскупившуюся на комплименты,  склонилась к мнению об экономической невыгодности метода. Принял решение о нецелесообразности дальнейшей работы техсовет. К такому же итогу пришли эксперты ГКНТ. Отрицательный результат...
Казалось прибыльно, вышло убыточно. Что-то тут не так. Не сходятся концы с концами... Отчего ж? Сходятся. Наваждение и есть такое состояние, когда чудится, чего нет, когда пропадает способность критически оценивать происходящее.
Вернемся к результатам испытаний, вглядимся повнимательнее в скучные цифры. Сколько буров проверялось, скажем, в 1975 году? Серия? Десять, пять? Один-единственный! А эффект! За триста тысяч. И этот единственный образец рекомендован к серийному производству. Смело... Работа междуведомственных комиссий, проскользнуло на техсовете, была организована очень хорошо. Так, чтобы продемонстрировать максимум возможностей способа.
От недостатка рекламы способ, прямо скажем, не страдал. Л. Дьяков, заместитель начальника СКТБ завода им. Владимира Ильича, рассказал о манипуляциях, которые он не раз наблюдал при так называемых сравнительных бурениях виброснарядом и обыкновенной шарошкой. Шарошку гоняли по камню без давления, и она пробуксовывала, как сверло в бетонной стенке. Вибробуру давали и давление, и предельную мощность, и он протыкал полутораметровую скалу за полминуты, словно игла сыр...
Наверное, это видел не один Дьяков. Наверное, не у него одного возникали сомнения и в чистоте эксперимента, и в эффективности способа, которую доказывают подобными экспериментами. Но и Дьяков, и другие держали сомнения при себе, совсем как персонажи знаменитой притчи Андерсена: ни один человек не хотел признаться, что ничего не видит, опасаясь, как бы не подумали, что он не справляется со своими служебными обязанностями – и  ни одно из платьев короля не имело такого успеха. Новое платье короля — типичное общее наваждение. И здесь оно было общим. Наваждение гигантских чисел. Наваждение фраз «нигде в мире», «впервые в мире», «выше мирового уровня». Ведь Островский обещал: в 11-й пятилетке электровибробурение даст экономический эффект в 120 миллионов рублей в год, в 12-й — 480 миллионов рублей в год. Островский сумел создать КБ и объединение, построить опытный завод. Островский пользуется мощной поддержкой в Госплане. И ведь, действительно, работа выполняется впервые в мире. И результаты — выше мирового уровня. Правда, нигде в мире электровибробурением взрывных скважин, по крайней мере, в последнее десятилетие, просто не занимаются, и мировой уровень тут нулевой. Правда, испытания узки и «хорошо организованы». Но верить спокойнее, нежели сомневаться.
Важно понять: сознательного обмана, авантюризма тут не было. Было стремление поскорее получить обещанные миллионы экономии, превысить, обогнать... Но программа ускорения не может опираться на подправленные исходные данные. На показуху. На слепую веру. Такая программа рано или поздно сорвется, что и случилось с комплексной программой по созданию и внедрению в народное хозяйство электровибротехники, подписанной в 1979 году. Ее подписали руководители Госплана, Госснаба, ГКНТ, подписали вопреки мнению министерств-потребителей.
Потребитель программу не подписал. Он проголосовал «против», сказал «нет». Что ж, промышленность часто консервативна. Здесь иное. Специалисты Оленегорского ГОКа в 73-м были ярыми сторонниками магнитострикционного способа, однако за шесть лет энтузиазма у них поубавилось. Заказчик почуял неладное. В этот момент и НУЖНО было встряхнуться.Одно дело — сомнения частных лиц, другое — отказ промышленности.
Наваждение держалось крепко. И держалось, если разобраться, на позиции тех самых лиц, которые сомневались частным образом, а восхваляли официально. Тех самых, что прежде были сторонниками, а теперь стали противниками. Они сами и создавали наваждение. Понимаю: сказать «кисло», когда вокруг кричат «сладко», совсем непросто. Скажешь — последствия непредсказуемы. Не скажешь — отзовется спустя годы, измучает стыдом. Не оттого ли было не по себе участникам техсовета? Во всяком случае, Л. Дьяков — не на совете, а позже, в беседе со мной — признался, что не снимает с себя моральной ответственности за происшедшее...
Заказчика так и не нашли. И после принятия комплексной программы работа финансировалась из единого фонда развития науки и техники. Но это еще полбеды. Хуже, что она выродилась в работу ради работы, совершенствование ради совершенствования, производство ради производства. Неудивительно, что 45 никому ненужных буров лежат под замком в Оленегорске. Точно так же годами пылятся на полках магазинов иные шедевры обувной промышленности, сделанные не для человека, а для плана. Потом их прячут в дальний угол склада, потом отправляют под нож... Приказать носить чудовищные туфли нельзя. Нельзя заставить применять вибробуры. И начинается поиск виноватых, «сигналы», «сигналы на сигналы», визиты многочисленных комиссий, выговоры, увольнения... Именно это и происходило в последние годы. Производство ради производства разлагается само и разлагает людей.
Главный конструктор В. Мальченок с этим, разумеется, не согласен. Он говорит о «травле», «сознательном свертывании работ мирового значения». Впрочем, факт провала Мальченок отрицать не может. Он только полагает, что неудача временна и случайна, и если не останавливаться, года через два-три можно добиться успеха... Мальченок отдал проблеме 25 лет жизни, работал истово, верил в плодотворность идеи и в нужность своего дела, а получил отрицательный результат. Поставим-ка себя на его место!.. И все же, думается,  он обманывает сам себя.
В заключении экспертной группы ГКНТ работа названа «крупным поисковым экспериментом со случайными параметрами», в ходе которого «руководствовались методом интуитивных решений, из-за чего только при выпуске установочной партии было внесено 126 изменений в конструкцию и технологию». В. Радин выразился проще: действовали методом «тыка», подводя под каждый «тык» теоретическую базу.
Если заставить буровой инструмент вибрировать, скорость проходки возрастет. Очевидно ли это? На уровне здравого смысла — да. Но, чтобы начинать конструкторскую проработку, здравого смысла мало, необходимо строгое научное обоснование. Его нет по сей день. Никто, например, точно не знает, почему растет скорость проходки. Почему, спрашивали на техсовете, отсекли вопросы, которые породили даже «прекрасно организованные» испытания 73-го? Да потому, что очень спешили.
Как назвать работы, когда оставляют в тылу противоречия, подгоняют теорию под вносимые на ходу изменения, размещают производство на «приспособленных площадях», вводят завод без технологии? Пожалуй, и впрямь «поисковым экспериментом со случайными параметрами», движимым не знанием, не логикой конструктора, а верой и разрекламированными  суммами экономии.
В. Мальченок, разумеется, не согласен и с этим. У него своя версия событий, свое представление об истине. Но истина в технике всегда конкретна. Она определяется общественной потребностью и экономической целесообразностью. Их выразителем является потребитель — придирчивый и суровый. Он не дает конструктору воспарить, он раздражает своей прозаичностью. Только без него конструктор подобен воздушному шарику. Финансируй заказчик с самого начала тему по электровибробурению, Мальченок не рискнул бы пуститься в свободный поиск. Его бы накрепко привязали к земле, спросили бы за каждую копейку, не дали бы потратить миллионы рублей, годы жизни и дойти до отрицательного результата.
Сегодня «новое платье короля» — слишком большая роскошь. И лучшее средство против наваждений чисел и фраз, громких прожектов, разорительных экспериментов — твердый порядок, когда конструктор работает на цех, а не на полку, и следовательно, не имеет права на отрицательный результат. Когда не приходится краснеть за прошлое: что же мы делали?..                            1986


«ВЫ  ЧТО,  МНЕ  НЕ ВЕРИТЕ?!»

Почему за три пятилетки
не создан хороший отечественный гидромотор

Два года назад мы сидели на тех же местах: директор Людиновского агрегатного завода Ваинмаер за своим внушительным столом, я—за приставным столиком слева. А справа тогда сидел настороженный Быков, и Ваинмаер повторял ему: «Виктор Александрович, кончай дурить, доводи свой мотор, и мы с тобой, обнявшись, пойдем к Государственной премии».
— Не получилось, Егор Егорович? — спрашиваю.— Ни в обнимку, ни к премии?
—Увы! — делает огорченное лицо Ваинмаер.— Товарищ Быков мотор представил. Только не тот, который нам нужен.
А неподалеку от директорского кабинета Быков и его помощники Зарецер и Калиух терпеливо дожидались возможности доказать обратное. Но дожидались зря.
— И с Быковым, и с его мотором мы все решили пять  лет назад и пересматривать решение не собираемся,— заявил секретарь парткома ЛАЗа В. Зазай.
Пять лет!.. За пять лет изменилась жизнь страны. За пять лет обновляется техника.  За пять  лет на  ЛАЗе сменилось  три   директора...  Но вернемся к мотору.
Сотрудники  заводской группы модернизации В. Быков, Я. Зарецер и Р. Колиух, работая по заводскому плану,  создали новый вариант гидромотора. Он испытан специально приезжавшей в Людиново   компетентной    комиссией — экспертами ГКНТ. Они установили: «В сравнении с зарубежными аналогами кпд, и мощность мотора Быкова больше, а показатель удельной массы соответствует лучшим мировым образцам. Однако эти показатели  имеют смысл, только в том случае, если и ресурс будет соответствовать ресурсу зарубежных  аналогов...   Окончательное решение вопроса о постановке мотора Быкова на серийное производство может быть принято только после устранения недостатков и проведения ресурсных испытаний».
Другими словами, мотор есть, его остается довести и  испытать на ресурс, а затем  решить, ставить или не ставить на производство. Обычное дело. Но директор завода наперед знает, что «этот | мотор нам не нужен». Кому это «нам»?
—Звонили из Москвы,— осторожно объяснил заместитель главного инженера И. Аверин.— Подписано решение ГKHT. Мотор Быкова признан бесперспективным.
Непонятно. Решение ГКНТ, противоречащее заключению экспертов ГКНТ? В просьбе ознакомиться с решением ГКНТ заместитель  начальника отдела машиностроения этого комитета В. Лысков категорически отказал.
— Незачем газете лезть в это дело,— отрезал он.— Эксперты признали мотор Быкова плохим, в три раза хуже зарубежных... Вы что, мне не верите?!
С решением ГКНТ я все же познакомился. Его охотно показал мне главный инженер ВГЮ «Союзгидравлика» В. Коновалов. Вот оно;
«Рассмотрев заключение экспертной группы и учитывая неперспективность как серийно выпускаемых гидромоторов, так и моторов конструкции т. Быкова, ГКНТ считает целесообразным конструкторские экспериментальные работы по их модернизации прекратить... ГКНТ рекомендует ЛАЗу и Минстанкопрому снять с производства выпускаемые гидромоторы и организовать разработку и освоение производства новой современной конструкции, не уступающей по своим технико-экономическим параметрам лучшим зарубежным образцам».
Хорошо. То, что серийные моторы устарели, — бесспорно, они устарели чуть ли не в момент рождения, и о них мы еще поговорим. То, что неперспективны быковские,— спорно (опираюсь на мнение экспертов). И потом, что им противопоставить?
Уже есть современная конструкция, сообщил В. Коновалов. Это новый мотор, созданный в Головном специальном конструкторско-технологическом бюро гидрооборудования (ГСКТБГ) при ЛАЗе. Над ним работают два года, он накатал 1.000 часов ресурса.
О новом моторе ГСКТБГ я слышал еще на заводе. Правда, продемонстрировать его не спешили. И экспертам ГКНТ не показали. И в ВПО данных об испытаниях столь многообещающей конструкции не нашлось. Пришлось вызывать гонца из Людинова. Дело было в пятницу, а в понедельник Коновалов торжественно предъявил листок бумаги: вот они, параметры мирового уровня! Кто же это удостоверил? Да сами разработчики и удостоверили: главный конструктор Ю. Юров, главный инженер ГСКТБГ В. Гордеев. Их подписи и скрепляли сей «документ». В его ценности я, признаюсь, усомнился. И услышал от "Коновалова раздраженное:
— Вы что, мне не верите?!
Нет, не верю. Звонким словесам, рекламным  бумагам, тем,   кто   вешает   табличку «мировой класс» на собственную недоработанную   конструкцию,—  не   верю.   Верю фактам.      Доказательствам. Испытательному        стенду. Стрелкам приборов.  Практике, которая, как известно, критерий истины. Да и при чем тут вера? Ведь о технической политике подотрасли толкуем. О  моторах, которыми  оснащать технику ближайших пятилеток.  Тут ошибки  могут влететь в копеечку. И уже влетели, к несчастью.
В январе 1970 года Совет Министров СССР принял постановление, согласно которому выпуск гидрооборудования межотраслевого назначения возлагался на Людиновский агрегатный завод Минстанкопрома. В гидромоторах нуждались Минтяжмаш, Минуглепром, Минстройдормаш, Минавтопром, Минсельхозмаш, Минлесбумпром. Ими предполагалось оснащать экскаваторы, дорожные и лесозаготовительные машины, всевозможные конвейеры, буровые станки. Сегодня, три пятилетки спустя, выпуск моторов составляет десятую часть намечавшегося, а потребляет их, за малым исключением, сам Минстанкопром.
Серийный гидромотор, к освоению которого на ЛАЗе приступили в 1975 году, оказался чрезвычайно далек от идеала. Однако он обладал двумя несомненными достоинствами. Первое: он был целиком «своим», рожденным специалистами головного института Минстанкопрома ВНИИгидропривод и людиновского ГСКТБГ. Второе: несовершенство мотора давало возможность его бесконечного совершенствования. И его вели. И выполняли планы но новой технике. И делили премии — между своими... А технические условия корректировались в сторону смягчения, а качество оставалось низким, а к указанному в паспорте значению ресурса — вчетверо, кстати, меньшего, чем у зарубежных аналогов, — мотор и не приближался. II когда, в конце концов от него отказались и лесозаготовители, и угольщики, и все остальные, в Минстанкопроме образовалось этакое «натуральное хозяйство». Сами производим — сами потребляем.
Техническую политику в области гидромоторов вершат в Миистанкопроме зав.сектором ВНИИгидропривоа, автор серийной конструкции Б. Дьячков, главный инженер ГСКТБГ В. Гордеев, главный инженер ЛАЗа В. Волков, начальник технического отдела ВПО
«Союзгидравлика»  (сейчас — ВПО «Союзмашнор-маль») В. Столяров и главный инженер «Союзгидравлики», а теперь и «Союзмашнормали» В. Коновалов. Плоды их политики горьки: за три пятилетки (!) хороший отечественный гидромотор так и не создан. Убытки от этого просто не поддаются учету. Скажем, снабдив гидромоторами только горнодобывающую технику, можно было экономить ежегодно около ста миллионов рублей... Да и само «натуральное хозяйство» развалили. При мне оформлял расчет заместитель начальника цеха гидромоторов Н. Горбунов, молодой инженер, едва отбывший распределение. «Пусть эти железки делает кто-нибудь другой, а я на склад работать не буду», — объяснил. Верно, серийные машины сегодня отказываются брать даже «свои». Их качество благодаря передовой «Правды» «прогремело» на всю страну. Положение на ЛАЗе до того тяжелое, что уже знакомый нам И. Аверин без обиняков сказал: «Если не обновить продукцию, завод погибнет...» Крупнейший в мире завод по выпуску гидрооборудования!
Только опираясь на конкурсный отбор лучших решений, можно уверенно двигаться вперед, писал в «Социалистической индустрии» академик Н. Моисеев. Добавлю: кто бы за этими решениями ни стоял. Если отбор есть, техническая политика строится на знании, а не на вере, как «политика» Коновалова, Гордеева, Лыскова. Их принцип «веришь — не веришь» ведет к отбору иного рода — пристрастному отбору «своих людей». А прочих водят за нос, прибегая к вранью или, культурно выражаясь, дезинформации.
Все    людиновские  мучения    есть следствие политики, основанной на «вере» и дезинформации. Серийный гидромотор ставят на производство, поверив «своим»,— Дьячкову и его соавторам, даже не попытавшись поискать альтернативу. В 1978 году появляется альтернативный вариант — мотор Быкова. И Быкова... увольняют. А теперь, когда мотор почти завершен, не дают сделать последнего шага.
Ведь Быков, Зарецер и Колиух не просто технический спор выиграли. Проявив удивительную стойкость, твердость духа, гражданское мужество, они доказали, что политика слепой веры, ведет к техническим и экономическим провалам. Но признать их победу —
значит, признать пятнадцатилетнюю цепь тяжелых ошибок. Значит, Быкова и его товарищей надо притормозить. Бросить тень на их дело. И в ход идет дезинформация. Творец серийных моторов Дьячков страстно обличает моральный облик Быкова. Директор завода Ваинмаер публично сомневается в чистоте намерений конструкторов — они-де ру-
ководствуются исключительно шкурными интересами. Главный конструктор Юров в пожарном порядке привозит из Людинова бу-
мажку с «параметрами мирового уровня». В решение ГКНТ вопреки мнению экспертов ГКНТ вставляют недоказанный вывод о непер-
спективности быковских моторов...
Самое верное и, пожалуй, единственное оружие против дезинформации — гласность. Гласность принятия решений — обязательно. Технических — в том числе. Тех, что могут обернуться миллиардными убытками, — в особенности. Тогда конфликты, подобные людиновскому, будут решаться на месте ровно за столько дней или месяцев, сколько понадобится для сравнительного испытания конкурирующих моделей. Стенд—судья беспристрастный, его приговор обжалованию не подлежит. Тогда перестанут осаждать редакции и комитеты изобретатели. Ведь если некто Сидоров, нагрянувший из глубинки, блестяще разрешил проблему, которую кандидаты наук мусолят две пятилетки подряд с переходом на третью, это будет очевидно всем и каждому. Тогда вопрос «вы что, мне не верите?!» станет попросту неприличным.   
Выбрать гидромотор, которым придется оснащать технику ближайших пятилеток, можно одним путем — путем сравнительных испытаний. Взять разные конструкции — людиновского ГСКТБГ, группы Быкова, другие, если они найдутся, прокрутить на стенде, отобрать лучший—гласно, объективно, честно. Технические споры позволительно решать лишь техническими средствами, сопоставляя машину с машиной, а не бумагу с бумагой, вернее, подпись с подписью. Конкурентоспособность на мировом рынке начинается с внутреннего соревнования.
Этот довод, простой и упрямый, как гвоздь, я приводил и Ваинмаеру, и Дьячкову, и Юрову, и Гордееву, и Коновалову, и, наконец, первому заместителю министра станкостроительной и инструментальной промышленности Н. Паничеву, закрывавшему «дело Быкова». Но приводил напрасно. Довод встречали в штыки.
— Ничего не могу сделать. Нужно менять всю систему постановки продукции на производство, — сказал Паничев.
Работы над мотором Быкова прекращены. Группа расформирована. Мотор ГСКТБГ -  форсируется...
Действительно ли нет власти у первого заместителя министра, чтобы изменить систему, не - знаю. Но чтобы пойти на эксперимент, показать пример другим, создать предпосылки изменения, его полномочий, конечно, достаточно. Да и не о том речь. Николай Александрович работает на перестройку по шестнадцать часов в сутки, он берет на себя ответственность, он рискует... И он же, по существу, оправдал и узаконил «политику», которая перестройке противопоказана...  Почему? Потому, что поверил «своим» — Коновалову, Гордееву, Дьячкову, заведшим подотрасль в тупик. Поверил инженерам ГСКТБГ, мирно проспавшим целых три пятилетки...
Перестройка — это непрерывный выбор, и выбор по знанию, а не по вере. Ресурсы веры в этом деле исчерпаны.
1986




ЧЕРНОРАБОЧИЙ  ИЛИ  ЗОДЧИЙ?

«Инженерная тема сгорела». Так можно было  предположить после принятия Основных положений коренной перестройки управления экономикой и Закона о государственном предприятии.  Казалось, многие вопросы, которые волнуют специалистов и о которых журналисты пишут добрый    десяток    лет,    потеряли смысл. А вот утратила ли остроту инженерная проблема? Давайте попробуем разобраться в этом с вашей помощью, уважаемые читатели.
И действительно, поток писем  инженеров,  обычно полноводный,  поначалу начал пересыхать, но вскоре хлынул новый. И с ним пришло письмо  Е. Тимохова, конструктора с более чем 40-летним стажем. Оно повествовало  об удивительном явлении. Шаг за шагом  автор проследил, как на протяжении 40 лет каждое новое решение, с помощью которого хотели улучшить организацию и оплату труда инженеров, подвигнуть их на создание прогрессивной техники, приводило к противоположным результатам.

Резкий вывод Е. Тимохова — «с трудом созданный за время первых пятилеток институт советских конструкторов, еще не окрепший и не достигший поры расцвета, с начала 50-х годов словно бы подвергался настойчивой и планомерной ликвидации», - как выяснилось, самостоятельно, хотя и на других примерах и в других словах сделали многие читатели.
«Процесс, моральной изоляции способных и талантливо мыслящих людей продолжается»,— бьет тревогу харьковчанин А. Стрельник. А москвич В. Молоканов заостряет формулировку до предела. По его мнению, пора говорить — ни больше, ни меньше — «о целенаправленном преследовании творческих кадров в СССР».
Не будем бояться крайностей оценок и мнений. Сегодня они естественны и плодотворны. В их столкновении вырабатывается выверенная траектория движения, добывается честное, объективное, без примеси религиозности, знание, в котором наше общество нуждается сейчас гораздо больше, чем в изобилии персональных компьютеров либо модных ботинок.
Так вот, теперь мы можем сказать, что знаем первопричину неблагополучия в многомиллионном корпусе специалистов, их низкой отдачи, падения престижа профессии, или, по определению Н. Муравьева из Куйбышева, «социальной униженности инженеров». В чем она? В некомпетентности, поразившей руководящие эшелоны снизу доверху, как видится Е. Тимохову? В засилье бюрократии, по самой своей природе враждебной творчеству, как представляется В. Молоканову? В недостатках системы образования? В перепроизводстве инженеров? В изменении характера труда, увеличении доли рутины? В элементарности предлагаемых задач?.. Или же, согласно обобщению Ю. Железнова из Москвы, в действии механизма торможения? «Этот механизм, — пишет читатель, — и проводил селекцию специалистов, инициативные и талантливые, как правило, отторгались». Все названные нашими авторами причины, включая господство бюрократического аппарата с его косностью, некомпетентностью, презрением к личности, ненавистью к талантам, есть порождение командно-бюрократических форм управления обществом, иначе — механизма торможения, а применительно к народному хозяйству — затратного механизма, действующего по собственным внутренним законам, далеко не всегда совпадающим со строгими законами экономики.
Отчетливо сознаю, что рискую навлечь на себя  волну читательского гнева, но сказав «а», надо говорить и «б». Именно: инженер заинтересован в сохранении «затратных отношений»... Это кажется невероятным, но это так. При одном уточнении: речь не обо всех специалистах, а о тех, про кого, увы, не скажешь — «настоящий».
По наблюдениям Г. Захарова из Бреста, «только 30— 35 процентов инженеров достойны повышения зарплаты». «Инженерный-то «корпус» лишь на 10 процентов состоит из фактически инженеров»,— делает открытие В. Чаров из г. Брежнева. Московский рабочий А. Щередин совсем уж крут: «Считаю, что красная цена инженеру 120 рублей и ни копейки больше...»
Сколько у вас настоящих специалистов — 50, 35, 10 процентов или один процент — никто не считал. Однако и без счета ясно, что далеко не сто. Ясно, например, из статьи Е. Тимохова. Ясно из читательских писем. Ясно, наконец, из того простого житейского соображения, что несколько миллионов инженеров — это несколько миллионов человек, а люди, умалчивай, не умалчивай, разные. Одаренные, дерзкие, самостоятельные знают себе цену. Они открытые противники уравниловки, они хотят скорых и ощутимых перемен. Но такие всегда в меньшинстве. Большинству же, не умеющему зарабатывать, но приученному получать, уравниловка удобна, и навстречу реформам они не спешат.
Резюмируем. Инженер действует внутри затратной экономики, является ее продуктом, носителем и выразителем характерных для нее пороков, порядков и отношений. Более того, многомиллионный инженерный корпус — важнейший элемент затратного хозяйственного механизма. Вывод: изменить положение инженера, поднять его престиж, избавить от комплекса «социальной униженности» в рамках затратной системы хозяйствования невозможно. Теперь понятен тот удивительный парадокс, о котором рассказал старый конструктор Тимохов. Решения, принимаемые во благо, оборачивались злом потому, что это были бессистемные попытки улучшить частности, не затрагивая основ. И майское постановление 85-го года по совершенствованию оплаты труда конструкторов и технологов не оправдало  надежд по той же причине. Там, где пытались его внедрить, натолкнулись на непреодолимые барьеры. Об этом пишут В. Еременко из Мелитополя, В. Чуб из Каспийска Дагестанской АССР, В. Давыдов из Алма-Аты, А. Турчин из Гомеля.
Кстати, наряду со специалистами постановление касалось научных работников, На научной почве оно тоже не привилось. Смехотворные результаты иных НИИ, без зазрения совести проедающих госбюджет, кургузые оклады «эсэнэсов» и «эмэнэсов», кандидаты и доктора наук на картошке — ученые в тех же тисках. Ученым не слаще, чем инженерам, инженерам не веселее, чем ученым. Фирменных инженерных болячек, как видим, не существует. Искать решения общих проблем можно, очевидно, лишь на общем пути совершенствования экономики.
В этом смысле инженерная тема действительно «сгорела». И многие «вечные» подтемы тоже. Отвлечения? Смотрим Основные положения коренной перестройки управления экономикой, раздел 1, пункт 2: «Считать несовместимой с полным хозяйственным расчетом и самофинансированием практику безвозмездного отвлечения работников одних предприятий для выполнения работ на других предприятиях—в колхозах, совхозах, строительных организациях, овощных базах...» Зарплата? Открываем Закон о предприятии, статья 14, пункт 1: «Заработная плата каждого работника определяется конечными результатами работы, личным трудовым вкладом работника и максимальным размером не ограничивается». Двух этих примеров, полагаю, достаточно.
Тут я вторично рискую попасть под град ядовитых реплик таких сердитых инженеров, как С. Ёлшин из Костромы, Ю. Смирнов из Ленинграда, И. Павлов из Находки, X. Вайнер из Кишинева, В. Кузнецов из Брянска. Ну-ну, скажут они, все понятно. Такая у вас, журналистов, работа — расхваливать. Прикажут, и черное назовете белым. Постановление 85-го года хвалили? Хвалили. А теперь в кусты? Так как же насчет принципов? Насчет трезвого взгляда на вещи? Да понимаете ли вы, что с Основными положениями и с Законом могут такое сотворить, что не узнаешь?..
Верно, и журналисты не без греха, но это грех не беспринципности, а нетерпения. Оттого, бывает, и забегаем вперед. А насчет принципов могу сказать следующее. Во-первых, идеи постановления не отвергнуты, а ассимилированы Законом. Во-вторых, и Основные положения, и Закон принципиально отвечают надеждам творцов, а не чиновников. В самом деле, где и когда раньше в документах сугубо делового, экономического толка прямо говорилось о человеческой личности, о раскрытии ее потенциала, о приоритете интересов и управлении через интересы, о мотивах и  стимулах, побуждающих к труду? Разве не те же принципы издавна декларирует творческая часть специалистов? «Становятся творцами, если на то поступает социальный заказ. И такой заказ пришел на смену кризису». (А. Шуркин, Петропавловск-Камчатский). А раз так, то те из инженеров, кто считает себя личностью, ни в коем случае не имеют права допустить, чтобы с этими решениями что-то «сотворили». Отстоять их — дело принципа. И в этом смысле инженерная тема ничуть не сгорела. Она по-прежнему актуальна. Правда, в другом повороте.
Мне уже приходилось писать о социальной пассивности инженеров. Читатели со  мной не согласились. Суть наших разногласий можно пояснить образами старой притчи. Двое несут носилки. «Что вы делаете?» — спрашивают их. «Таскаю камни»,— отвечает один. «Строю собор»,—отвечает второй. Кто он, наш инженер, в социальной практике — чернорабочий или зодчий? Вопрос!.. Записать себя в чернорабочие моим оппонентам не позволила гордость. А в зодчие они не рвались. Слов нет, почетно, но непривычно, страшновато — другая психология, другая ответственность, другой спрос. «Бюрократическую машину не упростить без директив сверху. Местные инициативы тут бессильны, потому что они опираются на благоприятную тенденцию, а нужны решения». Точка зрения В. Кузьмы из Хмельницкого достаточно характерНА.
Теперь решения есть. Но решения такого масштаба — неизбежно лишь канва, если угодно, тенденция — мощная, четкая, благоприятная, и все-таки лишь тенденция. А Закон сам по себе — всего только юридический акт. Как перевести потенциальную энергию тенденции в энергию жизненных преобразований, материализовать Закон, воплотить его во множество жизнеспособных вариантов? Одним способом — социальной практикой. То есть теми самыми местными, локальными инициативами, в пользу которых наши читатели не особенно верят.
Откроем вновь Закон о предприятии. В пункте 6 статьи 11 читаем о необходимости различных форм научно-технической состязательности, создании продукции на конкурсной основе, параллельности конструкторских и проектных разработок. Не статья — приговор монополии на техническую истину, плодящей отставание и отвергающей светлоголовых. Как же привести его в исполнение? Формы научно-технической состязательности — что это такое? Порядок параллельных разработок — каков он? Конструкторский конкурс — как его организовать? Определенности здесь нет и быть пока не может. Закон на сей счет молчит, указаний инстанций не поступало. Что будем делать, товарищи специалисты? Подождем приказа администрации — ее, мол, забота? Министерского циркуляра — сверху, дескать, видней?
Далее. Пункт 4 статьи 8 гласит, что для обеспечения более тесной связи заработка с трудовым вкладом должна проводиться аттестация специалистов. Что ж, процедура известная, причем в немалой степени благодаря своему несовершенству. Сейчас она нередко превращается либо в дубинку в руках администрации, в безотказное оружие против неугодных, либо в пустую формальность. Но если сегодня аттестация влияет на судьбы не всех специалистов и влияет по-разному, то в условиях хозрасчета она одинаково сильно скажется на карьере, самочувствии, достатке  всех без  исключения  инженеров.
Надо заметить, что аттестация творческих работников—процедура деликатная. В коллективах, производящих не машины, а идеи машин, творческое соревнование имеет особый горьковатый привкус. Если творческий вклад конструктора Иванова вдвое значимее, нежели его коллеги Петрова, это почти наверняка означает, что Иванов вдвое способнее Петрова. Однако согласиться с очевидным Петрову трудно. Как же так? Сидим нос к носу, вместе в столовую ходим, к окошку кассы в затылок стоим, за одинаковую сумму расписываемся, и вдруг он талантливее?.. Ситуация стрессовая. «Как быть с теми, кто имеет дипломы, но живет на дотации, или теми, кто, подшивая бумаги и составляя справки, растерял знания? — размышляет москвич Я. Соколов.— Думаю, что диплом не должен служить индульгенцией на получение «средневзвешенной» инженерной зарплаты».
Отказ от уравниловки болезнен. Не исключены напряженность, раскол коллективов, житейские драмы, а то  и  вовсе непредсказуемые коллизии. Вот зерно одной из возможных, новинка перестройки, на мой взгляд, неоднозначная — «вечерний инженер». По поручению группы калужских специалистов П. Черников сообщает, что они пытаются создать на кооперативных началах КБ по проектированию оснастки и уже нашли заводы, остро в таких разработках нуждающиеся — ведь технический уровень большинства штатных, «дневных» КБ весьма низок. С П. Черниковым заочно спорит А. Гражис из литовского города Укмерге: «Модель на завтра: в рабочее время инженер решает проблему своего завода, а после работы — проблему другого завода! Это, конечно, лучше, чем инженер-таксист, но, может, все-таки создать возможность инженеру «отдавать всего себя» родному предприятию?»
С одной стороны — что плохого в подобных кооперативах? С другой — инженер, который и вечером инженер, все тот же гипотетический Иванов. А условный Петров — тот, при благоприятных обстоятельствах, вечерний таксист... Приравняем Иванова к Петрову, и стоящие инженеры превратятся в вечерних и только вечерних, а в «родных» стенах начнут отбывать номер, сберегая силы, что для хозрасчетного предприятия разорительно. Тут-то и обнаруживается, что поставить Иванова на одну доску с Петровым, как ни сопротивляйся, нельзя. Ради общего дела. Ради самого Петрова, который с этого дела кормится.
Уравниловка обречена, но сколько   продлится  ее  агония?..     Создать    механизм справедливого распределения по труду — задача архисложная. Такие задачи выпадают немногим   поколениям.  Устраниться   от ее решения — значит,    совершить    предательство.   Время требует от  инженера социального творчества.   Пора спуститься  с  олимпа чистой техники, пора сделать выбор: кто я в общественной   практике — чернорабочий или зодчий? Впрочем, жизнь не оставляет выбора.
1987




«Я - ИНЖЕНЕР. КТО Я?»

Размышления над старыми  вопросами из новой почты

Сейчас инженер редко пишет в редакцию. То ли недосуг, то ли надоело твердить одно и то же. Почти исчезли из почты листки в клеточку, похожие на усталые реплики в бесконечном споре: эксперимент, другой, энский метод, ленинградский — специалисту при всех одинаково худо, а вы его шпыняете вместо, того, чтобы понять и помочь...
Теперь инженер пишет реже, но весомее. Нынешние письма нельзя назвать просто письмами, просто откликами. Это настоящие трактаты, аккуратно отпечатанные на машинке. Оформлены в виде законченных статей послания конструктора из Кишинева В. Федоренко, его коллеги из Ленинграда Н. Свердлова, пермского инженера В. Гилина, брянского — В. Кленова, горьковского технолога В. Щербаня... Остро заточены, выстроены в боевой порядок мысли. А заглавия? «Главное —- отношение», «Почему конструктор в обиде?», «А нужны ли рационализаторы?», «Что может и не может конструктор?» Хлестко, а главное, сразу ясно, о чем пойдет речь.
Итак, задавшись определенным вопросом, инженеры определенным образом осмысливают жизненные явления и приходят к определенным результатам. Вот об этой определенности мы и поговорим, ибо и исходные посылки, и выводы авторов, и, еще важнее, ход мысли, который они демонстрируют, свойственны, без сомнения, не только им. а многим и многим другим и отражают сегодняшний уровень социального мышления инженеров.
Удивительно, с какой готовностью продукция тренированных умов специалистов отливается в стереотипы, а те, в свою очередь, укладываются в избитую схему. Стереотип номер один: «Наши инженеры обладают сейчас большим научным и интеллектуальным потенциалом! И мы можем решить любую задачу!» (Н. Свердлов). Стереотип номер два: «Анализ рабочего дня инженера с позиций творческого характера показывает, что его потенциал используется лишь наполовину...» (В. Федоренко).
Вот вам и половина схемы: профессиональный потенциал нашего инженерного корпуса высок, однако использовать его не удается. Почему? «Непредвзятый анализ ситуации» (выражение В. Гилина) выявляет массив чисто внешних обстоятельств, объективных причин. «Когда гонят «вал», руководителю не нужны грамотные, толковые инженеры, он может обходиться без них»,— докапывается до корней В. Федоренко.  Ему вторит В. Щербань: «Если сегодня производству несет наименьшие потери отрыв от работы именно инженера, то быть ему, к сожалению, и на прополке, и на уборке...» Из этих корней, кроме пресловутых «отвлечений», растут и изумляющая специалистов политика в области заработной платы, и профанация звания, и засилье бумаг, и все-все остальное. «Кстати,— кладет последний мазок Н. Свердлов,— за 40 лет инженерный инструмент мало чем изменился: грифели дают хорошую линию только чешские, тушь из спиртовой стала казеиновой и засыхает уже в воздухе, калька стала тонкой и легко продирается...»
Нравится ли инженерам собственноручно нарисованная мрачная картина? Ничуть. С ней не дают смириться ни чувство собственного достоинства, ни гражданское чувство. «Порочный круг следует разомкнуть!» Под этим лозунгом В. Гилина наверняка подпишутся авторы всех наших писем. И под формулой В. Федоренко — «не решив назревших проблем инженерного труда сегодня, мы рискуем не получить от инженерных кадров той отдачи, которую ждем завтра»,— тоже. Очередной стереотип. Номер три.
Для решения «назревших проблем инженерного   труда»   наши   авторы предлагают разное. От строгостей в стенах вуза (отчислять студентов-двоечников после первой же сессии) до законодательных ужесточений в масштабах страны (ввести персональную уголовную ответственность директора завода, НИИ, КБ за уровень выпускаемой продукции). От нововведений заводского плана (изменить статус главного конструктора, поставив его выше директора) до государственных реформ (разделить промышленность на серийную и промышленность новой техники). От мер психологических (на каждом изделии прикреплять табличку с фамилиями инженеров-разработчиков, чтобы потребитель знал, кого ругать) до экономических (установить плату хозрасчетного предприятия за использование специалистов). Всех предложений не перечислить. Показательно, что многие начинаются со слов «надо бы». Это — стереотип номер четыре. «Надо бы перестроить структуру подчиненности инженеров по новой технике»,— пишет, например, Л. Чайкина из Рязани. Предположим, перестроили, и что тогда? «Тогда каждый конструктор, технолог на своем участке будет все выкладывать, что он знает, и будет дальше стремиться познать. Вот тогда-то у нас и повысится производительность труда».
Как замечательно просто: подправил структуру — подскочила производительность, пригрозил директору судом — отечественная электроника обставила японскую... «Непредвзятый анализ ситуации» завел нас в тупик. Иначе, впрочем, и быть не могло, ибо венец схемы, апофеоз общественной мысли инженера — святая вера в циркуляр. Если в нынешнем положении виноваты внешние обстоятельства, то устранить их можно лишь с помощью других, более мощных и противоположно ориентированных внешних обстоятельств. Их надо бы (!) породить, издав закон, вменив в обязанность, призвав к исполнению, разъяснив значение, наметив мероприятия...
А ведь документ, создающий благоприятную тенденцию, принят еще в июле 1985 года. Это постановление ЦК КПСС, Совета Министров СССР и ВЦСПС «О совершенствовании оплаты труда научных работников, конструкторов и технологов промышленности». На него возлагали большие надежды. Они пока не оправдались, о чем свидетельствуют и письма наших авторов, и истории, оседающие в журналистских блокнотах. На Троицком электромеханическом заводе мне рассказывали: директор предложил молодым конструкторам организовать творческие бригады для решения перспективных задач. Молодые отказались. Их не прельстили ни надбавки к окладам, ни премии за сокращение сроков. Ведь вместе с надбавками им вручали непривычную самостоятельность, пугающую ответственность, а в обмен на премии хотели полной самоотдачи. Деньги предстояло заработать, а как раз этого инженеры не умели.
Работник, не умеющий зарабатывать, но приученный получать, не воспринимает разрешений. Июльское постановление 1985-го было рассчитано на социальное творчество, а специалисты, воспитанные в атмосфере запретов, судя по всему, ждали указующей инструкции, в которой по пунктам расписано — кому, когда, за что, сколько... Постановление ЦК КПСС, Совета Министров СССР и ВЦСПС о новой системе оплаты труда в промышленности от 17 сентября прошлого года дает им еще большую свободу, еще более реальную возможность разумно устроить свою жизнь, но, как и первое, требует творческого осмысления, способности искать и рисковать, отлаживать механизм на ходу... А наш инженер, мы убедились, в социальной сфере скорее теоретик, нежели практик. Анализируя «объективные причины», он даже на себя самого смотрит отстраненно, словно на объект анализа. Вот, например, Г. Власов из Пензы спрашивает редакцию: «Ну так что, появилась уже престижность или нет? Если нет, то когда ориентировочно ждать?» Задавать подобные вопросы то же самое, что при недоразумениях на собственной кухне звонить в милицию. Вам скажут: разбирайтесь сами. Загляните в себя. Верно. Стоит ли хвалиться «непредвзятостью» анализа, целиком сосредоточенного на внешних обстоятельствах и полностью игнорирующего внутренние?
«Я — инженер. Кто я?» Так парадоксально озаглавил свое письмо кишиневский конструктор В. Федоренко. Он разъясняет: «Действительно, вопрос может показаться странным или праздным. Но только не инженеру. Он, инженер, ответил сколь решительно, столь и раздражительно: «Кто я? Писарь, курьер, сельхозрабочий, дворник...» И это будет правдой. Ему доводится орудовать метлой, вилами, лопатой и пятерней...» Диагноз подтверждает Н. Свердлов: «Современный инженер, помимо сопромата, должен уметь владеть метлой, ломом...» С мнением В. Щербаня — быть инженеру и на прополке, и на уборке — мы уже знакомы. В. Гилин открывает свои многостраничные размышления тезисом о «высокой степени доступности перевода инженера на практически любое неквалифицированное рабочее место».
Метла и грабли в руках специалиста — неизбежное зло, оно пребудет если не вечно, то в обозримом будущем — вот убеждение наших авторов. (Думай они иначе, не стал бы тот же Гилин мудрить над переводом «отвлечений» на хозрасчет). Всерьез называть инженера дворником, опускаться до такой ступени самоуничижения, понятно, не стоит, это произнесено в полемическом запале. И все-таки инженер отчасти дворник. Потенциальный. Так сказать, дворник запаса, которого в любой момент могут призвать под метлу. Приказали мести — пошел. Послали в колхоз — собрал  рюкзачок. Поставили к станку — крутит ручку. Обделили премией — молчит...
Есть, есть в самосознании инженера хорошая капля дворницкой психологии. «Я — инженер. Кто я?» — спрашивает себя специалист. И отвечает: человек маленький, подневольный, зависимый, работник третьестепенный, малоценный. В моих знаниях производство не нуждается. Мои идеи начальство отвергает с порога. Мне не дано решать, мой удел — исполнять да перебирать на базе картошку...
Утрирую? Немного. Уверен: наш инженер страдает от «комплекса второ-сортности». Было от чего развиться комплексу: на глазах у общества тонул целый социальный слой в несколько миллионов человек, и никто не мог или не хотел помочь!.. Конечно, инженерный корпус основательно задолжал стране, но и долг страны перед технической интеллигенцией со счетов не сбросишь. Не потому ли инженер наивно верит во всеобъемлющее уложение, способное, мгновенно решить копившиеся десятилетиями проблемы? Не оттого ли его социальное мышление столь схематично? Не в силу ли этого он так общественно пассивен?..
Нет, никаких чудодейственных указов не ожидается. Предстоит другое: творческое осмысление и реализация государственных документов, направленных на совершенствование производственных отношений. А они, как известно, есть отношения людей, и потому неизбежно отражают глубинную сущность человека данной эпохи. Узел противоречий, затянувшийся вокруг инженера, несет явный отпечаток сущности самого инженера... «Я — инженер. Кто я?» Чертежник, брюзжащий по поводу кальки? Подручный материал для латания прорех? Или творец, мечтающий удивить мир? Вопрос задан. Подождем ответа.
1987

ДУБНА НЕ БУДЕТ СИЛИКОЕОВОЙ ДОЛИНОЙ.
ОНА МОЖЕТ СТАТЬ ЧЕМ-ТО НЕВИДАННЫМ
Так считает заместитель Председателя Совета Министров РСФСР Александр КАМЕНЕВ, к которому мы обратились с просьбой прокомментировать проект постановления Президиума Верховного Совета РСФСР о создании в подмосковной Дубне международного центра развития науки и технологий.

— Организация   центра — один из способов  преодолеть кризис,  в котором оказались фундаментальная   наука, прикладные исследования, разработка и освоение новой техники, — говорит Александр Федорович. — В области научно-технического прогресса он даже более тяжелый, чем в экономике. Бюджетных ассигнований   на науку и инновации нет или почти нет. Мало того, они, по всей видимости, будут уменьшаться. На безденежье  накладываются сложности конверсии. Так что вопрос стоит сурово: научные и конструкторские коллективы должны найти свое место под рыночным солнцем, иначе...
— Иначе они начнут распадаться, а ученые — искать местo под заграничным солнцем? По прогнозу, опубликованному недавно   в “Аргументах и фактах”, из страны будет ежегодно уезжать 100-150 тысяч специалистов цветущего возраста да еще 20-30 тысяч специалистов о именем, потеря которых наиболее болезненна.
— Да, это очень болезненный процесс. Мы не сумели создать для творческих людей условий, сравнимых с западными. Они уезжают, и никакой патриотизм их, как видим, не останавливает. Интеллектуальный потенциал страны снижается. Последствия могут быть необратимыми.
Итак, налицо две угрозы: распад сложившихся за десятилетия    высокопрофессиональных научных, исследовательских, конструкторских коллективов и утечка мозгов. Как с этим бороться? Например, в Дубне?
Всем известно, что там находится Объединенный  институт ядерных исследований. А еще — шесть крупнейших оборонных предприятий, о чем знают далеко не все. Эти предприятия начинают успешно   конверсироваться, с высокой эффективностью — и научно-технической, и экономической, к функциональной. Возьмите авиационное КБ “Радуга” (на самом деле это мощнейшее объединение). Оно осваивает выпуск ветроустановок по 1000 киловатт, легких двухместных самолетов и бизнес-самолетов на 8-10 человек, высокоточных систем приема спутникового телевидения. Есть прекрасная идея запуска геостационарных   спутников с помощью самолетов-маток, например, военного ТУ-160, который на высоте 18 километров разгоняет ракету-носитель с одним или несколькими спутниками общей массой впятеро большей, чем допустимо при запуске с Земли... Плюс теплицы, бетономешалки, высокочастотные печи — такое диапазон “Радуги”. Предприятие уже дробится, диверсифицируется, создаются разнопрофильные коллективы, малые фирмы.
И корпораций такого класса в Дубне, повторяю, шесть. Плюс, разумеется, институт ядерных исследований, где собрана интеллектуальная элита. Особый менталитет, колоссальный потенциал! Как его сохранить? Раскрыть — для страны и для мира. Освободить, то есть вывести Дубну — как целостность, как экономически свободный, интегрированный объект — на мировой рынок. Город вполне приспособлен для международных контактов Он имеет развитую инфраструктуру: транспорт, гостиницы. Аэропорт. Станцию космической связи.
Поэтому Дубненский городской Совет народных депутатов в июне обратился к Б.Н. Ельцину с предложением преобразовать Дубну в технополис со статусом зоны свободного предпринимательства. Депутаты, представители   исполнительной власти, руководители предприятий действуют согласованно, вce они единодушны в том, что Дубна — национальное достояние, которое необходимо срочно спасать, все готовы энергично работать.
По поручению В. Н. Ельцина была создана “команда” из специалистов   разного   профиля. Провели серию встреч в Совмине, выезжали в Дубну. Выяснилось, что там можно развивать 11 крупных оригинальных направлений. В результате появился проект постановления о создании а городе международного центра.
Центр  должен   обеспечить: развитие фундаментальной науки, прикладных исследований и разработок; внедрение новых, экологически чистых технологий, машин, оборудования; разработку и реализацию республиканских научно-технических программ; привлечение иностранного капитала, технологий и управленческого   опыта; развитие международного сотрудничества в области экономики, образования, культуры. А также — подчеркиваю это особо — ускоренное решение социально-экономических задач региона.
Согласно проекту Президиум ВС РСФСР должен дать поручение Совмину разработать в трехмесячный срок положение о хозяйственно-правовом статусе центра.
— В проекте не говорится о свободной экономической зоне. Значит, Дубна не получит такого статуса?
— Нет. СЭЗ преследует цели привлечения иностранного капитала для промышленного развития тех или иных направлений. Здесь же в основном научно технологическая сфера интересов. Кроме того, каждое предприятие Дубны тоже может стать самостоятельным субъектом мирового рынка.  Возможности для этого великолепные, и при вложении средств получатся хорошие экспортабельные производства. Хотя понятно, что задача привлечения капитала стоит и тут.
— Уже есть потенциальные инвесторы?  Во что они намерены вкладывать капитал?
— Да, уже работают бизнесмены-пионеры. Их интерес в наукоемкой интеллектуализированной сфере, где сосредоточены подготовленные специалисты.
— В проекте нет упоминания и о технополисе. Что же в таком случае будет представлять из себя Дубненский международный центр? С чем можно его хотя бы приблизительно сравнить?
— Технополисы традиционно рассматриваются как кузницы новых технологий, формирующиеся вокруг университетов. Пример — Силиконовая долина с ядром в Стэнфорде. В Дубне нет университета, но это не главное. Главное в том, что здесь будут производиться не только новые технологии, опытные образцы и тому подобное, но и массовые, серийные изделия — на тех самых шести крупных оборонных заводах. Дубненский центр явится оригинальным сочетанием инновационных структур с мощной промышленной зоной. С чем его сравнить? Не знаю. Возможно, это что-то небывалое. Если же удастся развить здесь тот творческий предпринимательский дух, который отличает технополисы, то центр со временем может превратиться в нечто совершенно уникальное.
1991


ТОМОГРАФ  КАК  ТРЕТИЙ  ВЕЛИКИЙ  ПРОЕКТ


На днях в Госкомитет РСФСР по делам науки и высшей школы будет представлена концепция национальной программы «ТОРОСС».

«ТОРОСС» означает «томография России». Если приступить к выполнению этой программы с января будущего года, то уже в 1996 году можно будет серийно производить томографы всех классов. Четыре года для решения проблемы такой сложности — срок минимальный. Потребные деньги — миллиард рублей, из них 800 миллионов по кредиту — тоже минимальны.
Запуск программы зависит от государства российского. Бюджетные средства, кредиты — это само собой. Не менее важны четко определенные и юридически закрепленные приоритеты. Механизм реализации. Нужны документы, регламентирующие, например, порядок инвестиций в «оборонку» и рассекречивания накопленных там технологий, валютную и таможенную политику и еще очень многое. Значит, необходимы решения Верховного Совета, постановления правительства и. не исключено, указы Президента.
Подобного уровня обеспечения требовали только ядерный и космический проекты. Оба, как известно, осуществлены ценой неимоверного напряжения и огромных затрат.  Но это была цена безопасности в настроенном на взаимное истребление мире, цена выживания. А томограф — не ракета, не бомба, всего лишь медицинский прибор. Без него прожить можно. В стране, научившейся обходиться без горчичников,— особенно. Так стоит ли дело нескольких лет и миллиарда? При внутреннем долге в сто миллиардов? При сумасшедшей инфляции?.. Стоит. И каких-то четырех лет, и какого-то миллиарда.
Томограф — всего лишь прибор, но прибор уникальный, непревзойденное средство экспресс-диагностики. С ним связана новая эра в медицине, новое качество здравоохранения, а следовательно, и новое качество жизни. В развитых странах один томограф приходится на 10 тысяч человек, в развивающихся — на 100 тысяч. К 1995 году в Великобритании, ФРГ, Франции и США станет 4000 магнитно-резонансных томографов, а насыщенность рентгеновскими достигнет такой отметки, когда возможно будет создавать специализированные передвижные установки в автобусах.
В России один томограф приходится примерно на миллион человек. Мы не попадаем даже в разряд развивающихся стран. Это тем более горько, что томография — наше, российское открытие. Способ внутривидения на основе ядерно-магнитного резонанса еще в I960 году нашел Владислав Иванов, ныне профессор Института точной механики и оптики в Петербурге. Но по-настоящему томографией у нас никогда не занимались. Томографов, машин исключительно сложных, дорогих, в стране не производят.
Между тем, по данным медиков, в томографическом обследовании ежедневно нуждается 10 тысяч человек. Скольким из них своевременный диагноз позволил бы сохранить здоровье, а часто и жизнь?.. Врачи свидетельствуют: 13—15 процентов детей рождаются с травмой головного или спинного мозга. Они умирают или вырастают уродами. Томограф помог бы их спасти...
Вот и получается, что развитие томографии — вопрос физического выживания. Пусть не для всех граждан, пусть для меньшей их части. Сути это не меняет. К тому же завтра среди «меньшинства» может оказаться каждый: здоровье народа в силу известных причин отнюдь не улучшается... Томографы, правда, можно купить за рубежом. Цена — от 2 до 10 миллионов за штуку. Долларов, конечно. Две тысячи устройств дадут сегодняшний уровень развивающихся стран. Во сколько они обойдутся? Считайте.
Выход один: начать производство российских томографов. Смысл концепции, готовой к представлению в Госкомитет РСФСР по делам науки и высшей школы, в том и состоит, чтобы ответить на вопрос: можно ли сделать это в России, если да, то что для этого нужно? Коллектив разработчиков под руководством директора Института физики и прикладной математики при Уральском государственном университете, профессора Леонида Зверева отвечает: да, можно, выстроив новое научно-техническое направление, собрав в кулак силы ученых, уходящие ныне на создание собственных полукустарных приборов, организовав новые специализированные производства и подготовив кадры.
Все внове? Не совсем. На государственном уровне томографией у нас не занимались, но коллективы энтузиастов, большие и маленькие, по собственной инициативе, на свой страх и риск томографы делали. Над ними работали в Москве и Киеве, Перми и Свердловске, Челябинске и Ленинграде; в институтах Минэлектротехприбора, Минрадиопрома, Минатомэнергопрома, Минавиапрома, в университетских и академических   центрах.   В итоги   — десятки   проектов разных типов томографов. Но, по мнению   Леонида Зверева, ни одного, который нужен. А нужен — для каждого типа — один, истинно международного класса. Учтем, что изобилия моделей нет ни   в Штатах, ни в Голландии, ни в Японии. Везде — единственная   модель,   единственный конкурентоспособный   аппарат. И производит его компания-гигант: «Дженерал электрик» в США,   «Сименс» в Голландии, «Хитачи» в Японии. Средние и малые фирмы   выпускать   томографы, несмотря на сверхрентабельность, не в состоянии. Требования к научному обеспечению и оснащенности производства превышают их возможности. Поэтому, считает профессор Зверев, все попытки сделать томограф «малой кровью», где-нибудь на кафедре, в лаборатории, соединив отечественный магнит с зарубежной электроникой, — бесперспективны.
Сознавая это, а главное, болея за дело, разработчики сложили в общий котел свои идеи. На них базируется научно-конструкторская сторона концепции. Оценки оптимистичны: в России сегодня можно спроектировать все известные типы томографов. И все их можно в России делать. Где? На оборонных предприятиях. Именно они после определенной перестройки способны превратиться в специализированные производства по выпуску аппаратов. Во-первых, только они располагают оборудованием, квалифицированными кадрами, традициями культурной, грамотной, надежной работы. Только здесь возможен цикл «от идеи до внедрения», путь изделия от стола теоретика до опытного завода. Во-вторых, оборонщики по-настоящему заинтересованы в реализации программы. Не случайно же среди разработчиков концепции они составляют половину, причем представлены суперэлитные, суперсекретные фирмы.
Программа «ТОРОСС» может стать локомотивом, который потащит конверсию. Как задаются ее критерии самими оборонщиками? Вот требования ученых из Всесоюзного НИИ технической физики Минатомэнергопрома: высокая наукоемкость продукции, прибыльность производства; емкость рынка сбыта; возможность сохранения или повышения технологического уровня предприятия; возможность более полного использования потенциала отрасли; корреляция с другими работами. Применим их к программе выпуска томографов:   наивысшая    наукоемпродукция, необъятный рынок сбыта, потенциал отрасли и предприятия используется максимально и, что   крайне важно, без структурной ломки,     без    дополнительного строительства,  без  переоборудования. Связь  с другими проблемами? И она налицо. Хотя бы с проблемой утилизации отходов. Для   производства   магнитных   систем аппаратов   нужен   редкоземельный    элемент   неодим. Его выгодно   извлекать   из отвалов, нагроможденных атомщиками при обогащении урановых руд.
Военно - промышленный комплекс ищет идеологию выживания, сказал один из разработчиков концепции, главный конструктор оборонного гиганта. Растущие долги, растерянность, когда, чтобы выжить, и в самом деле приходится браться за изготовление сковородок. Примитивизация — вот что мучит людей, умеющих делать кое-какие вещи лучше всех в мире. На предприятиях ВПК истончается интеллектуальный слой. Еще полгода, и он исчезнет совсем, и «оборонка» рассыплется. Участие в программе «ТОРОСС» для нее спасение. Томография — грандиозная комплексная научно - технологическая проблема из разряда «вечных». И момент для реализации программы сейчас уникальный, драматический и благоприятный одновременно: вчера потенциал ВПК использовать было нельзя, завтра — станет нельзя, он попросту сойдет на нет. В запасе лишь полгода. Значит, сейчас или никогда.
Если программа начнет выполняться, то инвестиции в нее явятся также непосредственными инвестициями в конверсию. От вложения в нее значительных средств все равно не уйти; пусть же они пойдут туда, куда нужно. Далее: концепция предусматривает освоение новых типов томографов, не имеющих аналогов за рубежом. А это означает, что «оборонка» получит продукцию для выхода на внешний рынок. Наконец, развитие томографии в России немыслимо без международного сотрудничества: потребуются технологии,  электроника,   оборудование. Валютой с нашей стороны послужат «ноу-хау», лежащие на полках ВПК. Вот вам и способ сбыта пылящегося интеллектуального товара. Он будет отдан не за тряпки, не за масло — за равноценный продукт.
То есть получается, что развитие томографии — дважды вопрос выживания. Выживания человека и выживания конкурентоспособной части индустрии страны. Цена программы «ТОРОСС»— это цена выживания. И поэтому сравнение томографического проекта с космическим и ядерным не кажется натянутым. Больше того. На те проекты затрачены несчитанные миллиарды, здесь хватит одного. Те программы не дали обыкновенному человеку для повседневной жизни почти ничего, омертвили труд, интеллект, ресурсы. Эта непосредственно обслуживает человека в повседневности. И не только своим основным продуктом.
Вряд ли в необходимости и важности развития томографии придется убеждать руководителей Госкомитета РСФСР по делам науки и высшей школы. На разработку концепции комитетом выделено 200 тысяч рублей. Заместитель председателя Александр Тихонов — один из инициаторов разработки. Инициатива сверху встретилась с инициативой снизу, проявленной    сотрудниками Института физики и прикладной математики УГУ,— удачный случай. В подготовке концепции участвуют два десятка заводов, институтов, конструкторских бюро, причем за спинами организаций ВПК стоит до полтысячи смежников. Это, по выражению Леонида Зверева, «цвет российской науки и техники». Работу поддерживают Свердловский облисполком и совет областной ассоциации государственных предприятий промышленности, строительства, транспорта и связи.
На днях концепция будет представлена в Госкомитет. Если ее одобрят, потребуется постановление правительства по формированию программы. Приступать к этому нужно не позднее середины ноября, чтобы в середине декабря представить работу в Верховный Совет. Должен сказать, что от парламентариев понадобится моментальное решение: потеря месяца означает потерю финансового года. Программа «ТОРОСС» должна быть запущена с января. В 1993 году выполнять ее будет просто некому.
Что решит власть законодательная и исполнительная? Как поступит государство российское? Если оно ценит здоровье своих подданных, если, несмотря на сегодняшние тяготы, стремится заглянуть в завтра, программа «ТОРОСС» осуществится. Ну а если нет... Тогда останется лишь сказать: скупость рождает уродов.
1992


ИЗ  ВЕКА  ДВАДЦАТОГО  -  В  ВЕК  ВОСЕМНАДЦАТЫЙ?

Два года тому назад, когда отток специалистов из сфер науки и образования приобрел опасные масштабы, Российский национальный комитет по проблеме "утечки умов", созданный под эгидой Комиссии РФ по делам ЮНЕСКО, инициировал разработку предложений по регулированию интеллектуальной миграции. Документ намеревались подать в правительство, которое на его основе могло бы принять специальную программу, то есть комплекс увязанных решений, позволяющих отвести или хотя бы уменьшить угрозу интеллектуального обескровливания страны, не допустить распада механизмов воспроизводства ее научно-технологического потенциала, использовать в национальных интересах выход России на мировой рынок высококвалифицированного труда.
К сегодняшнему дню доклад "Утечка умов из России: проблемы, перспективы, пути регулирования" подготовлен большим научным коллективом из нескольких десятков человек и обсужден в Комиссии РФ по делам ЮНЕСКО с участием экспертов этой организации - ученых из Европы и США.

Эксперты согласились, что перспективы на ближайшие годы мрачны, что российская наука стоит на пороге необратимого распада и что для ее спасения нужны срочные, энергичные, нетривиальные ходы, но перечня возможных действий в докладе не обнаружили. По их мнению, доклад совмещает черты развернутого научного анализа, политического манифеста и апелляции к власти. Для первого, однако, не хватает конкретных знаний о характере миграции и статистики; второе поднимает проблему на неоправданно высокий уровень, игнорируя обыкновенные житейские причины, которыми чаще всего и вызывается "утечка умов"; что касается третьего, то главное не в том, чтобы обращаться к политикам с катастрофическими посланиями, а в том, чтобы добиться твердого государственного финансирования науки и образования, причем, в гораздо больших объемах, чем сейчас. Сегодня на эти цели в России отпускается чуть больше одного процента ВВП, что для конца XX века просто чудовищно - столько отпускалось разве что в конце XVIII столетия. Наша история никогда не знала столь пренебрежительного отношения к науке и образованию.
Эксперты признали, что добиться твердого финансирования будет очень непросто, поскольку российское правительство похоже на все правительства в мире, а всем им "на чистую науку наплевать". Ученым объясняться с политиками всегда тяжело - те говорят "не на языке логики, а на языке власти". Поэтому эксперты посоветовали российским коллегам "не слишком страдать нереалистичными ожиданиями" и попробовать применить что-то действительно экстраординарное. Например, искусственно ускорить процесс "утечки умов" или полностью прекратить исследования, чтобы "поставить политиков на колени". Либо, на худой конец, попробовать "правильно продать доклад правительству". То есть - подороже. На это российская сторона заметила, что наше правительство не имеет привычки торговаться с подданными, в его обычае - брать бесплатно.
Советы подобного рода нам вряд ли пригодятся. Впрочем, эксперты давали их из лучших побуждений. И - уехали, оставив нас наедине с проблемой, которая, пока идут дискуссии, может исчезнуть, если уже не исчезла. По-видимому, процесс "утечки", пройдя подъемы и спады, стабилизировался сам собой. Тот, кто смог уехать за границу, уже уехал; тот, кто подыскал место в отечественных коммерческих структурах, перебрался туда (принятое соотношение первых и вторых - 1:10). По-видимому, если даже принудительно вернуть всех уехавших и ушедших в лаборатории и на кафедры, задачи сохранения и развития российской науки это не решит в силу ее специфических особенностей и особенностей переходной ситуации.
Во-первых, российская наука всегда была государственной. Она зародилась из потребностей государства и на 99,9 % финансировалась им - постольку, поскольку была ему необходима. Даже в период цветения российского капитализма она почти не поддерживалась меценатами.
Во-вторых, государству всегда требовалась милитаризованная наука. Решаемые ею задачи на 95 % были оборонными, а в советское время - еще и идеологическими.
Поэтому, лишившись государственной поддержки, наука оказалась беспомощной. А лишилась она поддержки потому, что госзаказ на решение оборонных и идеологических задач практически сошел на нет. "Чистая" же наука, фундаментальные исследования не укладываются в традиционную схему. Их финансирование не связывается властью с задачами выживания государства. Поддержка науки рассматривается политиками скорее как символический акт, направленный на сохранение (из соображений приличия) некоторого гуманитарного декора, некоторого общекультурного уровня нации, без которого она впадает в дикость.
Увы, точно так же относятся к фундаментальной науке предприниматели: их непосредственные деловые интересы не зависят от продвижения фундаментальных исследований. И, разумеется, общество в целом еще очень нескоро дозреет до понимания того, что "нет ничего практичнее хорошей теории". Значит, в ближайшее время наука может рассчитывать лишь на государственную поддержку. При одном условии: если сумеет доказать власти собственную насущную необходимость, свою ключевую роль в модернизации общества.
Сделать это - согласимся с экспертами ЮНЕСКО - крайне трудно. Но и при положительном исходе удовлетворить все аппетиты будет невозможно. Надо отдать себе отчет в том, что система советской науки - прежняя по структуре и в прежней разветвленности - уже не возродится. И хорошо. Очевидно, что российская наука завтрашнего дня не должна копировать советскую вчерашнего. Очевидно, что должно прийти новое поколение исследователей, быстро приспосабливающихся к быстро меняющейся реальности. Очевидно: у тех, кто остался в теперешних российских институтах - а это, скажем так, учреждения переходного периода, - адаптационные способности развиты недостаточно. Но и у тех, кто уехал за рубеж,  они развиты ненамного лучше. Подавляющее большинство ловцов научного и житейского счастья работает там по контракту, то есть исполнителями, для которых положение самостоятельного исследователя недостижимо. Наши кандидаты наук фактически подвизаются в Америке лаборантами. Растут ли они как ученые, особенно в условиях непривычной технологической избыточности? Скорее, напротив - деградируют.
Итак, ситуация в целом такова, что ни сдерживание "утечки", ни обратный приток умов российскую науку не спасут. За время подготовки программы регулирования интеллектуальной миграции стало понятно, что дело, собственно, не в ней. Дело в подготовке качественно иного корпуса специалистов, в воспитании новой интеллектуальной элиты. А так как без мощной прослойки интеллектуалов любое государство обречено на отставание, так как при ее отсутствии не гарантирована сама безопасность страны, создание условий для возникновения и воспроизводства новой элиты было бы высшим проявлением государственной мудрости. В чем конкретно должно оно выражаться? В поддержке образования и науки. В твердом их финансировании. И не на постыдной отметке конца XVIII века, а на уровне начала XXI.
1994

ВРЕМЯ  ДУМАТЬ  И  ВРЕМЯ  БУРИТЬ:
ПЕРВОЕ  НАСТУПАЕТ  РАНЬШЕ

Бизнес и наука в определенной степени существуют в разных измерениях. Наука имеет дело с долгоживущими, а бизнес — с быстротекущими процессами. Этим, а не только недальновидностью или хищнической психологией российских предпринимателей объясняется недостаточное почтение бизнесменов к мудрым советам ученых.     А они предупреждают, что на рубеже тысячелетий нефтяной и газовый бизнес может столкнуться с серьезными трудностями.
Волна проблем накатывает на бизнес спустя 5 лет после того, как они осознаны наукой. Их обсуждению будет посвящена Всероссийская научная конференция "Фундаментальные проблемы нефти и газа", которая пройдет в Москве с 22 по 25 января. Конференция организована Академией естественных наук РФ, Минтопэнерго РФ, Государственной академией нефти и газа им. И.М.Губкина. Она проводится при поддержке Фонда фундаментальных исследований РАО "Газпром" и финансовом участии АО "Татнефть", АО "Удмуртнефть", АО "НОРСИ", АО "Славнефть", АО "СИДАНКО", АО "ЮКОС", РМНТК "Нефтеотдача".

Слухи о кончине сильно преувеличены   

На конференции, говорит ее сопредседатель, президент Академии естественных наук, директор ВНИИ геосистем, профессор Олег Кузнецов, предполагается рассмотреть несколько ключевых проблем. Первый и едва ли не главный вопрос: где искать нефть и газ. Более половины неразведанных ресурсов нефти сосредоточено в Западной Сибири, пятая часть — на шельфе. Прогнозируется, что при увеличении объемов геологоразведочных работ или их стабилизации годовой прирост запасов нефти по России в целом можно повысить в 2000году  до 937 млн. тонн, в том числе по Западной Сибири — до 700 млн. тонн. Газовая промышленность до 2010 года будет главной опорой ТЭКа России. К этому времени добыча газа возрастет до 785-820 млрд. куб. м., при том, что разведанность его начальных ресурсов по суше составит лишь 36-41%.
Вообще же по количеству начальных суммарных ресурсов (НСР) нефти и газа Россия превосходит любую страну мира, уступая только ресурсам стран Ближнего Востока в целом. Так что вполне оптимистичен и более отдаленный прогноз. Специалисты полагают, что к середине XXI века у нас еще сохранятся большие объемы неразведанных ресурсов нефти в Западной Сибири, на шельфах морей и в Восточной Сибири (при разведанности потенциальных ресурсов на 60-65%). Останется возможность открытия средних и даже крупных месторождений в труднодоступных районах суши и акваторий. Скорее всего, разведка нефти в России перешагнет рубеж XXI века, хотя ее результативность и капиталоемкость будут несоизмеримы с ситуацией XX века. Что касается газа, то после 2010 года ожидается снижение роли Западно-Сибирской провинции. Во II и III четвертях XXI века регион, видимо, уступит первенство арктическим шельфам. Освоение ресурсов здесь продолжится и в XXII веке, особенно в восточных морях — Лаптевых, Восточно-Сибирском, Чукотском. То же можно сказать и о суше Восточной Сибири.
Ведущие специалисты Отделения нефти и газа РАЕН, нарисовавшие эти перспективы, понимают, что современное состояние экономики России не способствует уверенному прогнозированию. Они отдают себе отчет в возможности реализации разных сценариев развития, в том числе и наиболее неблагоприятного. Тем актуальнее, говорит г-н Кузнецов, второй блок проблем, намеченных к обсуждению на конференции, — проблем создания новейших технологий, основанных на самых сложных физических методах и самых мощных вычислительных системах, позволяющих открывать месторождения, что называется, "на кончике пера". С их помощью можно наверняка определять места закладки первых скважин, существенно экономя время и средства.
Что делать со старыми месторождениями, которых в России тысячи? Это — третья группа проблем. Четвертый блок связан с экологией. Пятый — с фундаментальным образованием, подготовкой будущих инженеров-нефтяников, с привлечением в науку и промышленность талантливой молодежи (когда-то, напоминает О.Кузнецов, профессия горного инженера была в России одной из самых престижных).

Не все то золото, что блестит

Разработка нефтяных и газовых месторождений — далеко не безопасное дело. Она, прежде всего, сейсмоопасна. При неравномерном отборе нефти и закачке воды может произойти необратимая деформация грунтов, возникают сейсмические толчки. Это одна из причин частых порывов трубопроводов. Порывы, в свою очередь, порождают следующую экологическую проблему — проблему загрязнений, которые в иных случаях приводят к сероводородному заражению местности.
Надо ли пояснять, что это резко обостряет ситуацию на рынке? Достаточно вспомнить, как авария нефтепровода в Коми была использована в биржевой игре. На многих месторождениях России и Казахстана очень желателен постоянный геофизический мониторинг состояния напряженно-деформированных пород. Он, разумеется, дорог — наукоемкие методы вообще недешевы. Не случайно, по словам О.Кузнецова, самые богатые геофизические фирмы мира представлены именно на рынке нефти и газа. И услуги они оказывают как раз крупнейшим нефтяным компаниям, которые могут позволить себе роскошь вложить деньги в высокие технологии — чтобы затем сторицей окупить затраты.
Актуален вопрос об источнике передовых технологий. В последние годы таковым стало принято считать исключительно Запад. Укоренилось мнение, что зарубежные компании обладают технологиями, заведомо лучшими, чем наши, и несут в отсталую Россию свет культуры и знаний. С точки зрения президента Академии естественных наук РФ, это глубокое заблуждение. Так, уникальные термические и химические технологии извлечения вязких и особо вязких нефтей из месторождений с карбонатными коллекторами, разработанные специалистами Удмуртии и Татарии, не имеют аналогов в мире. Это только один пример. И удивляться тут нечему.
Отечественная нефтяная школа никак не слабее западной. Она котируется очень высоко, о чем свидетельствует огромное число международных контрактов и контактов на профессиональном уровне. Российский комплекс нефтяной геологии, геофизики, геохимии, по утверждению г-на Кузнецова, сопоставим по мощности с комплексом наук, державших оборонную промышленность СССР. По его словам, это нефтяники вытащили на своем хребте и геофизику, и физику пористых сред, и, во многом, микроэлектронику и вычислительную технику, так как нефтяная геофизика всегда занимала второе (после ВПК) место по потреблению компьютеров и их суммарной мощности. Это — во-первых.
А во-вторых, многие технологии, с которыми приходят к нам инофирмы и которые преподносятся как новейшие, на самом деле созданы несколько десятилетий назад в России. Например, технологии гидроразрыва или горизонтального бурения. Тогда же были определены и границы их использования. Другое дело, что на новом витке развития, применительно к изменившимся потребностям практики, эти технологии как бы заново рождены Западом. Но рождены все с теми же принципиально неустранимыми ограничениями. Они не могут быть панацеями, их повсеместное внедрение не приведет к сказочному росту эффективности. Об этом следовало бы знать руководителям нефтегазодобывающих предприятий, которым не хватает трезвости и критичности в отношениях с зарубежными партнерами, говорит О.Кузнецов. По его мнению, было бы правильно, если бы ученые участвовали в экспертизе западных технологий, настойчиво продвигаемых на российский рынок.
Давать, не давая
Если временной лаг составляет пять лет (а на этот интервал указывает опыт), то нефтяной бизнес столкнется с проблемами, к которым уже подступается нефтяная наука, аккурат на грани тысячелетий. Однако наиболее дальновидные представители бизнеса чувствуют их приближение. К ним г-н Кузнецов относит менеджеров и технических руководителей серьезных компаний — таких как "ЮКОС", "ЛУКойл", "СИДАНКО". Чтобы познакомиться с прогнозами ученых и обсудить их предложения, здесь специально собирались советы директоров. Внимательно относятся к новейшим техническим решениям в РАО "Газпром".
Но далеко не все компании обладают возможностями "Газпрома" или "ЛУКойла". Откуда взять деньги на науку тем, кто победнее? Какую долю должен отстегивать на нее дальновидный добытчик? По мнению О.Кузнецова, тут можно действовать способом, который называется "давать, не давая". Власть облегчает налоговое бремя использующим сложные технологии предприятиям, обязуя их направлять разницу на продолжение исследований. Так поступают во всех странах. А нефтяное сообщество России могло бы создать специальный фонд (или несколько фондов) развития науки и образования. Было бы справедливо, если бы в нем участвовали инофирмы, как уже представленные на нефтяном рынке России, так и всерьез нацеленные на него, поскольку фирмам выгодно повышение технологического уровня партнерства, поскольку возможность подбора персонала из многих квалифицированных специалистов отвечает их интересам.
Самим фактом участия в организации конференции Минтопэнерго РФ, полагает г-н Кузнецов, сделало крупный шаг навстречу ученым, дало им, наконец, повод почувствовать заинтересованность государства. Раньше таких поводов оно не давало, хотя нефтедолларами интересовалось всегда. Впрочем, по мнению президента РАЕН, функции координации исследований, определения приоритетов, порядка капвложений и т.д. должны постепенно переходить от государственных органов к общественным организациям типа возглавляемой им академии, свободной от ведомственных шор и способной объективно оценивать ситуацию. Подобная схема — родовой штрих гражданского общества. Придя к ней, нефтяники и газовики опередят время.
1996


ДЫРКА ОТ БУБЛИКА,
или кто кому должен

13,5 миллиарда деноминированных рублей отводится в проекте государственного бюджета 1998 года на науку. То есть 4 процента от расходной части, как и предусмотрено принятым в 1996 году Законом "О науке и государственной научно-технической политике".

8 января правительство РФ одобрило проект "Концепции реформирования российской науки на период 1997—2000 гг.", которую научное сообщество расценило как «концепцию» свертывания российской науки. Закон такого, понятно, не предусматривает. Что же, правительству и закон не указ? Но оно прекрасно знает: науке удастся реально выделить не больше 60 процентов предусмотренных бюджетом средств. Этого вроде бы должно хватить для поддержания и сохранения оставшихся кадров. Не до жиру — быть бы живу.
Резоны правительства просты и понятны. Однако понятны и последствия такой государственной научно-технической политики: безвозвратная утрата перспективы развития страны. Можно сокращать расходы на что угодно, но только не на науку, образование и технологии, потому что интеллектуальные ресурсы сегодня являются ключом к решению всех проблем экономики, экологии, медицины, безопасности и так далее. В этом суть претензий научного сообщества к государству. Ничего нового в них, разумеется, нет, было бы странно услышать от ученых обратное. Но на недавнем заседании семинара "Состояние и перспективы российской науки и технологий", проводимого центром "ИСТИНА" под патронажем Миннауки РФ, звучали и непривычные для ученых речи.
Да, государство задолжало науке. А она, в свою очередь, — государству и обществу. Если последнее пребывает в состоянии абсолютного бытового, делового, политического, духовного, культурного дискомфорта, если для него характерна социальная безысходность, если социальное развитие идет черепашьими темпами, — то разве нет в этом прямой вины науки? Ее глубинная болезнь — игнорирование практических результатов. Мы не забываем напоминать о своем "первородстве" в радиотехнике, но современная радиоаппаратура делается не у нас. Родина первого спутника и первого космонавта — СССР, но нынешняя космонавтика нацелена на утилитарные задачи — создание глобальных ин- формационных систем, глобальных средств связи. Нацелена — только не у нас. И так    почти во всех областях.
Плоды просвещения и науки должны быть наглядны, вещественны: новые бытовые приборы, полноценные продукты, чистые воздух и вода, эффективные лекарства, увеличивающаяся продолжительность жизни. И если ничего этого нет, то совершенно непонятно, почему общество платит оброк ученым, как оправдать в глазах населения введение надбавок за ученую степень к зарплатам и пенсиям, какими доводами обосновать тот или иной процент отчислений на науку из бюджета?
Откуда, кстати, взялись эти 4 процента от расходной части бюджета, которые законом предписано тратить на науку? Тем более что они составляют не больше 0,5 — 0,6 процента от внутреннего валового продукта (для сравнения: в США — 2,1 процента, при том, что даже в начале 90-х годов американский ВВП втрое превышал российский). Можно предположить, полагают, что эту цифру провело научное лобби в парламенте. Никакими четкими соображениями она не обусловлена. К тому же она мизерна для страны, находящейся в глубоком социально-экономическом кризисе. Наука могла бы поглотить у нас и больше. И еще — вложения предпринимателей в любых количествах. Однако надежды на частные инвестиции пока эфемерны. Бизнесу нужна совершенно другая наука — умеющая помогать производить конкурентоспособный продукт. Интересы бизнеса совпадают тут с интересами общества. Так называемый прогресс чисто технократического, количественного толка стал по-настоящему опасным. Необходим переход на качественный путь развития.
Поэтому целью государственной научно-технической политики, считают эксперты, не может и не должна быть поддержка старой (пусть некогда и великой) науки. Цель — создание новой, с новыми ценностями и ориентирами, новыми лидерами и организационными формами, занимающейся не только экономическим, но и социальным обновлением России. Как платить такой науке? Не "по труду", а по его результатам, по критериям эффективности, практической полезности. Для общества наука будет объектом выгодного вложения средств — материальных, психологических, интеллектуальных, творческих. Если же все эти инвестиции в данную сферу окажутся невыгодными, логично будет направить их в "иные" сферы.
1998


«ОБЩЕСТВО ДРУЗЕЙ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА»

Идея воссоздания Леденцовского общества носится в воздухе. Особую привлекательность ей придает следующее немаловажное обстоятельство: став правопреемником дореволюционного, современное общество унаследовало бы капитал под 200 миллионов долларов, достаточный для  начала технологического рывка.
Мир меняется. Главная причина перемен – вовсе не террористические акты, а бурное развитие мировой науки и техники. Уровень геополитических притязаний страны определяется уровнем сегодня технологического развития. Оно становится решающим фактором национальной безопасности. Конкурентоспособность экономики зависит от высоких технологий. Для их создания нужны, в числе прочего, деньги и эффективные организационные структуры.
В российской истории есть пример организации такого рода. Общество содействия успехам опытных наук и их практических применений  имени Х.С. Леденцова действовало в Москве с 1909 по 1918 годы. Оно больше известно как Леденцовское – по имени своего основателя, вологодского предпринимателя Христофора Семеновича Леденцова. По оценкам науковедов, это наиболее эффективная инновационная структура из всех существовавших к тому времени как в России, так и за рубежом. Возможно, это вообще лучшая инновационная структура ХХ века. Ее принципы не устарели и поныне. Так что возрождение Общества – весьма заманчивое дело.
Однако до сих пор все попытки возрождения оканчивались ничем, хотя за дело брались известные люди. Нина Дмитриевна Луковцева, правнучка Леденцова, называет среди них     братьев Михалковых, мэра Москвы Лужкова, вице-премьера Клебанова. Вице-премьера, полагает Нина Дмитриевна, отвлекла от изобретательских проблем гибель подлодки «Курск». Ю.М. Лужков, по ее словам, собирался предоставить Обществу помещение и вообще сделать все на высшем уровне, но что-то помешало  и ему. В Комитете Госдумы по собственности идеей страшно заинтересовался Г. Лисичкин, однако, как и раньше, дело завяло. Энтузиазма известных людей хватало ненадолго. «Думаю, - говорит Нина Дмитриевна, - причина в том, что капиталом Общества, находящимся в Америке и в Швейцарии, могут воспользоваться только те организации, которые являются правопреемниками учредителей дореволюционного Общества, а именно, Московский университет и Бауманское техническое училище».
Поясним. В записке, озаглавленной «Нечто вроде завещания», Леденцов писал: «Я бы желал, чтобы не позднее 3 лет после моей смерти было организовано Общество…если позволено так выразиться, «друзей человечества». Цель и задача такого Общества помогать по мере возможности осуществлению, если не рая на земле, то возможно большего и полного приближения к нему. Средства, - как я их понимаю, - заключаются только в науке и в возможно полном усвоении всеми научных знаний…»
Кроме философского завещания, Леденцов, человек дела, оставил, разумеется, и юридическое, заложив материальную основу Общества. Ее составили два неприкосновенных капитала. Первый – 100 тысяч рублей – Леденцов успел при жизни внести в кассу Императорского московского университета, второй отошел Обществу после кончины жертвователя. Состояние Христофора Семеновича приближалось к двум миллионам рублей, ежегодные доходы от неприкосновенного капитала составляли от 100 до 200 тысяч рублей – сумму по тем временам огромную. К 1914 году реализация имущества Леденцова принесла 1 миллион 881 тысячу рублей. Распродажа унаследованной собственности продолжалась вплоть до закрытия Общества 8 сентября 1918 года и национализации, вернее, экспроприации его средств под предлогом осложнения обстановки в стране. По официальной версии, они пошли на развитие советской науки, хотя, тогда, в восемнадцатом году, по всей видимости, были потрачены на хлеб и на пушки. Но все-таки  - не все! Капитал, вложенный в зарубежные компании и банки, наоборот, приумножился.
В 1897 году Леденцов уехал лечиться в Швейцарию, продав перед отъездом многое из того, что имел в России и выручив огромные деньги. Большая их часть была помещена в американскую страховую компанию «Эквитабль», Нью-Йорк. Ей удалось без потерь пройти через бурный ХХ век и увеличить свои активы. Так что вырос и вклад Леденцова - примерно до 100 миллионов долларов.  По завещанию вкладчика почти все эти средства должны отойти учредителям Общества – Императорскому московскому университету и Императорскому московскому техническому училищу, то есть, их правопреемникам - Московскому Государственному университету и Московскому Техническому университету им. Баумана. Кроме того, деньги Леденцова (с набежавшими солидными процентами) хранятся в одном из швейцарских банков. Это тоже средства российской науки, ими тоже могли бы воспользоваться университет и техническое училище. При одном условии – воссоздании Леденцовского общества.
Первый шаг к этому – регистрация под историческим именем. Дать возрождающейся организации имя Леденцова могут только его прямые потомки: правнучка  Нина Дмитриевна Луковцева, москвичка, пенсионерка,  и правнук Николай Николаевич Леденцов, 40-летний петербуржец, физик, сотрудник Нобелевского лауреата Ж.И. Алферова. Увы, ни Нина Дмитриевна, ни Николай Николаевич пока не в силах юридически подтвердить свое происхождение от основателя Общества. У Луковцевой нет одной бумаги – свидетельства о рождении отца Дмитрия Христофоровича, внука Леденцова. Нет полного комплекта документов и у Николая Николаевича. Не доказав своих законных прав, наследники не сумеют дать воссоздаваемому Обществу имя прадеда, а без этого современное Общество не будет правопреемником дореволюционного и, соответственно, не сможет претендовать на деньги Христофора Семеновича  в нью-йоркской страховой компании и швейцарском банке.
Сейчас Н.Д. Луковцева ищет недостающие звенья родословной. Ей, частному лицу, пожилому больному человеку, что называется, больше всех надо.  Не организаторы российской науки, не представители  власти, а именно она в меру своих невеликих сил решает дело государственной важности, которое, по мысли ее прадеда, «касается самого корня человеческого благополучия», пытается возродить  «огромный, небывалый фактор русской жизни». Так сказал об Обществе в 1911 году знаменитый физиолог И.П. Павлов. «Мне верится, - добавил Нобелевский лауреат, - что Москва не менее чем ее другими историческими заслугами и деятелями, будет гордиться впоследствии своим Обществом…»
Тут  и правда есть, чем гордиться. Замышленная и отлаженная лучшими умами России структура обеспечивала, говоря нынешним языком, быстрое внедрение разработок в производство и реальную помощь исследователям и изобретателям. Общество содействовало Н.Е Жуковскому в строительстве лаборатории аэродинамических испытаний (из нее вырос ЦАГИ), П.Н. Лебедеву – физической лаборатории (переросшей в Физический институт АН СССР), субсидировало работы И.П. Павлова, К.Э. Циолковского, издало научные труды Д.И. Менделеева. На средства Общества создаются рентгеновские установки для медицинских целей, благодаря которым спасены жизни многих раненых в боях Первой Мировой войны. Общество способствовало появлению пионерных работ по авиации, телевидению, радиоактивности…
Под флагом Общества собрался цвет российской науки. Председателем совета был избран С.А. Федоров, заслуженный профессор Императорского московского технического училища; товарищем (то есть, заместителем) председателя – Н.А. Умов, заслуженный профессор Императорского московского университета, первый русский физик-теоретик мирового  масштаба. В совет вошли такие знаменитости, как П.Н. Лебедев, Н.Е. Жуковский. В ревизионную комиссию был включен В.И. Вернадский. Почетными членами Общества стали  И.И. Мечников, К.А. Тимирязев, членами – Н.Д. Зелинский, К.А. Круг, Д.Н. Прянишников, С.А. Чаплыгин.
Листая документы  Общества, испытываешь интеллектуальный восторг и гордость за Россию. Первым извлек   забытое сокровище из архивов заслуженный изобретатель РСФСР Юрий Степанович Полинов. Было это в 80-х годах. С тех пор Полинов предан леденцовскому делу.   Ныне пожилой изобретатель  - просто частное лицо, которому, как и Н.Д. Луковцевой, почему-то больше всех надо. Но если Нина Дмитриевна сосредоточена на юридической стороне, на регистрации Общества, то Юрий Степанович - впередсмотрящий, он думает над концепцией и программой  будущей работы. Хотя о чем думать? Ясно, что Общество содействия успехам опытных наук и их практических применений должно работать на принципах, сформулированных  в деловом завещании Леденцова. А он настаивал, что «содействие» должно распространяться на всех лиц, независимо от пола, звания, ученой степени и национальности; что оно должно оказываться преимущественно тем открытиям и изобретениям, «которые при наименьшей затрате капитала могли бы принести возможно большую пользу для большинства населения»; что оно должно приходить тогда, когда изобретатель бьется над осуществлением идеи, а не потом – в виде премий, медалей или чего-то подробного; что содействие необходимо сделать не столько денежным, сколько практическим, организационным.
Принципы Леденцова, сочетающие демократизм, научное свободомыслие, заботу о государственной пользе и нормальный прагматизм предпринимателя, отражены в уставе Общества. Оно берет на себя экспертизу проектов, разработку и испытание экспериментальных моделей, их доведение до промышленных образцов, обустройство лабораторий и производств. Обязанность Общества - посредничество между предпринимателем и изобретателем. Святой долг – просветительство, а именно, издание научных трудов, составление библиотек, устройство публичных чтений, бесед, музеев, выставок. Не забыта и  проза жизни - бизнес, обеспечивающий самоокупаемость, саморазвитие Общества и пополняющий фонд помощи неимущим талантам…
Интеллектуальная мощь, крепкий финансовый фундамент, полная юридическая самостоятельность и свобода хозяйственной деятельности – все это сделало Леденцовское общество уникальной по эффективности, не имеющей аналогов в мировой практике инновационной структурой. На организационные нужды устав разрешал тратить не более 10 процентов с неприкосновенного капитала. Казалось бы, мелочь, но в ней видна суть миллионного дела. Бюджетные отчеты Общества изумляют: на производство опытов, изготовление моделей, безвозвратные пособия изобретателям, оплату экспертов уходило вшестеро больше средств, чем на вознаграждение должностных лиц. Хотя чему изумляться? Истинные ученые, возглавлявшие Общество, превыше всего ставили служение Отечеству и науке и иной траты денег не допустили бы никогда.
Так что согласимся с Ю.С. Полиновым: воссозданное Общество должно действовать  по тем правилам, которые были выработаны лучшими умами нации в начале прошлого века; в основу нынешнего устава надо положить прежний – понятно, с необходимыми поправками на реалии нового столетия. А они требуют включить в устав пункты дополнительных обязательств. Общество, полагает Полинов, должно разработать  совершенный Патентный закон и представить его в Государственную Думу, а также создать «систему управления уровнем разработок в стране» при Президенте. В Америке такая система есть, там научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы ведутся под покровительством высшей государственной власти. Интересно, что, по заключению Полинова, американская система основана на идеях российского профессора Л.К. Мартенса, который  еще полвека назад понял, что технологии становятся решающим фактором национальной безопасности.
2001

ДЕЛО ЛЕДЕНЦОВА

«Наука – Труд – Любовь – Довольство». Это не что иное, как формула прогресса. Ее вывел  в начале прошлого века русский предприниматель Христофор Семенович Леденцов, основатель Общества содействия успехам опытных наук и их практических применений. Учрежденное на пожертвованные Леденцовым капиталы Императорским Московским университетом и Императорским Московским техническим училищем, Общество действовало в Москве с 1909 по 1918 годы и оставило яркий след в российской истории.   Его членами были многие выдающиеся ученые и изобретатели, а также промышленники, директора, управляющие, одним словом, менеджеры. Леденцовское общество было, по сути, механизмом сопряжения отечественной научно-технической мысли, национального капитала и российского бизнеса, причем,  три этих элемента соединились настолько удачно, что Общество и поныне считается  самой эффективной инновационной структурой ХХ века. И появилась она на полвека раньше, чем западные технополисы, технопарки, венчурные фирмы и бизнес-инкубаторы!
В апреле 2002 года  Общество воссоздано в форме Фонда содействия успехам опытных наук и их практических применений имени Х.С. Леденцова, причем воссоздано  не на пустом месте: оно может претендовать на вклад Х.С. Леденцова в американской страховой компании «Эквитабль», Нью-Йорк. По завещанию вкладчика, эти деньги должны были отойти учредителям Общества – Московскому университету и Московскому техническому училищу. Сегодня право на капиталы основателя перешло к правопреемникам этих учебных заведений – Московскому Государственному университету и Московскому техническому университету им. Баумана. Кроме того, деньги Леденцова хранятся в одном из швейцарских банков. Это тоже средства российской науки, ими тоже могли бы воспользоваться университет и техническое училище. Они могли бы получить ни много, ни мало, а 180 миллионов долларов!
Могли бы, подтверждает Юрий Степанович Полинов, заместитель председателя правления Фонда. Пока же деньги остаются там, где находятся без малого век – в американской компании и в швейцарском банке. Право вернуть капиталы Общества из-за рубежа у нас  есть, говорит Полинов, теперь нужно найти форму реализации этого права. Взять и потребовать 180 миллионов долларов, а если не отдадут, то изъять, - это, согласитесь, нереально. Придется вести непростые переговоры. От позиции страховой компании «Эквитабль» будет зависеть, потребуется ли поднимать вопрос на дипломатический уровень, на уровень межгосударственных отношений, или дело решится полюбовно на уровне «фирма – Фонд». По информации Полинова, подготовка к переговорам уже ведется, этим занимаются юристы, специалисты в области международного и наследственного права.
Ни МГУ, ни Технический университете им. Баумана в этой работе пока не участвуют, хотя о возрождении Леденцовского общества в этих организациях известно. Еще в апреле их ректорам В.А. Садовничему и И.Б.Федорову отправлены письма следующего содержания:
«Доводим до Вашего сведения, что в настоящее время воссоздано Общество содействия успехам опытных наук и их практических применений им. Х.С. Леденцова  и ему присвоен юридический статус «Фонда».
В связи с тем, что, согласно завещанию Х.С. Леденцова, утвержденному Московским окружным судом в 1907 году, Московскому университету и Императорскому техническому училищу завещан капитал в страховой компании «Эквитабль» - Нью-Йорк,  США, Вы являетесь правопреемником вышеуказанных учебных заведений.
Мы предлагаем Вам принять участие в работе вновь созданного Фонда, столь необходимой сейчас нашему государству…
Мы надеемся, что Вы проявите интерес к данному предприятию и будете действовать вместе с нами согласно духовному завещанию Х.С.Леденцова, так много сделавшего в свое время для русской науки…

Председатель Совета Фонда                Н.Д. Леденцова-Луковцева

Заместитель председателя
Совета Фонда                                              Ю.С. Полинов

Председатель Исполнительного
Комитета, член Совета Фонда                 О.В. Лупаина»

Проявлен ли интерес, неизвестно, ответов на письма нет. По неофициальной информации, в МГУ и Бауманском «вырабатывают позицию» и  пока просто не знают, как отнестись к столь неожиданному и ко многому обязывающему предложению.
По-видимому, «вырабатывают позицию» и в администрации Президента РФ. Правнучка Х.С. Леденцова Н.Д. Леденцова-Луковцева известила эту инстанцию о возрождении Общества, признанного «огромным, небывалым фактом русской жизни». Формальный ответ типа «приняли к сведению» из администрации пришел, содержательного нет как нет.
И это не удивительно, считает Ю.С. Полинов. О Леденцове в современной России знают очень мало, славные дореволюционные дела давно забыты, так что новоявленному Фонду надо набрать хотя бы четверть  веса, которым обладало прежнее Общество, и уж потом рассчитывать на внимание ученых, политиков, чиновников, промышленников и финансистов. Пока же ноша возрождения «огромного, небывалого факта русской жизни» лежит на плечах энтузиастов. В том числе, на плечах заслуженного изобретателя РСФСР Полинова. Он первым наткнулся в архивах на документы Общества. Было это двадцать лет назад. С тех пор Юрий Степанович всецело предан леденцовскому делу, но плечи его, увы, уже не так крепки, все-таки человеку за восемьдесят.
А работы в Фонде уже сейчас хватит на добрую сотню энтузиастов. Чтобы обеспечить технологический прорыв, инновационные механизмы начала ХХ века  нужно модернизировать,  адаптировать к нынешним условиям. За это готовы взяться экономисты нового поколения, но им надо кушать, а у них нет даже скромной пенсии Полинова. Стало быть, ученым надо платить, что согласитесь, справедливо. Однако платить не из чего. Потенциально обладая 180 миллионами долларов, Фонд не имеет ни копейки «на раскрутку». При том, что может заработать много – ведь это Фонд изобретательский. Элементарная вещь – наклейка на подошву, с которой никакой гололед не страшен даже пожилым – могла бы  дать возрождающемуся Обществу средства для начала серьезной работы. Таких – готовых к внедрению практичных и простых  изобретений – насчитывается с десяток. Но чтобы запустить производство той же наклейки, опять-таки необходимы деньги. 300 тысяч. Рублей. Под гарантии Общества.                                 2002              



ТОЧКА РОСТА   

Дубна – это точка на карте  к   северу от Москвы. Город начался в 1956 году с создания Объединенного института ядерных исследований – международной межправительственной исследовательской организации, в работе которой сейчас  на постоянной основе участвует 18 государств. Институт сделал город всемирно известным. К середине 80-х годов ХХ  века он сложился как многопрофильный научно-промышленный центр. В конце 2001 года стал первым наукоградом в Российской Федерации..
Дубна – это  клеточка  номер 105 периодической таблицы Менделеева. Разместившемуся в ней элементу дано имя «дубний». Физики навечно вписали город  в историю науки и цивилизации.
Дубна – это воля. Волга, Московское море,  просторы  окрест, вольный дух,  вольнодумство. На улицах нет городовых. Две тысячи иностранных ученых с семьями. Смешение языков и стилей. Иное качество жизни. Иное качество социальной материи. Какое именно, стало понятно в десятилетие реформ. Все растаскивалось и рушилось, а Дубна стояла словно неприступный утес. Здесь, например,  не продали приезжим коммерсантам ни одного детского сада. В диком рыночном море Дубна была островом нестяжания, непродажности, верности долгу, патриотизма, порядочности и  достоинства.
Дубну никак не заподозришь в верноподданических чувствах, и все же после присвоения статуса  наукограда, как вспоминает мэр Валерий Прох, «она просто взорвалась».  Потому что президентским указом город был объявлен территорией, основным предназначением которой является добывание, хранение и использование знаний. Особость Дубны была признана специальным актом государственной власти. По сути же было признано равноправное существование особой формы социальной материи, партнерство с которой для власти необходимо, ибо власти необходимы интеллект, знания, профессионализм. Президентский указ возвел Дубну в ранг национального достояния.
Но минул год, восторги улеглись, пора взглянуть на вещи холодно и трезво. Кто сделает это лучше человека, который руководит городом последние десять лет? Наш собеседник – Валерий Эдуардович Прох.      

- Может ли Дубна стать национальным лидером перехода к инновационной экономике, о необходимости которого говорится в двух посланиях Президента Федеральному Собранию?
- Став наукоградом, Дубна получила право сосредоточиться на обслуживании инноватики. Конечно, мы были к этому готовы. Инфраструктура, которая обеспечивает перевод знаний в реальную продукцию, создавалась в городе  давно. Сейчас она практически создана. В Дубне есть условия для производства конкурентоспособной импортозамещающей продукции и для разработки новых супертехнологий. Это должно обеспечить России мировое лидерство в  направлениях, прописанных в указе Президента: в фундаментальных научных исследованиях и создании новых образцов ракетной техники.

Комментарий: Указом Президента утверждены приоритетные направления научной, научно-технической и инновационной деятельности, экспериментальных разработок, испытаний и подготовки кадров и  программа развития Дубны как наукограда на 2001-2006 годы. Во исполнение указа 22 марта 2002 года подписано соглашение между Правительством РФ, правительством Московской области и администрации Дубны о реализации программы.

-  С ракетами все понятно без лишних слов. А что  конкретно подразумевается под  фундаментальными научными исследованиями?
- Прежде всего синтез новых элементов. Мы и сейчас мировые лидеры в этой области. Объединенный институт ядерных исследований на 5-7 лет опережает другие мировые центры. Открыты 114-й  и 116-й элементы, вот-вот будет открыт 118-й. Обнаружено целое «лежбище» сверхтяжелых долгоживущих элементов, что имеет значение не только для науки, это ясно, но и открывает новые перспективы в энергетике и химических технологиях.  Это достижения уровня Нобелевской премии.
- Увы, в прошлом году вашим  физикам  она не досталась.
- Но уже само включение в список кандидатов более чем престижно. Так что наши ученые  хорошо  поработали на укрепление авторитета России в мировых научных кругах. Демонстрируя свои успехи в фундаментальных науках, в прикладных исследованиях, в конструкторских разработках, в новых методах образования, воспроизводства элитных специалистов мы прямо работаем на имидж страны. А премия, надеюсь, от нас все-таки не уйдет. Шансы высоки.  Ведь физики ОИЯИ выдвигаются не по совокупности достижений,  не по работам 20-30- летней давности, а по самым свежим открытиям.
Нужно все-таки сказать и о  крылатых  ракетах морского базирования. «Москит»  - выдающееся изделие. Американцы зовут его «Солнечный ожог» и признают наше первенство, деваться некуда… Дубна занимает ведущие позиции и по некоторым другим направлениям: по ядерной детекторной технике, композиционным материалам, которые используются не только в авиации, но и на железных дорогах.
Создавая новый имидж России, Дубна одновременно работает и на себя, создает базу для собственного самодостаточного развития. Уже сегодня это недотационный город. У нас наблюдается активный экономический рост. Причем, главным образом за счет инновационных фирм! За счет предприятий нового типа, которые подпитываются от фундаментальной науки. Они превращают научные идеи в наукоемкие технологии, внедряют их, отрабатывают и передают для тиражирования другим российским предприятиям.

Комментарий: в научно-производственный комплекс города, помимо ОИЯИ,  входят такие предприятия, как Государственное машиностроительное конструкторское бюро «Радуга», «Дубненский машиностроительный завод», приборный завод «Тензор», научно-исследовательский институт «Атолл», Институт физико-технических проблем, научно-производственный центр «Аспект», производственное объединение «АпАТэК–Дубна», научно-технологический парк «Дубна» и другие. В городе трудятся 10 академиков и 8 членов-корреспондентов академий наук, около 300 докторов и свыше 800 кандидатов наук.   
Экономика Дубны создается  организациями  научно-производственного комплекса, в которых работает почти 12, 5 тысяч человек,  то есть почти 40 процентов занятого населения. Они дают 40,8 процента налоговых поступлений в городской бюджет. Четверть  предприятий  малого и среднего бизнеса   заняты разработкой и производством наукоемкой продукции.

- Они действуют точно так, как и должны действовать небольшие мобильные инновационные фирмы в технополисах, технопарках, если называть их на западный манер, а по-нашему, - в наукоградах?
- Именно в этом их предназначение. Наукограды не могут превратиться в промышленные площадки. Созданная в них  за десятилетия инфраструктура приспособлена для творчества,  для инженерного  поиска на грани риска, для уникального, а не для массового производства.   И при этом оказывается, что специализироваться на инновационной   экономике городу очень  выгодно. После включения инновационного сектора бюджетная обеспеченность одного горожанина существенно выросла. В Дубне каждый год происходит удвоение собственных доходов   за счет самых разных инноваций во многих сферах, в том числе и в сфере управления. Привлечение средств населения –  тоже сложная инновационная технология.  В  России, к сожалению, широко известен ее  грабительский вариант, его с успехом использовали различные криминальные структуры типа «МММ». А мы в Дубне  привлекли деньги  граждан для стопроцентной телефонизации города. И выполнили обещания, дали всем горожанам телефоны. 
После этого на волне доверия родился такой интересный проект, как муниципальный жилищный заем. Это активная помощь власти  человеку, который в новой реальности остался один на один со своими проблемами. Ему надо помочь, а не просто сказать, что бесплатного жилья больше не будет. А чтобы гарантированно помочь, надо придумать необычные схемы, запустить эффективные механизмы. Инновационные. Благодаря им на единицу привлеченных средств из бюджета мы получили 20 единиц привлеченных средств. И за семь лет у нас не было ни одного судебного иска, никаких финансовых недоразумений, хотя жалобы на качество жилья, конечно, были.
- Чтобы реализовать подобные проекты, одних инновационных механизмов мало. Нужно еще высокое доверие населения к власти. Нужна объединяющая горожан идея…
-  Дубна должна остаться малым городом России, с Дубны должен начаться инновационный прорыв.  Примерно так можно сформулировать городскую идею. Вокруг нее сплотилось население. Ее приняли на всех градообразующих предприятиях, ее разделяет весь директорский корпус. Научная элита, бизнес-элита, власть и собственно народ пришли к общему пониманию того, как должен развиваться город. А потом стали сообща действовать. Поэтому Дубна избежала социальных потрясений и прошла через десятилетие реформ  с минимальными потерями. У нас не было безработицы.
- И сокращений  в научных учреждениях тоже не было?
- Сокращения были. Но это  вопрос не простой. Поскольку социалистическая экономика была суперзатратной, институты, вместо того, чтобы развивать науку, должны были содержать детские сады, жилье, дороги, транспорт, энергетику. В рыночной экономике все должны заниматься своим делом. А это предполагает несколько иную организацию и науки, и производства. Я не хочу сказать, что  там были лишние люди, однако  выполняли они несвойственные функции. В ответ на бюджетные вливания наука должна «печь» сверхтяжелые элементы, производство – давать прибыль. А городская власть должна обеспечивать условия для ученых, производственников и предпринимателей. То есть, идеологию наукограда нужно было дополнить идеологией муниципального города.
Поэтому все, что строили и содержали в Дубне три могучих союзных министерства – Минсредмаш, Минавиапром и Минсудпром, нужно было «перетащить» под муниципальную крышу. Мы занялись этим еще в 1992 году. Подписали паритетное соглашение, никого ни к чему не обязывающее юридически, но предполагающее безусловную порядочность: директора  освобождаются от несвойственных функций, передают городу социальную сферу из федеральной  в муниципальную собственность, а высвобождающиеся на предприятиях средства идут на зарплату, работников не выставляют за ворота в течение трех лет.  Нам и нужно было продержаться три года,  чтобы переориентировать людей, создать новые рабочие места…. Риск, конечно, был колоссальный. Если бы не единый подход, не консолидация элит, не социальный мир, то, конечно, проиграли бы. Потому что в городе не было структур жизнеобеспечения. Их пришлось создавать – целую сеть самодостаточных муниципальных предприятий, не зависящих от области и потому эффективных.
За это же время сумели развернуть систему  малого и среднего бизнеса. Это оказалось не так уж трудно.  Бизнесменами стали бывшие научные работники и инженеры, то есть люди образованные, быстро ориентирующиеся. За два года создали две тысячи малых предприятий на город с 67 тысячами жителей. Пять лет, пока  не перестроились, не заработали по-новому  крупные по  меркам Дубны предприятия ВПК, они давали больше половины городского бюджета.
- Редкий для России динамизм. И очень нужный штрих к ее современному портрету.
-  Тут важно и то, что почти три десятка малых предприятий сразу занялись наукоемким бизнесом. Интеллект стал работать на экономику. Это краеугольный камень программы развития наукограда. Причем, не только тот интеллект, что прописан в Дубне, но и тот, что перебрался на Запад. Уехавшим туда на время или навсегда ученым надо дать возможность поработать на Россию – скажем, по заказам, по контракту с нашим университетом. Надо построить интеллектуальный мост Россия - Запад-Восток.
- Это для Запада мы Восток, а для Востока – Запад. Почему бы не продолжить мост до Тихого океана, до Китая?    
- Мы устанавливаем отношения с Яньтайской показательной базой китайско-российского сотрудничества по индустриализации высоких и новых технологий. Эта база, говоря привычным языком,  суперсовременный технопарк, целенаправленно занимающийся инноватикой. Мы представили китайской стороне  пакет информации по дубненским наработкам. Ее заинтересовали ветроэнергетические установки Государственного машиностроительного конструкторского бюро «Радуга», так называемые «чистые комнаты» для медицины, установки для плазмофореза выпускаемые научно-производственным комплексом «Альфа», барокамеры. Китайцев безусловно заинтересовала  технология протонной  терапии, разработанные в ОИЯИ. Можно говорить и об определенном интересе к производству легкомоторного самолета-такси на 17 мест.  Намечается сотрудничество по проекту очистки воды без использования хлора.

Наша справка: китайский интерес к нетрадиционной  энергетике серьезен. Разработки «Радуги» были оценены сразу и по достоинству.    Визиты дубненцев в Яньтай и китайцев в Дубну привели к соглашению между «Радугой» и тремя партнерами из КНР: Китайским электротехническим институтом «Хайин», Яньтайским центром по обмену и сотрудничеству по внешней экономической и технической деятельности и ЗАО по освоению науки и техники Яньтайской базы. Введется подготовка к созданию совместного предприятия по производству ветроэнергетического оборудования. Завод планируется разместить в Китае при сохранении российской интеллектуальной собственности на наукоемкую продукцию. Опытная ветроэнергетическая установка сделана, собрана, опробована и ждет отправки в Китай. Специализуирующаяся на высоких технологиях «Радуга» отрабатывает технологию их коммерциализации и технологию партнерства. Собственно, этим в той или иной мере занимается вся Дубна.
В будущем году собираемся провести презентацию Дубны в Яньтае. Там уже готово жилье для российских специалистов. Яньтайская база подписала соглашение и с другим подмосковным наукоградом – Королевым. Так что, как видите, китайцы прицельно работают с российскими центрами высоких технологий. У них сейчас огромные финансовые возможности, а нам нужны инвестиции. Поэтому сотрудничество может оказаться плодотворным и взаимно выгодным.
- И поможет нам в конце концов уйти от сырьевой направленности экономики.
- То, что это необходимо, всем понятно. Но в таком случае непонятно, почему Федеральный закон «О статусе наукограда Российской Федерации», принятый в апреле 1999 года, предписывает  тратить деньги, выделяемые из бюджета на  поддержку наукоградов, только на развитие городской инфраструктуры.  На инноватику нельзя направить ни копейки.  То есть, принимается программа развития наукограда, но с оговоркой – никакой инноватики! Абсурд… Приходится обходить ограничения устаревшего закона. А именно – внедрять инновации в жилищно-коммунальной сфере. Новые технологии в строительстве жилья, в его содержании,  в энергосбережении направлены на совершенствование инфраструктуры? Направлены. И нужда в таких технологиях в стране огромная.
Конечно, мы создаем их не только на бюджетные средства. Вот выиграли тендер Европейского банка реконструкции и развития и получили кредит в 9 миллионов долларов. На эти деньги будем реконструировать городское теплоснабжение, конкретно, - тепловые сети, где теряется до половины тепла, котлы, которыми до сих пор не умеем управлять, хотя ядерными реакторами умеем прекрасно, и «начинку» помещений, чтобы обеспечить тепловой комфорт. Если сумеем выполнить программу, будем экономить до 20 процентов газа. Для города это огромные деньги. Даже для такого маленького, как Дубна. А для Москвы?! Все города России сегодня запущены. А мы предлагаем технологии, которые сделают жизнь людей более комфортной и здоровой, благодаря чему каждый человек сможет убедиться, что ученые едят свой хлеб не зря. Синтез сверхтяжелых элементов пока не имеет к обычной жизни никакого отношения. А тепло и чистая  вода в домах – самое непосредственное.
-То есть, вы эти бытовые, скажем так, технологии внедряете, опробуете, доводите, а затем   предлагаете всем желающим. Берите! Так?
- Так. Берите на здоровье. Например, технологию утепления фасадов… Вообще же, технологический, организационный, интеллектуальный потенциал может обеспечить прорыв не только в фундаментальной науке и ракетной технике. Когда включаются механизмы инновационной экономики, рентабельность которой достигает сотен процентов, наукоград становится настоящей «точкой роста». А чтобы они включились, но все наукограды хватит 0,1 процента от федерального бюджета. Это подсчитано. Потому что эти смешные деньги привлекут негосударственные средства. И будет их раз в десять больше.
-Наукограды – это элитные системы. А они имеют  обыкновение со временем деградировать.
-Проблема воспроизводства элиты для Дубны важна. Приходится подпитываться «материалом» соответствующего качества. Во-первых, кадрами  мирового класса, оставшимися после распада Советского Союза не у дел.  В Дубну из Риги по программе «Миграция интеллекта» перевезли  50 семей специалистов по ядерной детекторной технике, обеспечили работой, зарплатой, жильем. Во-вторых, открыли постоянный источник подпитки – университет.
Международный университет природы, общества и человека «Дубна», государственное учебное заведение правительства Московской области, открыли 1 октября 1994 года. Этим летом прошел уже девятый набор студентов на 20 специальностей. Университет ориентирован отнюдь не на физику и не на технику, что было бы, на первый взляд, логично  для Дубны, а на системный анализ, управление, социальную работу, экологию, экономику. Готовят специалистов по государственному муниципальному управлению, по устойчивому региональному развитию. Причем, по собственным образовательным программам. Лекции читают профессора и преподаватели многих других вузов, главным образом московских,  в том числе МГУ.
Университет придал городу черты типичного технополиса. Повсюду в мире инновационный процесс основывается на территориальном единстве исследовательских центров, университета и высокотехнологичных производств.  Эта схема не знает исключений, она справедлива для Японии и США, для Китая и для Франции. Теперь она справедлива и для Дубны.
Наша справка. В университете «Дубна» студентов прежде всего учат понимать мир и адаптироваться к нему. Для всех без исключения специальностей обязательны курсы по биологии человека, основам естествознания и   основам экологии. Потребности воспроизводства элиты породили  образовательные технологии, благодаря которым появляются специалисты по социальным технологиям. Переплетаясь, переходя одна в другую, обогащая и стимулируя друг друга, технологии складываются в систему. Ее венчает сетевая технология. Одновременно в городе работает около пяти тысяч компьютеров. Только в университете на информационную сеть работает 600 компьютеров. К ней же подсоединены компьютеры четырех филиалов университета (расположенных, между прочим, в других городах Подмосковья) и всех школ города. ОИЯИ предоставляет сети свои мощные Интернет-ресурсы. Что получается? «Сетевой город». Какое-то новое качество,  отчасти  загадочное, непредсказуемое.
2002
НАУКОГРАД КАК КОНСОЛИДИРОВАННАЯ СИСТЕМА

Мэры наукоградов добиваются встречи с президентом Путиным. Зачем? Дабы объяснять, что значит потенциал этих городов для страны? Но это уже, кажется, всем понятно. Дабы напомнить еще раз о колоссальном невостребованном ресурсе? Вот это сейчас совсем не лишне - ведь именно сейчас разрабатывается  концепция научно-технической политики государства, которая, по убеждению мэров, должна иметь опору в наукоградах. Однако прорывная идея превращения наукоградов в точки роста инновационной экономики, в инновационные центры тормозится государственными чиновниками.

Эта идея государственной важности подкреплена Федеральным законом «О статусе наукограда Российской Федерации», принятым в апреле 1999 года. В законе наукоград определяется как муниципальное образование с градообразующим научно-производственным  комплексом, являющим собой совокупность организаций, ведущих научную, научно-техническую, инновационную деятельность, экспериментальные разработки, испытания, подготовку кадров в соответствии с государственными приоритетами развития науки и техники. В этом и состоит принципиальное отличие наукоградов от других средних и малых российских городов.
Первые наукограды появились в Советском Союзе тогда, когда и в помине не было ни американской Силиконовой долины, ни японского технополиса Цукуба. Статус наукограда, а его, руководствуясь законом, дарует своим указом глава государства, имеют сегодня три российских города – Обнинск, Дубна и Королев. Только три из 71 поселения, фактически являющихся наукоградами. В этих поселениях живет сегодня более 2,5 миллиона человек, здесь уникально высока концентрация интеллекта и знаний, профессионализма, ответственности и патриотизма.
Еще 8 городов могут рассчитывать на получение статуса в ближайшие два-три года, еще 10 городов готовятся за него побороться. Побороться, ибо, по словам президента развития наукоградов России Анатолия Долголаптева, городам приходится проходить через изматывающую бюрократическую процедуру. Так, Обнинск три года согласовывал свою программу, переставляя по требованию чиновников запятые и меняя рубрикацию (а программа, заметим, это пухлый том объемом от 500 до 1000 страниц, состоящий из шести разделов и нескольких приложений). Год занимался согласованием своей программы Королев, но так и не довел дело до конца. Сейчас в 8 городах, говорит Долголаптев, готова вся документация, они, что называется, совершенно созрели для получения статуса. Но правительство не спешит: «подождем, посмотрим».
Ждать да смотреть некогда, возражает Долголаптев. И незачем. Ведь уже очевидно, что наукограды есть точки роста. Это даже не теорема. Это не требующая доказательств аксиома. Но рост начинается с обретения статуса. Когда он получен, когда город защищен как раз для этого и созданным законом, включаются механизмы инновационной экономики, самой эффективной из существующих в мире экономик. Ее рентабельность - сотни процентов, она дает от 75 до 80 процентов прироста валового продукта в США.
Пусть так. Но то, что аксиома для Долголатева и мэров наукоградов, мечтающих о  встрече с Путиным, для принимающих решения чиновников всего лишь теорема. И правильно. Госслужащий, особенно высокого ранга, быть легковерным просто не имеет права. Извольте представить ему доказательства. Попробуем сделать это на примере Дубны.

Дубна, расположенная на Волге в 120 километрах к северу от Москвы – типичный комплексный наукоград, где, кроме знаменитого Объединенного института ядерных исследований, имеются научные, конструкторские и научно-производственные центры авиакосмического, приборостроительного профиля, международный университет.
Среди занимающихся приборостроением – завод «Тензор», в прошлом – государственное предприятие Минатома, ныне – акционерное общество со смешанным капиталом, 18 процентов которого осталось у государства и передано в управление тому же Минатому. Частный капитал составляет соответственно 82 процента и принадлежит молодым капиталистам, которых директор завода Игорь Барсуков свойски называет «ребятами». Со временем, говорит Барсуков, с ними удалось  наладить контакт и выработать совместное понимание того, как выжить, не потерять традиционную продукцию и закрепиться на новых рынках.
Традиционно завод делал и делает системы внутриреакторного контроля, одни из важнейших на АЭС. Теперь, заняв две трети объемов производства,  к ним добавились системы пожарной и физической защиты атомных станций. И первое, и второе, и третье – серьезная наукоемкая продукция, реализуемая только на свободном российском и международном рынке в условиях жесткой глобальной конкуренции. Завод ее выдерживает, свидетельство чему – поставки в США и Китай, и выдерживает только потому, уверен Барсуков, что находится в Дубне. Чтобы поднимать планку все выше и выше, необходима постоянная подпитка из резервуара интеллекта, привлечение профессионалов высшей пробы – конструкторов, инженеров, программистов. Это возможно только в специфической среде наукограда.
В Дубне можно найти любого нужного специалиста любого требуемого уровня. А брать его в штат – совсем не обязательно. Пусть числится в другом месте, а у тебя работает по договору. Значит, существует территориальный банк профессионалов, работающих на разных местных предприятиях,   фактически – в наукограде и на весь наукоград. Директора предприятий, говорит Барсуков, охотно «делятся» друг с другом специалистами, не переманивая их друг у друга. Элитные кадры следует использовать разумно – с максимальной отдачей и к общей  пользе, в том числе и к выгоде самих кадров. Они – нарасхват, они зарабатывают достойные деньги и никуда не хотят уезжать.
Чем сложнее продукция, которую осваивает «Тензор», а равно и другие предприятия наукограда,тем более квалифицированные, подчас уникальные специалисты здесь требуются. И тем мощнее, следовательно, стимул к учебе у молодежи. Наукоемкие производства рождают спрос на образование. Так что не удивительно, что в Дубне с ее 67 тысячами жителей появляется настоящий – государственный! – университет. Невиданное для России, но вполне естественное для наукограда дело. Переплетаясь, взаимно порождая и дополняя друг друга, разные грани наукограда образуют систему. Да собственно, наукоград и есть система.
Она интегрирована не только благодаря взаимопроникновению кадров, но и за счет эффективного перераспределения федеральной собственности, конкретно, заводских площадей, включении их в инновационный оборот, в производство на базе созданных наукой города высоких технологий.
На пути превращения из государственного предприятия в акционерное общество завод «Тензор» потерял больше половины персонала (из 4 тысяч осталось 1,5 тысячи работников). Часть корпусов опустела. Логично было продать лишнее, и продали, разработав вместе с городской администрацией программу реструктуризации. В бывших помещениях «Тензора» обосновался инновационный бизнес, вполне исправный, регулярно пополняющий казну.

Вот-вот будет пущен здесь и научно-производственный комплекс «Альфа», подразделение московской холдинговой компании «Трекпор Технолоджи», выпускающей медицинское оборудование – мембранные плазмофильтры «Роса» и аппараты для плазмофореза «Феникс» создающей «под ключ» центры эффективной терапии. В Дубне компания реализует основной проект, без которого прочее не имеет смысла. Именно в Дубне сам Бог велел наладить производство трековых (ядерных) мембран. Их получают с помощью ускорителя атомных частиц, а где еще искать специалистов по ускорителям, как не в Дубне с ее знаменитым фазотроном, действующим с 1956 года?
В наукограде, говорит директор «Альфы» Олег Савченко, серьезный частный капитал решился сделать то, на что в других местах России ни разу не решался – инвестировать не  просто в  наукоемкое,  а в предельно насыщенное наукой производство, построить первый в мире промышленный ускоритель-циклотрон для выпуска потребительской продукции.   На взгляд капитала, нацеленного на использование высоких технологий, кадровый потенциал Дубны оказался вполне адекватным сложности задачи. Специалисты ОИЯИ выполнили заказ на проектирование уникального  облучательного комплекса. Они же заканчивают сейчас его отладку. Они же, понятно, будут эксплуатировать циклотрон. На «Альфе» найдется работа и для химиков-технологов, и для энергетиков, и для инженеров-конструкторов, и для электронщиков. Работников, впрочем, будет не так уж много, не больше 250 человек. Наукоемкие производства вообще не слишком многолюдны.
Но и 250 хорошо оплачиваемых рабочих мест для высококвалифицированных горожан – это, согласитесь, прекрасно. Поэтому, говорит О.Савченко, городская власть кровно заинтересована в инновационном бизнесе. Особый интерес власти в том, чтобы вписать бизнес в программу развития наукограда. «Альфа» в нее вписывается. По трем направлениям.
Во-первых, это обучение медицинского персонала процедурам плазмофореза, каковое  логично проводить в Дубне, загружая городские площади и службы и пополняя городской бюджет. Это, во-вторых, организация в медицинских учреждениях Дубны кабинетов плазмофореза, что выгодно и городу, и холдингу: город совершенствует здравоохранение, холдинг – технологии. Наконец, это исследования по трековым мембранам, невозможные без ученых ОИЯИ и университета «Дубна». Зачем нужны они городу, говорить не стоит. Холдингу же они нужны, чтобы поддерживать высокий тонус технологий. В инновационной экономике должна идти непрерывная работа над следующим их поколением. Механизм наукограда не должен останавливаться.
Да, наукоград – это еще и определенный механизм, полагает Савченко. Основанный на системных принципах. Когда на одной территории сконцентрированы взаимно дополняющие друг друга предприятия, их можно объединить совместными программами с едиными финансовыми потоками. Так что, помимо прочего, механизм наукограда является механизмом комплексного финансирования.  Часть заработанных таким поселением денег его статус позволяет использовать для развития комплекса инновационной экономики. Это прежде всего и привлекает капитал, связанный с новейшими технологиями. Но капитал очень хочет, чтобы устойчивость финансового механизма определял закон. Не благоволение федеральных или областных начальников, а именно закон должен гарантировать наукограду солидный кусок заработанного налогового пирога. Только на основе закона следует решать и вопросы контроля. Закон обязан препятствовать местной власти  тратить заработанные инновационной экономикой средства на совершенствование коммунального хозяйства, скажем. Это тоже необходимо, но не даст того эффекта, ради которого город становится наукоградом.

С Олегом Савченко согласен мэр Дубны Валерий Прох. Но не согласен Минфин. В министерстве настаивают, говорит мэр, чтобы остающиеся в городе налоговые средства расходовались «на жизнь». Мэр убежден, что это неверно: деньги надо не проедать, а вкладывать в развитие инновационной экономики, способной дать такой доход, который захочешь, да не проешь. Схема тут простая: чем больше заработает город, тем больше денег у него останется и тем больше можно будет инвестировать в научно-производственную инфраструктуру -  в будущее.
С другой стороны, интеллектуальное великолепие нуждается в канализации, водопроводе, тепле, дорогах, ранках. Наукоград – это, не забудем, человеческое поселение, град, город. И чтобы здравствовала наука, цвело образование, крутилась инновационная экономика, его следует приспособить для их комфортного существования.
В Дубне, как видим, это удалось. Благодаря слиянию интересов власти и науки, формулирует президент  Союза развития наукоградов России Анатолий Долголаптев. Мэр Валерий Прох предпочитает говорить о консолидации власти, местных элит (научной, производственной, предпринимательской) и населения города. В результате этого сплочения прояснился общий интерес. Результирующий вектор указывал в сторону наукограда. А что это такое с позиций организации жизни? Во-первых, говорит В.Прох, современный муниципальный город, во-вторых, город с инновационной экономикой. А что такое современный муниципальный город? Город с самодостаточной системой жизнеобеспечения, адекватным хозяйством – жильем, больницами, стадионами, транспортом и прочим. Поэтому все, что строили и содержали в Дубне  три могучих союзных министерства – Минсредмаш, Минавиапром, Минсудпром  перешло в собственность муниципалитета, несопоставимого с оборонными ведомствами по могуществу и финансовым возможностям.
По мнению В.Проха, закона «О статусе наукограда Российской Федерации» и других имеющихся нормативных документов вполне достаточно для превращения потенциальных точек роста в реальные центры устойчивого развития страны. Но может быть, достаточно лишь для мощных точек уровня Дубны? Достаточно для отработки выбранной здесь модели? Однако Россия велика, наукоградов в ней больше семидесяти, поэтому одной моделью их не опишешь. В самом деле, не везде состоялась характерная для Дубны консолидация элит, не везде обеспечена преемственность власти, не везде есть избыточные мощности, не везде можно переключить их на производство инновационного продукта. Дубна справляется сама, другие точки роста нуждаются в активной поддержке и опеке государства.
Как только она появится, тут же появятся и частные инвесторы, уверен А.  Долголаптев. Причем негосударственных инвестиций наукограды могут получить в 10 раз больше, чем государственных. А этих последних нужно совсем немного: на все российские наукограды - 0,1 процента от федерального бюджета. Сегодня такое его перераспределение в пользу национального интеллекта уже не выглядит несбыточной мечтой. Сегодня Россия уже неравнодушна к науке, считают в Союзе развития наукоградов, а внимание руководителей страны медленно, но верно переключается с монетаристкого манипулирования на содержательные проблемы.                                        2002


ДЕНЕГ НЕТ.  ВРЕМЕНИ - ТОЖЕ

«Сохранение наукоградов» — так назывались организованные Комитетом Верховного Совета  по науке и народному образованию парламентские слушания. В них участвовали представители Российской
академии наук, Министерства науки и технической политики, органов
власти различного уровня, а также самих наукоградов.

Этим неологизмом теперь называют такие известные города, как подмосковные Жуковский, Калининград, Троицк, Фрязино, Академгородок под Новосибирском, закрытые Арзамас-16, Челябинск-70, Красноярск-26 и им подобные — Протвино, Обнинск, Пущино.  По одному счету их в России около 30. По другому — больше 60. Сколько поселений в действительности может претендовать на статус «наукограда», еще предстоит определить.
Они основывались в 30—60-е годы для решения оборонных задач, строились вокруг нескольких (а то и одного) градообразующих предприятий и частенько обносились колючей проволокой. Внутри концентрировались огромные производственные, технические, интеллектуальные ресурсы, складывалась особая атмосфера, поддерживалось высокое качество жизни, ее материальный уровень. Наукограды возвышались среди окрестных деревень недосягаемыми островами благополучия. Ходили легенды о незапирающихся дверях квартир, о стоящих прямо под окнами машинах, коих по две на семью, о зоопарках с диковинными зверями».
Сегодня зарплата врачей в Челябинске-70 в 2 раза меньше, чем окрест. Об этом сообщил на слушаниях председатель горсовета Г. Игнатов. Дефицит городского бюджета составит 5 миллиардов рублей. На Институте технической физики висит миллиардный долг.
В таком положении не только Челябинск-70. Бюджеты наукоградов сплошь дефицитны — на 50—70 процентов. Приходит в упадок коммунальное      хозяйство.
Причина на первый взгляд очевидна: конверсия. Челябинск-70 — это оружие. Разработка ядерных зарядов, их сборка. Эта страница истории перевернута. Наукограды поставлены на грань выживания. Если по правде, то часть из них уже за него и не борется. Речь не об угрозе закрытия, а о закрытии, сказал на слушаниях А. Вершинин из сельхозгородка под Новосибирском. Есть, оказывается, среди наукоградов и такие, совсем не связанные с обороной.
Все наукограды финансировались из госбюджета и только из него — через отраслевые министерства и Академию наук. Деньги выделялись не только на исследования и производство, но и на социально-бытовую сферу города, который не имел бюджета, рассматривался как придаток к институту или заводу и полностью зависел от спадов и подъемов в отрасли. Теперь бюджетное финансирование практически прекращено: ведь наукограды исчерпали свою роль в укреплении обороноспособности страны. Новая их роль пока не ясна.
В концепции сохранения и развития наукоградов России, представленной на слушания Комитетом по науке и народному образованию и в целом одобренной участниками, это признается ненормальным. Государство, во-первых, должно взять на себя ответственность за нынешнее состояние наукоградов и компенсировать тяжелые последствия возложенной на них в прошлом роли. Во-вторых, государство должно ответить на вопрос об их будущем.
В концепции предложена программа действий на ближайшие полгода. Это подготовка проекта постановления Президиума Верховного Совета России, указа Президента или постановления правительства по комплексу срочных антикризисных мер, направленных на сохранение и развитие наукоградов. Подготовка законопроекта о наукоградах. Разработка государственной программы сохранения и развития наукоградов и формирование Федеральной дирекции программы. Проведение инвентаризации и экспертизы наукоградов и выработка индивидуальных подходов к их развитию. Подготовка подзаконных актов на всех уровнях государственного управления по мерам реализации концепции в целом и по каждому городу в отдельности.
И концепция, и программа, повторю, были одобрены участниками слушаний. Но проблема наукоградов слишком сложна, в известной мере она сконцентрировала все элементы тотального кризиса, переживаемого сегодня Россией. Поэтому собравшиеся предостерегали от опасности простых решений. Заманчиво, например, взять за образец западный технополис, однако воспроизвести его на российской почве   невозможно   — ведь эта модель требует широкого использования информационных технологий, у нас почти отсутствующих. Можно надеяться на зарубежных инвесторов, на вклады отечественных коммерческих структур, на малый инновационный бизнес, который вдруг бурно взойдет в наукоградах, но конкурентного спроса на наукоемкую продукцию в России нет и не будет еще лет десять. Спрос растет куда медленнее, чем умирает наука.
Поэтому, как ни печально, задача сохранения наукоградов (об их развитии говорить не приходится) сводится к распределению ограниченных государственных ресурсов.
Тут, разумеется, крайне важны принципы распределения. Все ли наукограды должно одинаково поддерживать государство? Все ли издержки прошлого должно оно компенсировать? За что должно принять на себя ответственность? Распределяя предельно ограниченные ресурсы, надо ответить на эти вопросы, как бы жестоко они ни звучали. Не исключено, что история некоторых наукоградов действительно закончилась. А другие — в поре расцвета. Эти выживут даже без материальной помощи... если только поспеют за временем.
Страшнее всего недостаток времени. Все рушится быстрее, чем принимаются решения насчет спасательных работ. Программа действий на полгода сегодня то же, что программа на вечность. Парламентские слушания, подготовка постановлений, разработка законопроектов и подзаконных актов — это, конечно, цивилизованный путь, но для времени, текущего нормально, а не несущегося вскачь. Когда Федеральная дирекция государственной программы сохранения и развития наукоградов приступит к своим обязанностям, ей, может статься, уже не придется сохранять-развивать, она окажется в роли похоронной   команды.
Поэтому побольше простых решений, хотя  в перспективе они и опасны.  Конкретных действий. Вроде выполнения Указа Президента о возмещении бюджетного дефицита двум федеральным ядерным центрам в Челябинске-70 и Арзамасе-16, доселе не выполненного. Это простое
действие стоит сегодня иной замысловатой концепции.
1993


ПРОГРЕСС ПО ЗАКОНУ

Последние полгода наука находится в поле зрения власти. В марте она стала предметом обсуждения на  совместном заседании Совета Безопасности и Президиума Госсовета РФ.  Тогда же Комитет Совета Федерации по науке, культуре, образованию, здравоохранению и экологии провел парламентские слушания «Проблемы формирования и развития законодательной базы, обеспечивающей эффективное вовлечение объектов интеллектуальной, в том числе промышленной собственности в гражданский оборот». В мае слушания по законодательному обеспечению инновационной деятельности состоялись в Государственной Думе. Закрыло политический сезон июньское  выездное заседание Комитета СФ по науке, культуре, образованию, здравоохранению и экологии в подмосковной Черноголовке. Повестка дня -  «Современное состояние законодательного обеспечения научно-технической и инновационной деятельности в Российской Федерации: проблемы и перспективы».

Мы обсуждаем не узкую юридическую проблему, а масштабную проблему модернизации экономики и социальной сферы. Эти слова  председателя Комитета СФ В. Никитова задали тон обсуждения – заинтересованный и конструктивный. Собравшимся в Научном центре РАН было предельно ясно: от науки сейчас зависит очень многое, прежде всего потому, что без нее невозможно производство инновационного продукта, без которого, в свою очередь, не могут развиваться ни современный малый бизнес,  ни современная промышленность. Нам нужно осваивать конкурентоспособную  наукоемкую  продукцию еще и потому, что без нее не сохранить позиции на внутреннем, тем более, на внешнем рынке  после вступления страны в  ВТО. Пока же, по данным В.Никитова,  инновационная составляющая российской экономики не превышает 12 процентов (на Западе  она приближается к 80 процентам), число предприятий, которые можно отнести к инновационным, не достигает и 10 процентов. Как видим, эти показатели крайне низки, и не в последнюю очередь потому, что ориентация экономики на инновационный путь развития слабо подкреплена законами и мерами государственного стимулирования. Отсюда очевидный вывод: создание  законодательного обеспечения научно-технической и инновационной деятельности в стране -  одна из важнейших задач парламентариев.      
К сожалению, констатировал В.Никитов, в начале 2000 года  был отклонен Президентом РФ принятый  Государственной Думой и одобренный  Советом Федерации Федеральный закон «Об инновационной деятельности и о государственной инновационной политике». Отклонен на основании недостаточно четкого определения в законе самого предмета регулирования, то есть самой  инновационной деятельности. Она будет ясно определена в готовящемся сейчас проекте закона «О государственной поддержке и государственных гарантиях инновационной деятельности в Российской Федерации». На его основе можно будет наконец внедрить современную организацию   и оплату исследований и разработок, а главное -  переосмыслить научно-техническую политику государства, от которой прямо зависит независимость и технологическая безопасность страны.
Важнейшая роль принадлежит здесь так называемым критическим технологиям. Формирование их перечня отдано сегодня на откуп ряда ведомств, хотя, учитывая государственную важность дела,  он должен утверждаться Президентом РФ.  Механизм отбора критических технологий, а также порядок оказания организационной, правовой, финансовой помощи со стороны государства  при их создании   будет закреплен в специальном законом («О порядке формирования перечня критически важных технологий»).  И  поскольку на правительственную поддержку должны рассчитывать только работающие  на мировом уровне исследователи, то бюджетное финансирование получат далеко не все крупные государственные научные центры (ГНЦ). На деньги из казны смогут претендовать только так называемые «национальные лаборатории», образуемые в составе ГНЦ для непосредственной  разработки критически важных технологий. Они же будут за государственный счет  обеспечиваться материалами, оборудованием, кадрами.  Порядок формирования и деятельности таких подразделений необходимо узаконить.
Пока этих новых документов нет, научная деятельность регулируется Федеральным законом «О науке и государственной научно-технической политике». Понятно, что в эпоху мирового технологического бума многие заложенные в старый российский закон правовые нормы требуют уточнения, а некоторые статьи переросли свои рамки,  сама жизнь требует трансформировать их в отдельные законы. Так, на базе статьи 4 «Научный работник» необходимо разработать закон «О статусе научного работника», в котором следует не просто перечислить права и обязанности последнего,  но и раскрыть механизм реализации и прав, и обязанностей, определить задачи, цели и принципы государственной кадровой политики,  а также меры государственной социальной защиты занятых в сфере науки.
Из статьи 5 «Научная организация» должен вырасти закон «О статусе научной организации», который определит правовое положение новых форм научных организаций, прежде всего федеральных центров науки и высоких технологий, обеспечивающих производство наукоемкой продукции. Кроме того,  закон призван урегулировать вопрос о вузовской научной организации, учебно-научных формированиях (комплексах).
Немного забегая вперед, отметим,   что тему вузовской науки развил в своем выступлении заместитель министра образования РФ Ю.Шленов. Он  обратил внимание собравшихся на  следующий правовой казус. Во всем мире вокруг университетов, являющихся не только учебными, но и ведущими исследовательскими центрами,   концентрируется  эффективный наукоемкий бизнес, так что образование органично соединяется  с наукой,  наука -  с производством.  Россия, разумеется, идет своим путем и там, где этот путь ведет  в тупик. У нас вузы не имеют права заниматься инновационной деятельностью, поскольку не имеют статуса научных организаций. Иными словами, у нас образование насильно отрывают от науки, хотя сама действительность требует их интеграции.
Так, Черноголовка, гостеприимно принимавшая участников выездного заседания, славна не только академической наукой, но и системой непрерывного образования «школа – вуз- аспирантура – второе образование – послевузовские формы повышения квалификации». Наряду с муниципальным  школьным  образованием в городе в городе существует так называемое государственное  школьное образование под патронажем Российской академии образования. Высшее и послевузовское  образование предоставляют базовые кафедры МФТИ и МИСиС, Подмосковного филиала МГУ им. Ломоносова. Ученые Научного центра РАН  деятельно участвуют в подготовке молодых специалистов на всех этапах обучения, начиная с преподавания в специализированных классах МГУ.
Закон должен предоставить вузам статус научных организаций – такова позиция Министерства образования  РФ. Ее  разделяют в Комитете СФ по науке, образованию, культуре, здравоохранению и экологии,  о чем ясно сказал В. Никитов. Реалии сегодняшнего дня, продолжил он, создание инновационной среды, активизация инновационной деятельности требует внесения изменений в целый ряд действующих законов, в  Гражданский, Налоговый и Таможенный кодексы РФ. Так, в Налоговом кодексе необходимо восстановить прежние налоговые льготы для научных организаций. Послабления должны быть предоставлены отечественному товаропроизводителю, осваивающему новые технологии, технологические процессы, продукцию, конкурентоспособную на мировом рынке.
Есть еще одна правовая область, непосредственно определяющая  развитие науки и технологий. Речь об охране интеллектуальной собственности. Проекты охранных законов, не противоречащих Конституции РФ,  имеются - они  приняты в первом чтении Государственной Думой еще в 2001 году. Однако этих проектов явно недостаточно. Во-первых, Россия должна выполнить свои международные обязательства, а именно, привести национальное законодательство в соответствие с Соглашением о торговых аспектах прав интеллектуальной собственности (TRIPS),действующим в странах ВТО. Во-вторых, всесторонне проработанные законы в этой области необходимы нам самим.  В их числе -  законы «О секретных изобретениях» и «О коммерческой тайне».    
На системе законов в области науки и технологий должна основываться государственная инновационная политика. Усиление государственного регулирования, особенно, в части кадровой политики, охраны интеллектуальной собственности невозможно  без прочного правового фундамента. Его предстоит создать согласованными усилиями обеих палат парламента, завершил свое выступление В. Никитов.
Председатель Комитета Государственной Думы по образованию и науке А.Шишлов согласился с коллегой. Сейчас же, по его словам, портфель законодательных инициатив по науке как основе инновационной деятельности и ее  правовому обеспечению  весьма тощ. Но наполнять его искусственно, за счет случайных, неактуальных законопроектов не стоит. Надо приводить нормативно-правовую базу в соответствие с нынешними условиями,  устраняя, с одной стороны, оружием законов препятствия на пути развития науки, с другой, законодательно поддерживая  «точки роста».
Такими точками являются, например, наукограды. Что мешает их развитию? Не в последнюю очередь, несовершенство закона «О статусе наукограда Российской Федерации». Его принятие было еще недавно   поистине революционным событием, да и  по сей день это единственный – и  чрезвычайно важный -  закон, направленный на развитие территорий за счет научно-технологического потенциала. Как раз поэтому он нуждается   в корректировке. По информации В.Никитова, в Совете Федерации уже определены новые подходы, которые позволят существенно улучшить документ. Например, обсуждается идея создания единого наблюдательного совета по реализации программ наукоградов.  По-видимому, следует также уточнить порядок присвоения муниципальному образованию статуса наукограда.
Этот статус, присвоенный указом Президента РФ, уже имеет Обнинск, об опыте которого рассказал его мэр И.Миронов.  Совместными   усилиями городской власти и городского научного сообщества в Обнинске создается среда для инновационного бизнеса -  муниципальная промышленная зона с технопарком и бизнес-инкубатором. Главная задача власти – создать условия для науки,  со своими задачами та справится сама. Она же лучше всех знает, какие именно условия для нее благоприятны.  Власть наукоградов должна   прислушивается к ученым – иной способ жизни здесь непродуктивен.  В Обнинске стороны привыкли  слушать друг друга. Научная общественность уже в течение пяти лет работает в тесном контакте с администрацией, городской научно-технический совет является, по сути,  полноправным партнером власти  и полноправным субъектом городского самоуправления.
Местная власть создает инновационную среду, вышестоящая власть обеспечивает условия для ее возникновения. В том числе, разумеется, правовые – систему законов, необходимых для  взаимосвязанного и взаимодополняющего развития образования, науки и наукоемкого предпринимательства. К законодательному творчеству по поддержке научно-технической и инновационной деятельности в России парламентарии обеих палат вернутся осенью.
2002   


АВИАЦИЯ КАК НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕЯ

У российских технократов свои понятия о путях развития Отечества. Слово «духовность» они произносят редко, для них в нем немного смысла. Другое дело – «профессионализм». Или «интеллект», «опыт». Наши технократы прагматичны и нацелены на успех – в точности как  западные. Поэтому их признают на Западе. И  не просто признают, но отмечают наградами. И поскольку технократы концентрируются в частном наукоемком бизнесе, именно он начинает добывать славу для России. На проходившей в Париже традиционной всемирной  выставке по композиционным материалам главный приз в номинации «Транспорт» завоеван Научно-производственным предприятием «Прикладные перспективные технологии – АпАТэК».  Эта фирма базируется в подмосковных наукоградах Жуковском и Дубне. Возглавляет ее доктор технических наук, профессор А.Ушаков, он же – заместитель руководителя одного из подразделений ЦАГИ по конверсии. С ним мы и беседуем сегодня о возможных путях развития страны, как видятся они технократическому уму.

- Малое инновационное предприятие мы создали в 1991 году, - говорит Андрей Евгеньевич. - Сейчас оно разрослось до среднего, но начиналось с 10 человек. Нашей целью была реальная конверсия, во-первых, научно-технологических заделов, имевшихся в авиакосмической отрасли, и, во-вторых, квалификации специалистов, не очень востребованных в отраслевых институтах. Хотелось использовать то, что мы умели и знали, не только в авиации.  И кое-что,  полагаю, нам удалось.
- Наверное, одним из немногих. На конверсию возлагали большие надежды в начале 90-х. Но она, несмотря на все усилия, «не пошла». Перевести на выпуск гражданской продукции огромные заводы, специализированные цеха с уникальным оборудованием оказалось невозможно. А там, где это делали, ширпотреб получался «золотой».
- Для конверсии необходимы особые организационные формы. Почему  американцы сумели использовать в гражданском секторе все достижения оборонного комплекса? Потому что рядом с закрытыми военными лабораториями на территориях университетов располагается множество малых инновационных предприятий, которые занимаются коммерциализацией секретных разработок, реализуют идеи и технологии в коммерческом гражданском продукте и тем самым обеспечивают возврат тех денег, которые вложены в оборонные проекты.
- Вы взяли эту идеологию у Запада, верно?.. Верно. Ваша фирма не случайно работает на базе двух наукоградов, верно?.. Верно.  Эти города - естественная среда для инновационного бизнеса. Здесь сам Бог велел располагать малые и средние наукоемкие предприятия.   
- Да, инновационная среда создана в принципе. Да, наукограды существуют. Да, столицу окружает «интеллектуальный пояс» - ведь Московская область буквально ими усеяна. Но ни в одном из этих городов пока не реализуется схема  реальной конверсии.  Ее только-только начинают реализовывать в Дубне. Только там я и мои коллеги с идеей малого инновационного предприятия, уже имеющего конкретные планы производства конкретной продукции, рассчитанной на  конкретного потребителя, смогли найти производственные площади.
- А у себя в Жуковском – не смогли?
- Не смог. И рядом, в Люберцах, тоже не смог. И в Дзержинске. Везде в руководителях местной администрации взыгрывал местечковый патриотизм. Как это вдруг на их территории появится предприятие, где работники будут получать в три раза больше, чем вообще в городе? А в Дубне на машиностроительном заводе удалось приобрести цех - во многом благодаря поддержке мэра Валерия Проха. В Дубне у нас производственная точка опоры - 300 рабочих мест. Зарплаты – одни из самых высоких в городе: инженер получает на руки от 10 до 12 тысяч рублей, рабочий – 8-9 тысяч, топ-менеджеры, начальники отделов – по 16 -18 тысяч. В России это достойная зарплата. Получая такие деньги, профессионалы чувствуют себя уверенно, психологически комфортно. Они себя уважают. Они и на мировом фоне не выглядят людьми второго сорта. Они ездят на выставки композиционных материалов в Париж, в которых участвует до 800 фирм из 35 стран, где бывает народ со всего света. Там набирались опыта практически все наши ведущие и молодые специалисты. Для них это очень важно с точки зрения профессиональных интересов и профессионального роста. Они должны знать мировой уровень, мировые тенденции. Иначе не  создать продукт, который принесет стране главный приз в очень серьезном конкурсе…
- Насколько я знаю, в  Дубне уже нет  свободных площадей для малого бизнеса. Все разобрано. Отказывают даже иностранцам, желающим организовать совместные  предприятия.
- И это хорошо. Потому что в иных наукоградах площадей полно, а никто туда не рвется.
- В Жуковском они  есть?
- Думаю, есть.
- Значит, у города есть перспективы.
- Честно говоря, перспективы  Жуковского меня пугают.
- Почему? Ведь  вроде бы общепринято, что авиационная промышленность России по-прежнему конкурентоспособна.
- Она была бы конкурентоспособна, если бы в конце 80-х - начале 90-х пошла по другому пути. Тогда я предложил одному из руководителей ЦАГИ совершено необычную для того времени идею развития: превратить институт в фирму с известной всему миру торговой маркой. Это позволило бы аккумулировать и  с толком использовать выделяемые на конверсию средства, направлять на стажировку в ведущие мировые центры молодых ученых, имеющих, к тому же,  коммерческую жилку. Они вернулись бы в родные стены, наработав связи, набравшись международного опыта.
- Если вернулись бы…
- Вернулись бы! Да еще привезли бы с собой контракты, использовали бы зарубежные связи для организации собственного наукоемкого бизнеса, ЦАГИ оброс бы инновационными фирмами наподобие западного университета. Но идею не приняли, и в результате идеи уплыли на Запад бесплатно, специалисты разбежались, наукоград Жуковский остался без связей, без людей и без денег, а авиационную промышленность России продолжают бить и, мне кажется,  намерены бить до тех пор, пока не добьют.
- Действительно, на нашу авиацию почему-то начались гонения.
- То, что наши шумные самолеты не пускают в некоторые европейские страны, в Японию -  это цветочки. А какие готовятся ягодки, можно было догадаться на  прошлогоднем Российском инвестиционном симпозиуме в Гарварде. На нем  шла речь об автомобильной, авиационной промышленности и железнодорожном транспорте. Первый вице-президент компании «Дженерал Моторс»  докладывал о  совместном проекте с ВАЗом. Их новая «Нива»- полноприводный внедорожник с достаточным уровнем комфорта -  будет стоить всего 5-7 тысяч долларов. Таких цен нигде в мире больше нет и быть не может. Принципиально! У нас умеют сделать дешево. Так что на этот проект американские инвесторы смотрят очень оптимистично. Что же касается совместных работ в авиационной  области… Докладчиком тут выступал г-н Пиккеринг, бывший посол США в России, ныне первый вице-президент корпорации «Боинг».
- Так просто подобные должности не получают…
- Конечно. Бывший дипломат ее заслужил. Убрать с мирового рынка такого конкурента!.. Г-н Пиккеринг расчистил дорогу «Боингу» и теперь  докладывал  о том, как сей могущественный концерн помогает выжить российской авиации. Сказал, что   при встрече с премьер-министром Касьяновым он заверил Михаила Михайловича, что Америка в трудную минуту нас не бросит, даст нам свои самолеты. Заметьте – свои. И не даст, а, понятно, продаст.  Недаром же закупки «Боингов», хотя бы по лизингу, - одно из условий вступления России в ВТО… Выслушав все это,  я имел наглость спросить г-на Пиккеринга, почему бы корпорации не воспользоваться опытом «Дженерал Моторс», не создать гражданскую машину совместно с КБ Ильюшина или с КБ Туполева? Эти самолеты совместного производства могли бы быть  очень дешевыми - по той же самой причине, по которой будет дешевой российско-американская «Нива», их можно было бы продавать во многих странах мира.
- И как же вышел из положения дипломат?
- Поначалу он, что называется, оторопел и с полминуты молчал, а потом нашелся и заявил, что такие вопросы обычно задает г-н Зюганов.   Бывший посол даже выглядел обиженным, будто это не он только что дал понять российским участникам, что  американский  курс на окончательное уничтожение российской авиационной промышленности сохраняется…
- Поэтому вы и говорите о безрадостных перспективах города авиаторов Жуковского?
-Там очень ограниченные возможности для какой-то другой деятельности. Если в Дубне есть производственный потенциал высокого технологического уровня, то в Жуковском  промышленности нет. Дубна могла поддерживать элитный уровень кадров за счет единственного в области губернаторского Гуманитарного университета, Объединенного института ядерных исследований, притягивать активных, творческих людей, создавать благоприятный моральный, политический, деловой климат. Жуковский как наукоград и центр высоких технологий жив, в основном, благодаря ЦАГИ, но сам   институт переживает далеко не лучшие времена. Он имеет шанс сохраниться  только в том случае, если государство, власть сформулирует национальную идею.
- Национальную идею?! При чем тут она? Или вы полагаете, что  она должна быть каким-то образом связана с авиацией?
- Сама авиация должна стать такой идеей.
- Авиация как национальная идея? И самолет – как ее воплощение? Звучит, согласитесь, странно…
- Непривычно – согласен. Однако давайте подумаем. Космос, авиация – действительно то немногое, что у нас осталось. Здесь  Россия благодаря многолетнему беззаветному труду высококлассных специалистов располагает уникальнейшей системой подготовки кадров, тщательного, рафинированного отбора людей для авиационной науки и промышленности. Здесь сосредоточена научно-техническая  элита нации. На кого же еще опираться, как не на нее? Ей и  должен быть отдан приоритет на уровне верховной власти.
- Чтобы иметь собственную хорошую авиацию? И все?
- Это уже немало.    Это могут себе позволить далеко не все развитые страны, а только страны – настоящие лидеры.
- Но тогда, согласитесь,  национальной идеей должна быть не авиация, не самолет, не космический корабль, одним словом,  не машина, а мировое первенство, мировое лидерство – научное, технологическое.
- Это глубокое заблуждение. Кому нужно первенство само по себе? Оно должно иметь материальное воплощение  именно в машине, в самолете. Ведь мы живем в технократическую эпоху. Сегодня государство немыслимо без мощных технологий. Власть и технология стали сейчас нераздельны. Это почти синонимы.   Тот, кто владеет эффективными современными технологиями,  тот обладает и властью. Стоит власти отделить себя от технологий, и  она проигрывает конкурентам. Поэтому прорывные технологии иначе называют критическими – критическими для власти, для безопасности страны... Они концентрируются в авиационно-космическом комплексе. Американцы при Рейгане сделали его национальной идеей. Она называлась «звездные войны». Эти «войны» и обеспечили Штатам научно-технологический прорыв. Программа стоила сотни миллиардов долларов, но окупилась. Причем, окупилась, в основном, благодаря малому и среднему инновационному бизнесу. Фирмы и фирмочки, похожие на трудолюбивых муравьев, во множестве возникли вокруг оборонных  исследовательских центров, куда направлялся поток инвестиций. У этих «муравьев» не пропала ни одна крошка, все пошло в дело.
-Чтобы нечто подобное произошло в Жуковском, надо направить сюда денежный поток.
- А чтобы его сюда направить, надо объявить авиационно-космический комплекс… ну хорошо, путь не национальной идеей, но уж точно национальным,  государственным приоритетом. Только тогда власть поддержит город авиаторов Жуковский и, конкретно, ЦАГИ. Институт может превратиться в коллектив высококлассных топ-менеджеров, которые организуют инновационный процесс. А  получать наукоемкий  продукт – дело малого и среднего бизнеса… Пока его роль у нас недооценивается. В прошлом году на Российском инвестиционном симпозиуме в Гарварде почти не было его  представителей, хотя именно там западные эксперты, например, небезызвестный Стэнли Фишер, настойчиво повторяли, что основой стабильности российской экономики, как, впрочем,  и любой другой, должен стать развитой сектор малого и среднего бизнеса. Это вызвало недоумение у некоторых губернаторов, которые  присутствовали на симпозиуме. В их вотчинах инновационное предпринимательство не поощрялось и не поощряется.
- Говоря вашими словами, это – глубокое заблуждение власти?
- В Америке по самолету-невидимке «Стелс» работали  и работают фирмы самого разного калибра,  и у всех свои задачи. На композиционных материалах сегодня держатся высокие технологии.  Композиты – это современные машины, современные самолеты и вообще все современное. А кто производит их в России?  Предприятие «АпАТэК», которое из очень-очень маленького превратилось в крупнейшего в стране производителя изделий из стеклопластиков. Решая общегосударственные, общенациональные задачи, не надо никого отталкивать, дискредитировать под предлогом «не той формы собственности», наоборот, надо собирать в кулак силы, объединять всех, кто еще что-то может.
2002

КТО НЕ РИСКУЕТ – ОБРЕЧЕН НА ЗАСТОЙ
Нужны ли российской власти инновации?

Технологический, а вслед за ним и экономический прорыв невозможен без соединения отечественной  научно-технической  мысли, национального  капитала и национального  предпринимательства. В начале прошлого века это удалось основателям  Леденцовского общества. Оно   действовало  в Москве с 1909 по 1918 год и оставило  яркий след в российской истории. Говоря современным языком, Общество представляло собой работоспособный и эффективный инновационный механизм.
Да, слово «инновация» сегодня в ходу. Каков его точный смысл? Что надо понимать под инновационной экономикой? На эти вопросы отвечает доктор философских наук, действительный член Российской  Академии естественных наук, директор Центра «ИСТИНА» Министерства промышленности и  науки и Министерства образования РФ, заслуженный деятель науки РФ, профессор Анатолий РАКИТОВ.

- В нынешней России инновацию определить легко, - говорит Анатолий Ильич. – Это то, что начальники - от самого большого до самого маленького – считают ненужным…  Я совершенно серьезен, но хорошо,  о среде потом, сначала о самом предмете.
-  Можно ли  определить ин-новацию – произнеся слово вот так, через дефис, - как  внедренную новацию? Внедренную передовую научную идею или внедренное изобретение?
- Слово «инновация» не имеет точного соответствия в русском, как не имеет его слово «бизнес». Поэтому будем говорить об инновационной деятельности. Это такая деятельность, которая ведет к созданию принципиально нового продукта, принципиально новой услуги или принципиально нового знания,  в результате которой   появляется то, чего раньше не было: летательный аппарат тяжелее воздуха, лампа накаливания, автомобиль, телефон,  телевизор, компьютер. Модернизация, улучшение, перекрашивание не являются инновациями. Поэтому, например,  транзисторный телевизор, пришедший на смену ламповому, к ним не относится, а мобильный телефон принадлежит с полным правом.
- И все-таки, в основе инновации обязательно лежит изобретение? И все-таки,  оно внедряется?
- Часто, но не всегда. И не всякое. Только запатентованное. Попов изобрел свой радиопередатчик на  год раньше Маркони, но Попов его не запатентовал, а Маркони – запатентовал и создал тем самым предпосылку для производства. Это очень важно! Ведь второй неотъемлемый признак инновации  связан с выходом продукции на рынок. Вы можете изобрести что-то фантастическое, сделать изумительное научное открытие, разработать ярчайший художественный стиль, однако ни первое, ни второе, ни третье не впишутся в рыночные отношения, не  лягут в основу рыночного продукта. В таком случае  изобретение и открытие не будут инновациями в современном смысле слова. Инновация обязательно должна либо вытеснить с существующих  рынков другие продукты, либо создать новый рынок.
- Понятно. Персональные компьютеры – это инновация, которая  вытеснила с рынка пишущие машинки,  мобильный телефон – инновация, приведшая к возникновению нового рынка  рядом с рынком обычных телефонов, а, скажем, автомобиль – такая инновация, которая создала не просто новый рынок, но и  породила новую потребность. Ведь  Генри Форд фактически создал потребность в автомобиле.
- Заметьте, что компьютеры  создали не только рынок самих компьютеров, но и  рынок программных продуктов, рынок мобильных телефонов  тесно связан с рынком услуг связи. Что до Форда,  то сначала над ним  потешались, его дорогие «игрушки» покупали лишь богатые и лишь  забавы ради, к тому же они быстро ломались – не было дорог. Значит, владельцам автомобилей потребовались услуги по ремонту и подходящие дороги.  Значит, вместе с потребностью в автомобиле зародилась потребность  в разнообразнейшем автосервисе, в автомобильных дорогах, в дорожной технике, в дорожном оборудовании и машиностроении, в дорожных  материалах… Все это – принципиально новые рынки, а стало быть, новые производственные и экономические отношения и  новые рабочие места.
- Сегодня трудно представить наш мир без автомобиля. Но даже Форд, наверно, не раз жалел, что ввязался в эту битву,  пошел на такой риск…
- Инновация всегда связана с риском. И, как правило, с очень большим. Ведь приходится впервые решать комплекс сложных задач - проектировать не только самолет или телевизор, но и технологию их изготовления, чаще всего тоже принципиально новую, инновационную, разрабатывать соответствующую  технику, придумывать эффективные схемы управления и  информационной поддержки, создавать новые организационные структуры.  Подчас нужно новое сырье. А главное, требуются огромные финансовые ресурсы.
Вообразите, что к банкиру приходит изобретатель и просит денег на производство чудесного слухового аппарата – микропроцессора, который вживляется в мозг и воспроизводит звук непосредственно в слуховом центре.  Этот микропроцессор основан не на кристаллах кремния, а на  протеиновых молекулах. Чтобы изготовить такую штуку, нужны, кроме всего прочего, еще цеха особой чистоты и персонал особой квалификации – операторы суперкомпьютеров, которые одновременно были бы специалистами по параллельному программированию и нейрофизиологами. А чтобы ее реализовать, нужны менеджеры, которые сумеют организовать и удержать новый рынок. Сейчас ведь этих слуховых аппаратов нет и спроса на них тоже нет. Но производить то, на что есть спрос, - это подход вульгарный. Смысл настоящего, глубокого инновационного проекта в том и состоит, что он создает своего потребителя, а не ориентируется на готового. Вспомните Форда.
- И что же банкир, у которого просит денег изобретатель? Когда он пойдет на риск, когда нет?
- В инновационной деятельности обычно участвует венчурный капитал. Слово «венчурный» происходит от французского «авантюрный»,  «рисковый». Чтобы создать протеиновый      слуховой  аппарат и соответствующий  рынок, нужно, допустим, потратить 500 миллионов.  Если финансист может рискнуть такими деньгами без опасения разориться, он рискнет. Но финансировать только этот проект он не будет, он запустит одновременно 15 проектов. Даже  если 10 из них сгорят,  оставшиеся 5 окупят все расходы. Инновационные проекты  подобны икринкам осетра. Только из каждой двадцатой икринки вырастает рыбина, но и этого вполне достаточно, чтобы не остаться в накладе.
- А непосредственно занимаются разработкой инновационного продукта венчурные фирмы, как известно.  Это авантюрные  предприятия, авантюрное производство?
- В значительной степени. Как правило, эти фирмы  невелики. Создать малое предприятие на 100-150 человек гораздо легче, чем перестраивать цеха на гигантских заводах. К тому же, это не просто малые и средние предприятия, это особые – малые – формы бизнеса. Его недаром называют наукоемким. Он требует очень квалифицированной экспертизы с прогнозом, который могут дать только ведущие ученые,  специалисты в данной области, а их обычно  в мире наперечет.
- А если и они ошибутся?
- Такое бывает. Американские аналитики предсказывали, что изобретение   «транспортного колеса» принесет автору 64 миллиарда долларов, но оно не стало инновацией, рисковый капитал сгорел.
- Не дали создать новый рынок конкуренты?
- Нет, дело в том, что люди просто не захотели пересаживаться в эти новые экипажи. В колесо надо взбираться по лестнице, оно громоздкое, 4 метра в диаметре, а тут вы сидите себе в «Кадиллаке»… В автомобиле комфортнее, а человечество любит комфорт.
- Можно сказать и иначе: человечество консервативно, инновации наталкиваются на консерватизм. Такое тоже бывает?
- Почти всегда. В истории были глухие к инновациям эпохи, когда из поколения в поколение воспроизводилось одно и то же. Маркс писал о стабильных, устойчивых обществах. На самом деле это общества застойные. В них гибнут самые замечательные изобретения что понятно:  если нет инновационной среды, нет и инноваций. Это прямо относится к России, хотя как раз у нас бесконечно принимаются  правильные решения об ускорении научно-технологического прогресса. Вот в марте президент В.Путин подписал документ под названием «Основы государственной политики России в области науки и технологий», который буквально набит призывами к инновационности. Под этим соусом в Министерстве промышленности и науки создано управление инновационных проектов.
- Вот видите - управление! А вы «вполне серьезно» определили инновацию как то, что в России не нужно всем начальникам.
-  Бумаги подписываются, управления создаются, но нужны ли в действительности инновации российской   власти? Ведь они принципиально связаны с риском, а  готовы ли наши руководители рисковать своим креслом, наши банкиры – своими деньгами? Нет, инновационные риски не входят в отработанные за века способы управления страной. Зачем инновации, когда, ужесточая фискальную систему,  из народа можно выдавливать сколько угодно налогов? Зачем возиться с рискованными проектами,  если есть восхитительно простая возможность наполнения казны?.. В наш центр науковедческого анализа «ИСТИНА» является с проверкой дама из казначейства, перелистывает  документы за 10 лет, никакого криминала не нашла, но, естественно,  находит, к чему придраться. Оказывается,  скрепки, бумагу, дискеты лучше было покупать не по той расходной статье, что покупали мы,  а по другой. За это дама накладывает на нас штраф в 238 тысяч рублей, но после долгих споров снижает его  до 36 тысяч. Эти деньги силой выдирают в казну. Совершено не за что.
- Видимо, в этом и состоят отработанные за века способы управления страной. Государство контролирует и следит, его задача – «тащить и не пущать». А инновациями пусть занимается частный капитал.
-Пусть! Но создавать инновационную среду должно государство. Среда – это порядок, законы, правила, структуры. Дать их бизнесу – святая обязанность государства,    его кровное дело, к тому же очень для него выгодное. Ведь  если начинается рыночный бум вроде того, что породила мобильная связь, то в бюджет даже при низких налогах текут огромные деньги. Государство должно быть заинтересовано в инновационной продукции как в высшей степени рентабельной. Оно вообще должно быть заинтересовано в рентабельной экономике. Чем больше зарабатывают люди, тем больше налогов оно получает. Элементарное соображение, верно? Но, чтобы принять его, нужен другой менталитет – инновационный. Он вырабатывается не за год, не за 10 лет, а за столетия. А Россия столетиями боялась нового. Стоило появиться чему-то «такому», как все шарахались – как бы чего не вышло. Пришел новый  президент - Путин. И какова реакция общества? Ах, гебешник, ах, репрессии! А в Америке с каждыми новыми выборами связан не страх репрессий, а надежда на то, что новый президент сделает жизнь лучше. У нас же ждут исключительно плохого. Вот поехали футболисты на чемпионат мира. Все, и они сами, настраивались на провал. Он и случился…
- Но ведь и вы  тоже не ждете ничего хорошего от этого новоявленного управления Миннауки по инновациям,   ни от правительства, ни от власти в целом. Разве не так?
- Сейчас правительство предлагает вложить  миллиарды в развитие лесопереработки. Зачем? Чтобы производить пиломатериалы, бумагу и прочее. Это выдается за инновационный проект. Кто спорит, экспортировать брус и доски гораздо выгоднее, чем круглый лес, но только при чем тут инновация? А вот   потратить эти деньги на   принципиально новые заводы, извлекать из древесины разнообразные экстракты и делать на их основе такие вещи, которые не делает никто, - вот это было б инновацией!..                   
P.S.  в течение ближайших трех-пяти лет Китай планирует реализовать приоритетные - то есть,  инновационные -   научные и технические проекты в области электрического транспорта, микроэлектроники, традиционной медицины и сельского хозяйства. Благодаря этому страна должна быстро занять лидирующие  позиции в области новейших технологий, осуществить прорыв в технике.  На осуществление программы выделяется 2,5 миллиарда долларов. Такова цена  инноваций, а стало быть, риска. Не слишком, кстати, большая.
2002