ВТОРАЯ СТОЛИЦА

НОВЫЕ ЛЮДИ

- Начни с людей, - посоветовал товарищ. - Тут надо начинать с людей. Почему я всегда начинал с железок? - спросил он больничную тумбочку и прилег на койку.
Товарищ морщился, читая пестрящие разоблачениями газеты. Ну, сняли того-то, который, оказывается, двадцать лет подремывал на высоком посту. Где гарантия, что не задремлет приемник? Да вспомните вы классику: производственные отношения есть отношения людей в процессе производства. Раз производство таково, таков и наш современник. И мы наблюдаем его во всей красе.  Обновите производство - обновится человек. Не сразу, не сразу, надстройка всегда отстает от базиса, но неизбежно подтягивается к нему.
Заботой товарища и был базис, точнее, новая техника - автоматика, роботы, компьютеры, интегрированные комплексы... Он искал, исследовал, оценивал, описывал электронные ростки будущего. И в Ленинград поехал за тем же. Нашел в объединении "Знамя Октября" гибкую производственную систему /о ней говорили - "кажется, настоящая"/, увлек взглянуть на нее академика, специалиста союзного масштаба. Они собирались всласть покопаться во внутренностях ГПС, понять, настоящая она или не очень, решить, стоит ли  ей подражать и обнародовать приговор.
Они успели немного. На вторую ленинградскую ночь товарища свалил обширный инфаркт. Академик вернулся в Москву. Довершать начатое послали меня.

С двумя лимонами в кармане, сделав в коридоре оптимистичное лицо, я вошел в палату. Нет, вроде бы ничего… Его сердце споткнулось на бегу и чуть не отстучало, но он оставался самим собой: толкал меня коленкой, отпускал хохмочки и весело ругался. Отважился на часовую лекцию про обожаемые ГПС, Впрочем, другого выбора нам не оставалось - в области гибких производств я был почти полным невеждой. Наверно, поэтому он и посоветовал начинать с людей. А уж люди сумели бы посвятить меня в премудрости ГПС.
Покидая больницу на Островах, я боялся качнуть головой, чтобы ненароком не выплеснуть и капли; в тесном трамвае, в забитом вагоне метро я осторожно нес ее на окаменевших плечах, словно наполненный до краев сосуд… Больничный монолог товарища следовало немедленно записать. В номере я устремился к столу…
Стол цвел. Спрессованная в двух кувшинах, на нем помещалась целая клумба роз. В их нежной тени затаилась бутылка шампанского. Довершала натюрморт тарелка со снедью. Осетрина, икра, салями, розеточки масла, салатные листья - в буфетах гостиницы "Октярбрьская" можно отовариться на славу.
Из кресла выбрался человек: "Володя". Так, сосед. Лет тридцать. Свеж. Породистое тело упаковано в спортивный костюм какой-то неведомой фирмы. Показал подбородком на стол:
-Сейчас забегут друзья. Не возражаете?../Я не возражал./ Цветы - им. Взял полсотни в аэропорту. Придавил бабку - отдала за червонец.
В каком же это аэропорту водятся такие покладистые бабки? В сочинском. О!..Ну и как сейчас на курортах? Утром купался, сообщил Володя. И вообще старается купаться круглый год. Пробежечка, и... Да, блаженны аборигены всесоюзной здравницы. И охота же было в самую слякоть тащиться сюда от чудного моря? Мы вздохнули и посмотрели в окно. За окном сеялся ледяной балтийский дождичек. Отпуск, улыбнулся Володя. Надо обои финские достать. Как тут с обоями?
Насчет обоев я не знал, но позориться не пришлось - в дверь постучали. Так, друзья. Он и она. "Саша", "Люда" - это мне. "Со свиданьицем!" - это Володе, вместе с бутылкой шампанского.
-Обижаете,- попенял Володя, умело освобождая друзей от лайковых пальто. - Все есть. - Он плотоядно потер руки. - А не начать ли с крепенького? У вас тут с этим о'кей. Захожу днем на Невском, а она всякая. И белая, и цветная. Ну, кто как, а я предпочитаю классику...
Нырнул в шкаф и вытащил "Пшеничную".
Через десять минут вечер вошел в нормальную колею. Саша, в прошлом спортсмен-автогонщик, изъездил Европу и давно привык считать, что родился с рулевым колесом в руках, Володя остро переживал первую любовь к "Жигулям". Им было о чем поговорить. В меня чуть не силой влили стакан шампанского, но поддержать разговора я не мог: марки автомобилей, достоинства двигателей, качество зарубежных дорожных покрытий - темы для посвященных.
Очаровательная Людочка в тонкости беседы тоже не входила, что не мешало ей, в отличие от меня, украшать общество. Вкусив мужcкого и дамского напитков, она поминутно хохотала, и казалось, воспарила в иные сферы, но именно ей пришла в голову земная мысль. Оглядев наши апартаменты, Людочка трезво спросила Володю:
-А ты почему не в одноместном?
-Конференция какая-то. Или конгресс, - отвлекся от темы Володя. - Понаехало академиков с портфелями...
- Подумаешь? - скривила губку Людочка и навертела телефонный диск. - Лариса? Хорошо, что твоя смена... Да, да, я. Сейчас к тебе зайдет Володя. Во-ло-дя. Надо помочь. Нет, он уже здесь, но в двухместном. Да, да... Потом. Потом. Привет. - Повернулась к Володе: - Ступай на первый этаж, вторая дверь налево. Лариса. Скажешь - от меня. Она сделает одноместный.
Володя хватанул роз из кувшина, укололся, чертыхнулся и исчез.
Людочка мило улыбнулась мне:
-Как не помочь другу детства... Нет, что вы, Володя не питерский, это я из Сочи. Вместе росли. И трудимся, можно сказать, на одной ниве...
Хлопнула дверь.
-Порядок! - возгласил Володя. - Собирайтесь!
-Вы просто волшебница, - сказал я Людочке.
-Братство по оружию, - засмеялась она.
-Она у меня администратором в "Спутнике", - уважительно пояснил Саша.
-А вы?
-Я?.. Мастером в ПТУ. Но вообще-то больше с машинами. Двигатели довожу или там...
- "Пшеничную" не забудь. И цветы, - перебил его Володя. Распахнув шкаф, он бросал в сумку куртки, курточки и джинсы. Затянул молнию, сунул на прощанье цепкие пальцы:  - Будешь в Сочи без хаты, заходи в гостиницу "Москва". Тринадцатый этаж. Спрашивай прямо меня. Я там хозяин.
И с этими словами вышел. Гости вынесли розы.

Я вытер стол, вытащил блокнот, посидел, мотая головой - теперь ей можно было трясти сколько угодно. Что там говорил товарищ про гибкие производственные системы? Ага. Ага. Они... Да, они - объективно необходимый этап на пути к заводам будущего. Грядущее виделось товарищу пестрым. Долой унылый стандарт! Да здравствует разнообразие! Сто моделей пальто вместо пяти! Но, естественно, при том же, а может и большем, количестве. Значит, пальто каждой модели  потребуется в двадцать раз меньше, время на шитье серии двадцатикратно уменьшится, число переналадок производства двадцатикратно возрастет, а способность к быстрой безболезненной перестройке и называется гибкостью. Она обеспечивается модульным принципом. Возьмите, скажем, десять обрабатывающих модулей, каждый с десятью функциями. Свяжите модули транспортными механизмами и подключите к ЭВМ. Составьте управляющие программу.   Вводите   в компьютер  нужную, запускайте в систему деталь. Повинуясь командам электронного мозга, деталь подплывет к модулю "А" и подставит бок под сверло, потом подъедет к модулю "Д" и попадет под фрезу, затем... Этот процесс может продолжаться до бесконечности. Чередуя модули и операции в любой последовательности, удастся изготавливать тысячи разновидностей деталей. Эти десять модулей плюс компьютер плюс транспорт плюс склад и есть гибкая производственная система. Десять ГПС составят завод будущего. Он сможет работать в автоматическом режиме день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем. Правда, до заводов-автоматов еще далеко. Сегодняшние гибкие производства нужно рассматривать лишь как островки грядущего. Они уже сейчас способны обеспечить трехсменную работу, резко повысить производительность труда, существенно снизить себестоимость продукции, но все-таки они островки...
Давно накрыл Ленинград мокрый купол ночи. По слову извлекая из памяти больничную лекцию, я листок за листком заполнял блокнот. Что еще?.. Ага: люди. Товарищ сказал: начни с людей. Это он-то, всю жизнь считавший людей придатками к железкам! Ну да, ведь островок должен быть заселен каким-то особым племенем. Гибкие системы, конечно, технический факт, но и социальный. Повышают производительность труда, но и в корне меняют представление о его характере. Главными фигурами здесь становятся математики, электронщики, специалисты по точной механике, наладчики высшей квалификации. Новые люди...
А эти, с корзинами роз, собирающие урожай с гостиничной нивы, разве не новые? Пожалуй, уже нет. Они легализировались лет этак десять тому назад. Нагло вылез из чрева общества целый социальный слой не то лавочников, не то предпринимателей в ранге скромных совслужащих - отвергающих существование на зарплату, хватких, удачливых, жизнестойких, жестоких. Поначалу их мучал комплекс неполноценности, они очень хотели быть замеченными /смотрите, кто пришел!/. Теперь не мучает. Теперь и не хочешь, а замечаешь их через шаг по павлиньим перьям бессовестного достатка. Они плевали на призывы к самоочищению. Их не волнует будущее, им хорошо в настоящем. Они не собираются ни перестраивать, ни строить.  Значит, они станут мешать. Их придется выкорчевывать. Кому? Снова вопрос вопросов... Те, на чьем бессилии, равнодушии, пьяном самолюбовании они взошли, кто сначала не замечал, потом посмеивался, затем почесывал в затылке и наконец дошел до пустой ненависти, уж, видно, не смогут. Тут надобна иная психология...
Ладно, черт с ними, с гостинично-автомобильными нуворишами. Посмотрим завтра на новое племя, что населяет островок по имени "ГПС". Там есть один рыжий, вспомнил я слова товарища. Он всем заправляет. У него штаны на три сантимертра короче, чем нужно, зато позволяет себе заявлять, что не согласен с директором!..

...Директор объединения "Знамя Октября" Михаил  Никифорович Светличный нажимает клавишу селектора:
-Пригласите, пожалуйста, Вязникова.
Вязников - это и есть тот, кто всем заправляет. Начальник бюро систем управления. В коротких брюках. Наверно, вообще не от мира сего, какая-нибудь современная разновидность Паганеля.
Ждем, а пока директор не прочь пофилософствовать. Техника, рассуждает он, дело переменчивое. Сегодня ГПС участка корпусных деталей, завтра - токарного, послезавтра... Могут появиться совершенно неожиданные вещи. Поэтому схема технического прогресса на заводе должна выглядеть так. Ставим задачу: нам надо то-то и то-то. Решаем. Жизнь ставит новую. Решаем. Имея базу. А база - это методология и люди. Методология решения задач на пределе технической сложности и люди, способные их решать - не в этом ли главный итог создания и освоения ГПС? Там народ молодой подобрался, И инженеры, и рабочие. Те, кому нечего терять. Энтузиасты. В 84-ом, перед пуском системы, вкалывали четыре месяца подряд по шестнадцать часов в сутки...
А вот и Вязников. Гм... Очень даже от мира сего. Элегантный костюм, галстук, модные башмаки. И не рыжий, разве что с рыжинкой,
-Александр Георгиевич, - подчеркнуто вежливо обращается к нему Светличный, - проводите товарища, покажите, объясните...
Легкий, изящный, Вязников скачет вниз по лестнице. Поспешаю за ним. Пересекаем двор. Взлетаем на второй этаж. /Точно так же, игнорируя лифт, он потом гонял меня и на восьмой, в сфтоловую./
Мы - на балконе. Внизу - цех.
Цех поделен пополам. Слева - участок токарной обработки, существующий здесь с первого дня. Справа - участок ГПС, пущенный в 1985 году.
Слева теснят друг друга разномастные станки. Каждый незримой цепью приковывает к себе человека. Работая от гудка до гудка, люди дают направление бездумной силе станков. В обед - стучат костяшками домино, а станки, не успев устать, отдыхают. После смены - расходятся, и станки замирают.
Справа просторно. Выстроились в ряд пять оранжевых башенок обрабатывающих центров. Высится решетчатая конструкция склада, меж ячеек которого перемещается робот, Вспыхивая мигалкой, словно самолет в ночи, бегает по рольгангам тележка-автомат. Людей нет. Цепи, приковывавшие их к станкам, разрублены, а значит, потеряли смысл и сладость перерывы, переменки, перекуры.
Одно лишь это - событие из ряда вон, ломающее сложившийся за века производственный уклад, стойкую психологию заводчанина. А как ему переварить своеволие механизмов, которые внезапно, вроде бы сами по себе оживают и начинают действовать разумно, согласованно, мерно и точно? Зрелище, надо признать, одновременно и отталкивающее, и завораживающее. Похожее на чудо. Только вот на доброе или недоброе? Неизбежное или "от лукавого"? Из хора заводских гудков, ревевших над Невой с Петровых времен, выпало полгудочка. Вот заменила машина человека, и мы дежурно радуемся, А что, интересно, испытывал тот живой, с рабочей биографией, кого заменяли? Тот фрезеровщик или сверловщик, что гнулся тут над корпусами?..
Я покосился на Вязникова: его рук дело! Он отрешенно смотрел с высоты на цех. Скучал. Поймав мой взгляд, встрепенулся:
-Позвольте узнать, как вы - собираетесь писать о ГПС? В приподнято-мобилизущем духе? В критическом?
-А как, по-вашему, стоит?
-В критическом.
-Почему?
- Потому, что ура-статьи дезинформируют и внушают иллюзии. Читает человек и думает: там хорошо, и там, и там, а что в нашем тьмутараканске плохо, так это случайность. А это совсем не случайность. Поэтому критика честнее и полезнее.
-Пусть так. Но это, внизу, под нами, - ГПС? Она существует? Работает?
-Ну и что? Да по большому счету это и не ГПС.
-А что же?
-Опасная иллюзия.
Вот те раз!.. Иллюзия была на редкость вещественна. Демонстративная скука, игра в дефиниции давали повод заподозрить Вязникова в тривиальном пижонстве. "И все-таки она не вертится", - словно утверждал он, а она вертелась, еще как вертелась!..

Чтобы опровергнуть Вязникова, я обошел заводских экономистов, технологов и администраторов. И вот что узнал. Из-за участка корпусных деталей болели головы у многих руководителей. Он был классическим "узким местом" производства с привычными приметами: браком, неритмичностью, героическими усилиями по освоению каждого нового образца. Сдавали деталь - шли торжественным маршем. Гибкая система и должна была, говоря заводским языком, "расшить узкое место". И – расшила.  Трудностей с корпусными деталями повышенной сложности больше нет, и это не иллюзорный, а бесспорный факт.
Дальше: вместо 35 станков на участке установили пять обрабатывающих центров. Семикратный выигрыш в оборудовании – упрямый фактик? Хотя... Модуль с японской электроникой раз в десять дороже простенького отечественного станка, да финский автоматизированный складской комплекс, да транспонтная схеха, тоже "made in ". Так что стоит ГПС, по скромному счету, 3,5 миллиона рублей. Но пугаться нулей не след. Цена сама по себе - не показатель. Критерий тут один - экономическая эффективность, выгода. Заплатили-то дорого, а за сколько окупят? Скоро ли начнут черпать прибыль? Этого, как ни странно, никто толком не знал. Не ведал даже главный экономист объединения Лев Самойлович Вайнтруб, внушительный, непререкаемо авторитетный, привыкший повелевать цифрами - они у него трубили, ходили парадным строем и отсиживались в засаде. Говоря о ГПС, Вайнтруб осторожничал:
-Ну, со временем она окупится. По нормативам - за пять-шесть лет, в действительности... Зависит от размеров применения. Если учесть все факторы... Правда, многофакторный анализ тут сложен и неразработан.
Ну, а производительность труда, второй ключевой показатель? И с ним, кого ни спрашивал, плавали. Должна вырасти производительность? Должна. Насколько? Намного. Вот так ответ! В хозяйственной практике на допущениях далеко не уедешь. Но что было отвечать хозяйственникам? До модернизации на участке трудилось 50 человек, оставили 48. Им бы, по-хорошему, не пять, а 15 станков обслуживать, однако стольких нет. При избытке людей какой же рост производительности? А главное - не ясно, что может дать система. Нагрузили ее на две тысячи нормо-часов - тянет. Попробовали три - не сбоит. Увеличили до четырех - порядок. Можно ли загрузить еще? Пожалуй.
Опровергнуть Вязникова вчистую не удавалось, согласиться с его утверждением мешала очевидность. Гибкая система не была ни иллюзией, ни однозначно отлившейся формой. Она была блесткой праздника на сером фоне будней. Островком мечты посреди моря повседневности. И море размывало его берега.
С одной стороны, ГПС - модель, испытательный полигон, с другой - структурное подразделение государственного предприятия. Лаборатории, где проверяются перспективные решения, положен щадящий режим, заводской участок попадает под пресс плана, с которым, как известно, шутки плохи. "Некогда экспериментировать", - отрезал начальник цеха С.М.Галь. Пора, дескать, и честь знать, выдавать продукцию по текущей программе.
Из двойственности положения системы и проистекала путаница в оценках. Но не только отсюда. Гибкое производство возникает в недрах традиционного, создается предельными усилиями последнего и его же в конце концов отрицает! А раз так, то шаблонные структуры и методы становятся лишними.  Безлюдными системами не нужно управлять, им нужно лишь обеспечивать условия, чтобы крутились безостановочно. Безлюдному цеху начальник-командир не требуется, Вообразить подобное нынешний администратор, понятно, не может и не хочет. Он просто улавливает: производственное здание раскачивается, начинается подвижка пластов. И - сопротивляется. Как Галь. Не молодой еще человек Сергей Галь, а Сергей Михайлович Галь, должностное лицо, начальник.
Что ж, нормальные противоречия развития. "Внедрение", 'освоение" - эти хмурые слова впаялись в наш лексикон совсем не случайно, за ними опыт поколений. А вот "иллюзия" - из легковесного словаря доиндустриальной эры…

Ладно, довольно спорить с Вязниковым. Он, может, и старейший, но не единственной житель острова. Их здесь, мы знаем, почти полсотни. 33 человека входят в бригаду, эксплуатирующую систему, 15 - в бюро технического обслуживания и ремонта. Бригадиром избран Леонид Меличев, инженер-механик, по должности начальник ГПС или, скромнее, старший мастер участка. В бригаде три инженера, два системных программиста, высококвалифицированный наладчик, операторы, рабочие звена подготовки производства. В бюро у Андрея Колесникова механики и электронищики. Последние сплошь инженеры, хотя и на рабочей "сетке".
Полсотни тех, кому, по характеристике директора Светличного, было нечего терять. Полсотни энтузиастов. Полсотни новых людей. Что они скажут?
…Наладчик Анатолий Волков не прячет досады:
-Это - не ГПС, это - палочка-выручалочка. Всунули в традиционную схему уникальные станки и хотят увидеть чудо!.. До безлюдной технологии оставался  один шаг, а его не сделали, не довели дело до конца...
-Что ж нам, разок план сорвать, чтоб довели? - спросил Волкова бригадир Меличев. - Или каждый день литье браковать? А другое получим?
Наладчик только рукой махнул:
-Запущено - и с плеч долой. Обидно!...
-Эй, кто тут мастер? - послышалось сзади. - Ты, что ли? Я заготовки привез. Куда сгружать-то?
Меличев засек время:
-На полчаса опоздал.
-Подумаешь, полчаса! - искренне удивился водитель кара.
-Вот вам и резервы, - усмехнулся бригадир. - Сколько у нас резервов, а, Толя? Процентов пятнадцать?
-Тридцать! - Волков щедрее.
Спокойное достоинство, негромкий голос, приветливые глаза… Имеет обо всем собственное мнение, отзывались о Волкове, и это, естественно, многим не нравится. Терпят, потому что незаменим. Незаменимый Волков пришел на "Знамя Октября"   после школы учеником токаря. Едва привезли на завод станки с микропроцессорами, подался в наладчики, чуть заговорили о ГПС - очутился на участке в компании инженеров и математиков. Долго смотреть на них снизу вверх он не собирался. Механику он чувствовал всем костяком, электронику - позвоничником, его мозг всасывал математические премудрости, словно вакуумный насос... Теперь Волков программирует  /и не баловства, а дела ради/, знает на ощупь всю систему, под его личным присмотром проходит по цепочке модулей первая деталь новой партии.
Волков зарабатывает в месяц до четырехсот рублей, больше бригадира, у которого выходит примерно триста. Рабочие-операторы получают до двухсот сорока, мастера - по 260-280, системные программисты - по 200-210 рублей. Для инженеров и математиков - деньги бешеные. Правда, должностные оклады у них обычные, весом приварок к окладам. Специалисты завязаны на конечный результат, совет бригады дотошно рассматривает их трудовой вклад, выводит коэффициенты участия.
-Заметьте: на ГПС умственные усилия наконец-то оплачиваются на уровне физических.
В голосе начальника цеха слышалось удовлетворение. На уровне?.. Как сказать. Действительно, программисты получают всего на тридцатку меньше операторов. Но разве математик в гибком производстве не ведущий специалист, разве его труд по важности и сложности уступает труду рабочего, меняющего сверла?
Суждение бригадира Меличева на сей счет категорично:  пока у нас рабочий значит больше программиста.  Расшифровывать бригадир не стал, да это и не требовалось. Математик никуда не денется, помимо шикарного заработка его удерживает очевидный профессиональный интерес, а рабочего надо ублажить... Еще недавно хлебал Меличев постный супчик молодого специалиста, а теперь, поди ж  ты, должностное лицо: на интеллигенцию взирает свысока, заигрывает с рабочим классом, держит неприкосновенный запас.
Впрочем, бригадир утаивает резервы с ведома и согласия бригады. И незаменимый Волков со своим хваленым мнением, как видно, не высовывается. И, если приглядеться, то действуют-то новые люди в точности как прежние: думай что хочешь, ври как все... Не здесь ли зарыта вязниковская иллюзия?
Но тот же Волков, прогоняя по цепочке новую деталь, домой не уйдет, останется на вторую смену, если даже в кармане больничный. А по пятницам садится на кар и вывозит с участка стружку, иначе "двойка" за чистоту, и прощай бригадный приварок. Чистотой бригада дорожит и в прямом, и в переносном смысле. Сами говорили: расхлябанности друг другу не  прощают. Чтобы вылететь с ГПС, достаточно одного нарушения.
Чем дальше в лес, тем гуще противоречия. Вот, например, намеревались влиться в бригаду все 15 человек бюро обслуживания. Меличев, Колесников, Вязников полгода корпели, разрабатывая условия объединения, заложили здравую идею - платить ремонтникам от конечной продукции, а общее собрание коллективов проголосовало против. Ребята с участка и из бюро не враждуют, встречаются по двадцать раз на дню, вместе копаются во внутренностях модулей, они, наконец, ровесники - почему бы не объединиться?
-Нынешнее положение устраивает и нас, и их. Работа строится на личных взаимоотношениях, доверии и ответственности.
О!..В Меличеве не погиб, оказывается, голубоглазый молодой инженер. С колокольни начальника цеха несколько иной вид: 
-Ремонтники просто боятся, что их загрузят обычной бригадной работой. Сейчас-то они чем больше сидят, тем больше получают.
А что? Пожалуй, С.М.Галь близок к истине. В бюро подобрались механики и электронщики высшего класса, уникальные специалисты по гибким производствам, единственные не то что на заводе, а может, и в целом огромном городе. Влившись в бригаду, где без взаимовыручки и взаимозаменяемости не проживешь, они растворятся в массе, начнут подменять операторов или рабочих звена подготовки производства и невольно потеряют статус редчайших специалистов. Они, возможно, станут зарабатывать больше, однако не своим особенным умением, а чем придется. А им далеко не все равно, за что получать деньги.
А лозунг "чем больше сидим - тем больше получаем" у ремонтников и впрямь в ходу. Как и другой: "лень - двигатель прогресса". Разумей: лучше раз сделать на совесть, чем сто раз переделывать. А если не надо переделывать – сиди. И сидят. Молчат. Листают технические книжки. Мыслят.
Александр Начетов обдумывает проблему состыковки отечественной управляющей ЭВМ с импортными микропроцессорами автоматизированного склада и управляющих центров. Вообще Начетов инженер-электрик, а ныне наладчик пятого разряда. Что называется, положил диплом на полку. Жалеет ли? Да: тревожат отголоски честолюбивых студенческих мечтаний. Нет: иных способов заниматься настоящей инженерной работой на предприятии не видит. Но ведь на "Знамени Октября" свет клином не сошелся. Ленинград велик, программисты требуются везде... В ответ Начетов задрал брови, длинное лицо интеллектуала еще больше вытянулось:
-Меня же не удовлетворяет создание жестких автоматов.
Убийственный аргумент, что и говорить. Однако до толкования Начетов не снизошел. Он, кажется, ни на секунду не забывал о собственной исключительности и тщательно соблюдал дистанцию.
В застиранных футболках-джинсах, в промасленных спецовках, с трауром под ногтями ремотники чувствовали себя большими аристократами, нежели принцы крови, и держались соответственно: холодно встречали и провожали, не раскисали от внимания, с насмешливым сочувствием говорили о заводском начальстве. Начальству нельзя не посочувствовать: вид мыслящих людей вызывает у него аллергию. "Почему сидите?" "Так нам за это платят". "Как так?!" "Раз мы сидим - станки крутятся." Крыть начальству вроде бы нечем, но начальство есть начальство,и начинается "поди туда –не знаю куда, принеси то - не знаю что.
Сам я сцены с начальством не видел, Андрей Колесников рассказывал - без тени улыбки, подчеркнуто отсекая всякую возможность игры. Собранный, слегка заикающийся, он был неподкупно серьезен, словно пожизненный пятерочник. Ну что ж, всерьез так всерьез. И я всерьез спросил:
-А не скучно сидеть?
Колесников пожал плечами:
-Скучно оттого, что эпоха энтузиазма продолжается, хотя она должна кончиться.
У Вязникова, видите ли, "иллюзии", у Колесникова - "эпоха энтузиазма". Объяснитесь, Андрей.
-Можно и не сидеть, - растолковал Колесников. - Можно много чего сделать. Например, в два-три раза сократить время настройки модулей. Есть идея... Я говорил с заинтересованными лицами. Лица заинтересовались. Но лица хотят получить решение бесплатно.
-А вы, значит, хотите его продать?
-Нет. Не решение. Мы хотим продать свой труд. Свою квалификацию. Свой опыт.
Колесников, в сущности, говорил об элементарном - о материальной заинтересованности. Ему вторил Меличев:
-Систему необходимо переводить на семидневку. Рабочие этого не хотят. Их можно только заинтересовать, заставлять бесполезно.
"Принцип материальной заинтересованности признан у нас, можно считать, всеми, но иные все еще относятся к нему, как церковь к плотской любви: пусть уж будет, если люди без этого не  могут, но лучше бы одно духовное".
Без малого десять лет назад написал Анатолий Аграновский эти слова, а по-прежнему... "духовное". Да, энтузиазм, при всей своей нематериальности, мощный резерв ускорения. Но, как всякий резерв, он в конце концов истощается. Колодец энтузиазма, еще недавно   казавшийся бездонным, по-видимому, вычерпан до дна, и в этом нет ничего страшного, потому что энергия энтузиазма естественным путем перерабатывается  в энергию знаний, квалификации, опыта. Они - продукт ума и души, причем труда каторжного, подвижнического. А раз так, они имеют стоимость и должны по заслугам оцениваться.
Шкалы оценок, между тем, не существует. Вот Анатолий Волков. Сказать, что он работает в силу инженера, что общение с новейшей техникой подтягивает рабочих до уровня обладателей вузовских дипломов - значит впасть в казенный восторг. Найдется порядочно дипломированных специалистов, которым Волков, не моргнув, даст вперед ферзя. Он работает не в силу некоего абстрактного инженера, а в свою собственную силу.
Сил у Волкова много. Надо же, сутками не уходит с участка!.. Значит, энтузиаст? Ясно - энтузиаст. В лобовом, примитивном понимании энтузиазма, когда - шашки наголо, когда десятилетиями - стиснув зубы, затянув пояса, когда голыми руками вздымают чудеса индустриализации...Высится гигантский комбинат - рукотворная гора, а подошву источили норы землянок. И, выйдя из цеха, прокаленного металлом и агитационным кумачом, человек попадал в скудный холод барака. Мог ли энтузиазм, даже искренний, даже святой, выдерживать столь резкие перепады температур разных слоев бытия? Сомнительно. Он перерабатывался… Но не в энергию знания, квалификации, опыта, а в нечувствительный к повседневности фанатизм или же в равнодушие, разочарование, усталость.
Ставка на такой энтузиазм - теперь-то нам это понятно! - иллюзорна, да и сам он, если стряхнуть чары слова, не больше, чем хрупкая иллюзия. Заставлять Волкова, Колесникова, Начетова и их товарищей поверить в нее - глупо. Что вынуждает незаменимого Волкова садиться на кар, вывозить с участка стружку? Чувство энтузиазма? Отнюдь. Боязнь "двойки"? Ближе к отгадке. "Двойка” для Волкова действительно немыслима, но не потому, что влечет за собой материальный ущерб, а потому, что профессионал высшего класса не может разрешить себе докатиться до "двойки". Мешает чувство ответственности. Вы непременно найдете его у любого мастера, это просто иное выражение чувства собственного достоинства, самоуважения. Мастера презирают лодырей, халтурщиков, нерях, ненавидят полуработу, протокольные мероприятия для "галочки", расхлябанность.
"Достаточно немногим поколениям проявить беспринципность в духовной сфере, как это сразу нанесет чувствительный урон практике, все реже станут встречаться подлинное мастерство и сознание ответственности среди интеллектуальных профессий, в том числе и технических, так что пестование духа должно быть прямой обязанностью государства..."
Немецкий писатель Герман Гессе вывел эту формулу, достойную скрижалей, еще до войны, в то время, когда  беспринципность и безответственность мостили дорогу фашизму. Рассказанная Сергеем Залыгиным спустя сорок с лишним, лет после войны история раздувания и крушения "проекта века" /"Поворот", "Новый мир", №1, 1987/ - печальное свидетельство убогого профессионального уровня и безобразной безответственности ученых, проектировщиков, строителей, порожденной беспринципностью в духовной сфере...
Слова Гессе - про нас.  Про тех, кто проектировал переброску стока северных рек и Чернобыльскую АЭС. Про тех, кто не довел до ума гибкую производственную систему ленинградского объединения "Знамя Октября". Да, нормальные противоречия развития вокруг ГПС существуют, от них не отмахнешься. Но... Система, повторим, островок мечты посреди моря повседневности. И значит, возможны два варианта: либо поднимать повседневность до мечты, либо  опускать мечту до повседневности. Первое требует вдохновения и труда, второе происходит безо всяких усилий, по инерции, само собой, и потому, конечно, происходит второе... За противоречиями не только сами противоречия, за ними еще и расхлябанность, вошедшая в привычку, пропитавшая психологию и, как ни страшно, ставшая нормой…
Так что главное противоречие, вызываемое вторжением техники будущего на завод настоящего, лежит не в производственно-экономической, а в нравственной области. Это конфликт двух подходов к делу. Беспринципности  ("план любой ценой" - кому не знаком этот лозунг?!/, разболтанности, шумного энтузиазма "бури и натиска" - и мастерства, ответственности, чувства собственного достоинства.
А мастерство - не шумливо, ответственность избегает трибун, чувство собственного достоинства себя не афиширует.

Новые люди не броски. Кожаные пальто, потрясающие джемпера со звездами, дивные костюмы неведомых инофирм - униформа потеющих на ниве обслуживания - не про них.
Как же их распознать, не прозевать в тумане взбаламученной жизни? Ведь это им, похоже, и выкорчевывать раздобревших наглецов, и переделывать, и устраивать так, чтобы, по блоковскому пророчеству, "лживая, грязная, скучная, безобразная наше жизнь стала справедливой, чистой, веселой и прекрасной жизнью". Они-то, наверно, и есть фермент, необходимый для роста нового общественного организма... Так как же? По застиранным футболкам-джинсам, доспехам пролетариата с дипломами? По изделиям швейной фабрики "Большевичка"?
Они в тени тех, кто трубит о перестройке. Они ждут. Чего? Команды "делай как я "? Нет. Своего часа. Когда он придет?
-Когда ключевые посты займут мои единомышленники, - ответил Вязников.
-Кто они?
-Мои сверстники.
-Сколько же вам лет, Саша?
-Тридцать.
-Сколько же придется ждать?..
Вязников пожал плечами. Три года, пять лет, десять - он готов ждать, было бы чего. Человек живет надеждой. А сейчас не время высовываться, сейчас решают не сверстники и единомышленники Вязникова, и не в их силах поднять повседневность до мечты. Сегодня командные высоты у таких, как директор объединения Светличный. А над Светличным занесен вечный хлыст плана, и потому мечта принижается до повседневности.
-Каждый директор, - устало заметил Вязников, - хочет первого, но второе гораздо проще.
Впрочем, он относится к Михаилу Никифоровичу не без уважения - он не самый кондовый носитель административного стиля, но пока этот стиль торжествует, доказывай, не доказывай - не услышат…
Широко расставив локти, навалившись грудью на стол, где сиротливо лежал Политический доклад ЦК ХХУП съезду с торчащей закладкой, Вязников молча смотрел на меня, ожидая единственного вопроса. Назвав ГПС "опасной иллюзией", он с первого дня дожидался  вопроса "почему?" и, без сомнения, с удовольствием развлекся бы, закидал меня парадоксами. Ибо начальник бюро систем управления "Знамени Октября" Александр Георгиевич Вязников находился в творческом простое.
А я не спрашивал. Мне не хотелось парадоксов. "Начни с людей. Тут надо начинать с людей", - наставлял в больничной палате товарищ, всегда начинавший "с железок". "Обновите производство - обновится человек", вспомнил я его кредо. Полноте, так ли это бесспорно?.. Вернемся к вязниковской дефиниции. Опасная иллюзия. Есть, есть иллюзия. Она в надежде, будто новая техника или технология - автомобиль, отзывающийся на голос владельца, или гибкая производственная система - автоматически изменяют психологию человека. В убеждении, будто технический прогресс самодостаточен. В игнорировании вопросов: чему он служит? На что направлен? Не на собственное ли бесконечное ускорение? Прогресс безопасен, если он в руках людей, для которых техническое совершенство не самоцель, а средство для достижения следующей ступени совершенства. И значит, одновременно с новой техникой должны появиться новые люди. С новой психологии. Именно одновременно. Лучше – до. Только не после.
Вглядимся еще раз попристальнее в Вязникова и его соратников. Так "новые" они или нет? Поначалу сомнений не было - да, новые. Затем закопошился червячок: вроде бы и не совсем. Нет, все-таки, пожалуй, новые. Или все-таки нет?.. Вязниковские парадоксы прелестны, но ведь он, если откровенно, бездельничает. Не высовывается. Ищет. Чего? "Человек живет надеждой." На что? Бюро систем управления, которое Вязников возглавляет, фактически распущено. После сдачи системы сам его и разогнал. Программистов отправил в бригаду Меличева, Начетова - в команду Колесникова. Зачем?
- Ребята выросли, зарплата нет. У меня они были обречены получать по 120 рублей, и я настоял на переходе.
Восьмерых, бывших в бюро, Вязников подбирал поштучно. Собирались делать АСУП, а привалило счастье, задача на порядок выше – ГПС. Охвативший их энтузиазм не поддается описанию. Счастливые программисты, которым "не нужно ничего, кроме карандаша", перед пуском системы в 84-ом четыре месяца подряд вкалывали по 16 часов в сутки. И вот колодец энтузиазма пересох, а Вязников - в творческом простое.
Во временном. Очередную задачу перед ним уже поставили. Пора начинать работу над ГПС участка токарной обработки, того, что занимает левую половину разделенного надвое цеха. Через два года она должна стать похожей на правую - отсутствие людей, обилие своевольных механизмов. Новая система задумана посложнее действующей. А бюро нет. Бюро надо создавать заново, и Вязников ищет людей, шарит по ленинградским организациям.
-Принцип отбора?.. Меня интересует не столько степень квалификации, сколько степень заинтересованности в работе, потому что вклад заведомо превысит вознаграждение.
Что это значит? А то, что Вязников сознательно приглашает в энтузиасты. И в  том, что "эпоха энтузиазма" никак не кончается, есть и его, Вязникова, заслуга.
Вот вам и последнее, неожиданное противоречие. Отрицание энтузиазма как идеологии, принципа, метода, безотказного клинка, дремлющего в ножнах, и покорно-безвольное подчинения канонам энтузиазма.
Вот вам и "новые люди"!.. Что они могут? Честно делать свое дело? Да, тут они безупречны. Оставаться верными призванию? Да, стоять насмерть они умеют. Они, увы, не умеют другого: брать на себя ответственность не только за свой участок, а за все происходящее,
Причина тут не в недостатке гражданской активности, не в непонимании очевидного /мало, дескать, ждать, надо действовать/, причина в воспитанной десятилетиями убежденности, что от меня лично ничего не зависит, в психологии не гражданина, но винтика.  Когда-то декабристы создали в русском обществе не существовавшее дотоле понятие - общественное мнение, - писал пушкинист Ю.М.Лотман. Сделать это  «в безгласной  России, где любое дело считалось входящим в компетенцию правительства, а все входящее в компетенцию правительства считалось тайным», было неимоверно трудно. Сегодня перед нами - в принципе - та же задача: создать новую, здоровую общественную атмосферу.
И наши герои ждут, когда ее создадут, а им, создав, предложат ключевые посты.
Вот эта-то привычка надеяться, что кто-то заметит, оценит, пригласит, разрешит действовать в полную силу -  и главная беда, и главная иллюзия большинства искренних сторонников перестройки.
Всем нам, как мне кажется, не хватает чувства своего времени Что это такое? Наверно, способность органично, без умственного и душевного сопротивления усвоить его доминантные идеи, настроения, потребности. Кто на это способен? Вероятно, только тот, в чьем сознании, привычках, образе жизни отмирающие идеи, настроения, потребности не пустили глубоких корней... Мучительную историю рождения новой физической картины мира недаром назвали "драмой идей". Соглашаясь с возможностью скачкообразного перехода электрона в атоме с одной орбиты на другую, патриархи классической физики так и не смогли смириться с тем, что траекторию этого перехода узнать нельзя. Чтобы квантовая, теория победила, должно было придти новое поколение ученых, в головах которых не возникал и не мог возникнуть вопрос о траектории. Им не мешали стереотипы традиционного сознания.
Мы, подобно физикам прошлого, хотим увидеть траекторию... Новые люди этим вопросом задаваться не станут. Они еще не пришли, но придут обязательно - раскрепощенные, смелые, свободные, и прыгнут в новое качество.
Может, попробуем и мы? Без всяких траекторий? Скачком?.. 
1986

ЗА  КРАСНЫМ  ФАСАДОМ

Квартирная ситуация в Ленинграде безжалостна, и потому жалобы на нее вгоняют в тоску. Ну, как поможешь, когда дефицит жилья — миллион квадратных метров, когда лишь сейчас подходит очередь тех, кто встал на учет две пятилетки назад, когда только 15 процентов освободившихся комнат в старых домах пригодны для вселения?..
Помочь нельзя, услужливо подсказывает статистика. И соглашаешься...
пока не поднимешься по вонючей лестнице, пока не увидишь вспученный пол, мокрые углы, царапающую голову штукатурку, пока не прочувствуешь, что такое один унитаз и две раковины на полсотни человек, пока не представишь, как сладко жить в комнате, где пол-окна и половина батареи отопления, а за фанерной стенкой — соседская семья.

Таков интерьер дома № 22 по улице Бумажной, принадлежащего объединению «Красный треугольник». Дом в обиходе зовется «северной секцией». Его жителей статистические выкладки не утешают. Их письма — не вопль, не крик, даже не просьба — мольба о помощи.
А хочешь помочь — ступай к должностному лицу. Квартиры, ясное дело, строят, но это работа как бы предварительная, черновая. Беловая—  распределение. Оно совершается в кабинетах.
Сотрудник    общественной Приемной «Социалистической  индустрии» Б. Жарабин заглянул во многие кабинеты,    прошел вдоль длинной   цепочки должностных   лиц   в обкоме    КПСС    и    обкоме  профсоюза рабочих химической и нефтехимической промышленности, в управлении учета и распределения жилой площади Ленгорисполкома, в исполкоме Ленинского района, в институте «Ленжилпроект» и, естественно, на самом «Треугольнике», но толку не добился. Ему удалось лишь организовать встречу жильцов с секретарем парткома объединения Е. Ларионовым, заместителем генерального директора по быту Ю. Диденко и начальником ЖКО В. Баренцевым, которые в присутствии представителя газеты дали легкие обещания, а потом, оставшись с трудящимися один на один, привычно не сдержали слова.
Что ж, пришлось идти по второму кругу. Объяснения я получил. Первое: должностным лицам «Треугольника» условия дома на Бумажной, опасные для здоровья и оскорбляющие человеческое достоинство, не казались из ряда вон. «Бывает хуже!» — заверил Диденко. «Сходите на Нарвский, 15, на Розенштейна, 39,— поддержал заместитель секретаря парткома Е. Тетерин.— Сами убедитесь».   Сходил. Хуже   не хуже, но уж  точно не лучше. И здешним «трущобным людям» тоже нужны квартиры. И не только здешним. Вот и второе объяснение. «Проблема на поверхности, зачем ее мусолить?» — раздраженно сказал Тетерин. И предъявил цифры.
3.000 семей работников «Треугольника» нуждаются в улучшении жилищных условий, 800 из них живут в общежитиях (он — в мужском, она — в женском), причем больше 10 лет — 380 семей. Там же — 260 матерей-одиночек... Таков спрос. А предложение? Получено в  прошлом году квартир — 87, комнат — 25... Хозспособ объединение не практикует, формы типа МЖК не развивает. Ежегодно переводит городу в счет долевого участия 3,5 миллиона рублей и ждет, сколько дадут квадратных метров. Дают, как видим, крохи, но и на том спасибо...
В свете этих провальных цифр проблемы жителей «северной секции» выглядели рядовыми. Что значат мытарства 32 семей, когда на «Треугольнике» не устроены три тысячи?.. Очень немного,   вернее,   почти ничего.   Окажут ли им предпочтение? Наверняка нет. Тут обещания заведомо невыполнимы. Стоит ли в таком случае ими  бросаться?   Странный   вопрос... Хотя смотря для кого.  То, что в глазах жильцов —  обман, в глазах Диденко,  Ларионова, Варенцова, Тете- рина таковым не является.  Публичные посулы — их работа. И, по-видимому,   этой работы им хватит надолго.
Ю. Диденко прикинул:  чтобы сегодняшними темпами и сегодняшними средствами удовлетворить сегодняшний спрос, понадобится 76,4 - миллиона рублей и 25  лет.
А ведь жилищная ситуация в Ленинграде осложняется. К 1991 году, по предварительным подсчетам, общегородская очередь увеличится раза в четыре — в нее поставят всех обитателей коммуналок.  Что тогда?
Что конкретно, Диденко не знает, не думал, не считал, но в общем понятно — нужна другая социальная политика, сильная. В чем же она состоит? Чего не должно быть в ней от нынешней, слабой?
Заглянем в «северную секцию». Разберемся.
Все здешние жители — бывшие лимитчики, а теперь полноправные ленинградцы с постоянной пропиской. Приманив их когда-то, город на Неве дал им работу, отшлифовал, привил сдержанность, покорность, умение довольствоваться малым, оперся на них и... обманул.
Вера Луцкая — из Перми, шесть лет мыкалась в общежитиях, пять бьется здесь. Все одиннадцать работает стыковщицей в четвертом цехе шинного завода. «Тех, кто столько проторчал в этом аду, можно по пальцам пересчитать. Я — кадровый рабочий класс. На мне завод держится».    Преувеличивает Вера! Ничуть. В прошлом году а ее цех приняли 54 человека, уволили 70, причем 30 — за прогулы. И это при численности в 200 душ!
Ну, а в целом по объединению? Принято: 3,5 тысячи человек. Уволено: больше четырех тысяч. Начиная с 1975 года завезено без малого шесть тысяч лимитчиков. Пришли в цехи тысячи выпуснников ПТУ, родом тоже не с Невского, то есть, по сути, лимитчики, только замаскированные...
Бесспорно, не будь их, жилищный кризис в Ленинграде не был бы столь острым. Не будь их, городская промышленность не выдюжила бы — это тоже бесспорно. А уж в отношении «Треугольника» это яснее ясного. За ежегодно подновляемым, революционного цвета фасадом объединения, фасадом-символом прячутся постройки 1860 года. Они ни разу по-настоящему не реконструировались. Крупные дыры как-то латали, до мелких не доходили руки, но мелкие неотвратимо расползаются в крупные. Четвертый цех шинного завода, по словам его начальницы И. Харламовой, разумнее всего пустить под нож бульдозера, построить на чистом месте новый. Цех выглядит так же, как черная трущоба на Ро-зенштейна, 39,— допотопное оборудование, тяжкие условия труда. Станок стыковщицы Веры Луцкой окутан облаком талька. Я задыхался и кашлял, и женщины из-за соседних станков поглядывали сочувственно-насмешливо. Кто они? Лимитчицы, кто же еще... Другие по доброй воле сюда не идут.
Главный инженер объединения Б. Голубев прочел мне лекцию по истории вопроса. Кадровые трудности появились в начале 60-х годов, когда ухудшилась демографическая ситуация да к тому же пошли в бурный рост «чистые» предприятия с высокой культурой труда, например, радиоэлектронные. «Треугольник» оказался на распутье: либо проводить коренную реконструкцию, внедрять новые технологии, либо привлекать иногородних рабочих за счет оргнаборов и лимита. Интенсивный вариант требовал больших средств, а их не было ни у высокорентабельного «Треугольника», ни у целой высокорентабельной нефтехимической отрасли — заработанные деньги изымались, перекачивались в оборону, в электронику, в нефтедобычу. Экстенсивный вариант практически ничего не стоил. Дай лимитчику койку в общаге, он и доволен. Фантастическая дешевизна рабочей силы предопределила выбор.
Первый оргнабор на «Треугольнике», как ни парадоксально, пришелся точнехонько на первый год тогдашней экономической реформы. Видимо, заметим в скобках, ее неудача была закономерной: при сохранении командно-бюрократической системы реформы обречены на провал. Любой ценой, значит, именно любой ценой. На этом принципе выросла и могущественная хозяйственная политика, и обслуживающая ее социальная. Социальная сфера в таких условиях неизбежно становится просто вспомогательным цехом, оснащенным минимумом элементарно необходимых приспособлений для воспроизводства рабочей силы.
Характерный пример: в «северную секцию» однажды удалось заполучить начальника ВПО «Союзрезинообувь» Ю. Глубокого. Увиденное произвело на него впечатление. Правда, как на частное лицо. Служебное, а оно в начальнике ВПО представительнее, вернувшись в Москву, подмахнуло очередную отписку.
Жильцам это показалось предательством. А между тем в поступке этом есть своя железная логика. Комфорта «северной секции» в общем-то хватает, чтобы сты-ковщица Вера Луцкая, восстановив физические силы, утром вставала к станку. И она встает, не бастует. А раз встает, машина резинотехники вращается. За ее бесперебойное, любой ценой, вращение и отвечает тов. Глубокий. Знать термин «качество жизни» он не обязан, делить квадратные метры — не его профессия.
Делить квартиры и места в детсадах, путевки и талоны на сапоги—профессия других людей. Распределяя, они священнодействуют, священнодействуя, проводят ту самую политику, в которой дефицит социальных благ — одновременно норма и инструмент, средство и цель.
И значит, неудивительно, что первый заместитель председателя исполкома Ленсовета Л. Перекрестов в ответе «для разъяснения жильцам» (!) отрицает факт аварийного состояния дома на Бумажной, хотя на заключении института «Ленжилпроект» горит красный сигнал аварийности.
Не странно, что тревожный знак оставил безучастным заведующего культурно-бытовым отделом обкома отраслевого профсоюза Л. Шумилова, готовившего справку для председателя обкома Ю. Чаплина. Не мудрено, что трудящихся «северной секции» так и не обеспечили простейшим благом—вторым туалетом на этажах, хотя оно письменно обещано пять лет назад... Срам, да и только. А тут еще Г. Иванов, замначальника ЖКО «Треугольника», заявляет — не заслужили, мол, поскольку-де и к выделенному унитазу относятся безобразно.
Как должен вести себя гражданин, физиологические потребности которого регулирует чиновник? Напомнить, что даже по армейскому уставу означенных удобств положено больше, чем имеется на улице Бумажной? А может, сказать: не надо обо мне заботиться? Так написал мне когда-то один зубастый инженер-дальневосточник. Я сам о себе позабочусь, уверял он, я не убогий иждивенец, а мужик во цвете лет, у меня специальность, голова, руки—и машину на зависть фирмачам сделаю, и дом построю, и сад посажу, и тайгу вылечу, только отстаньте со своей заботой.
Пока о благе трудящихся пекутся профессионалы со стабильными окладами, трудящимся несдобровать. И потому трудящиеся «Красного треугольника» — революционного, орденоносного! — вправе заявить товарищу Диденко и иже с ним, ручным «народным» депутатам, чиновникам из исполкомов всех уровней, всех рангов профсоюзным боссам: мы от вашей заботы устали. Сами справимся — завод обновим, жилье построим. И распределим сами — было бы чего.
Переход к самоуправлению и будет переходом к сильной социальной политике. Что мог бы сделать совет трудового коллектива «Треугольника»? Постановить: раз жилье — условие выживания предприятия, нужны нетривиальные идеи и нестандартные действия.  Так,  может, вложить в строительство все сто процентов прибыли? Досыта накормить модернизацию, чтоб сократить число работающих, а с ним и очередь?.. Я фантазирую, совет бы фантазировать не стал. Он изучил бы ситуацию, принял взвешенное решение и добился его выполнения.
Совет в объединении избран, а люди идут по старым адресам — к директору, в партком, в профком, по-прежнему торчат в приемных, по-прежнему впадают в исступление: доводы неотразимые, требования законнейшие, а ничего не докажешь, ничего не сдвинешь!.. И не случайно. Реальной власти у совета нет. Власть ведь не на вывеске держится, а на чем-то прочном, материальном. База самоуправления — хозрасчет. И если хозрасчет извращен до неузнаваемости, то и совет — карикатура на демократический орган. Ждать от него инициативы, ответственности, какого-то серьезного противостояния администрации наивно.
Нормативная модель хозрасчета не допускает самовольства. В фонд материального поощрения — 30 процентов, столько же — в фонд развития, на соцкультбыт — 40 и ни процентом больше. В этом году на жилищное строительство должно пойти 5 миллионов 175 тысяч рублей, ничтожно мало в сравнении с потребной суммой в 76,4 миллиона. Но и этот мизер может истаять, как случилось в прошлом году, когда «Треугольник» уплатил три миллиона штрафа оптовому торговому предприятию «Рособувьторга» Минторга РСФСР. Оно обобрало завод не без помощи Миннефтехимпрома и Госплана СССР. Первое ведомство вовремя не обеспечило обувное производство импортным поливинилхлоридом, потому что второе вдруг решило сэкономить валюту как раз на этом сырье. «Ничего не поделаешь, министерство организация не хозрасчетная, Госплан — тем более»,— с горечью констатировал А. Гомельский, заместитель генерального директора по экономике.
Считаться с выгодой предприятий ведомства не будут. Не в их это интересах. У них задача другая — добиться результата любой ценой. Желательно, естественно, минимальной. Потому и хозрасчет строится таким образом, что чем больше заработает коллектив «Треугольника», тем больше денег изымут в бюджет, тем дальше отодвинется модернизация, тем невозможней отказ от лимита, тем безнадежней квартирная очередь.
Проложить дорогу, не ведущую в тупик, административная система — система красных фасадов — неспособна в принципе. Как подобрать к ней ключ? Это ведь и ключ от давно обещанных квартир Веры Луцкой, ее товарищей по цеху и «северной секции», всех ленинградцев, всех наших сограждан.
1988


ДЕЛЬТА  И  ДРУГИЕ

Заметки о движении общественных инициатив

Эти заметки не претендуют ни на полноту, ни на оперативность. Фронт активности ленинградских неформалов широк, его границы подвижны, проявления многообразны. Тут что ни день, то событие — за ними при всем желании просто не уследить. И еще одно замечание: оценок самодеятельным группам и их участникам я давать не буду. Оценка, размноженная миллионным тиражом, может стать дубиной в руках тех, кто привык «тащить и не пущать». Пока правовая основа деятельности неформалов не определена, статус размыт, существование компромиссно, пока судьба движения всецело зависит от доброй воли местных властей, приемлем, на мой взгляд, один-единственный принцип: не повреди.
У неформалов плохая пресса. Но пишут-то не о самих объединениях, не о том, что они делают, чего хотят и добиваются, а о недоразумениях да кон- фликтах, с ними связанных. И читатель заключает: там, где неформалы, там скандал.   
Атмосфера вокруг ленинградского объединения «Дельта», и так не безмятежная, в конце зимы сгустилась почти до грозовой. Срывалась общественная экологическая конференция «Балтика-88». Приглашенные из Риги и Рязани, Таллина и Гомеля уже садились в поезда, когда устроителям отказали в помещении. Тогда попробовали другой вариант.
«В районный Совет народных депутатов Октябрьского района.
Я, Кожевников П.В., с группой своих единомышленников прошу разрешить проведение на Исаакиевской площади форума «Балтика-88»: мероприятие начнется в 10.00 и закончится в 18.00. Ориентировочное число участников 150 человек. Мы обращаемся по поводу проведения форума в связи с тем, что нам не предоставляется помещение».
Это написано на нестандартном листке отнюдь не каллиграфическим почерком. Но уже через день руководитель «Дельты» Кожевников получил ответ.     «В связи с тем, что Географическое общество СССР готово в марте предоставить помещение», исполком счел форум под открытым небом нецелесообразным. Бросились в Географическое общество. Пойдем навстречу, сказали там, но зал рассчитан на 200 человек, будет хоть одним больше, не пустим.
Жесткие условия поставили «Дельте». Похожие на заведомо невыполнимые, с прицелом на скандал... Но пронесло. Нашлось другое место. Собралось человек четыреста.
Привожу отрывки из своих диктофонных записей.
Собеседник первый — доктор медицинских наук 3. Караев.
— В обкоме партии мне сказали, что надо явиться сюда. Если будут какие-то профессиональные вопросы, я должен ответить.
— Каково впечатление от неформалов?
— Некоторое представление и раньше имел — по телевидению, радио, печати. Мне нравится, когда человек имеет право говорить правду, что-то требует в деловом плане. Но если разговор переходит на громкие слухи... Такая постановка вопросов, как на этом форуме, во многом верна, но должна быть подкреплена организационно. Чтобы были какие-то результаты.
Собеседник второй — секретарь Сланцевского горкома ВЛКСМ, депутат Сланцевского горсовета И. Гостев.
— В Сланцах есть какие-то неформальные объединения?
— У нас есть люди, которые занимаются экологией в городе, в районе. Типа «зеленых», так их окрестили. Лидер их комитета — пенсионерка, врач-педиатр. Ее специально пригласили на сессию горсовета и дали возможность высказаться.
— Чего вы ждете от этой конференции?
— Честно — ничего. Я не пойму ее сути. Здесь чисто информационно: кто-то выходит, говорит о какой-то проблеме, и все.
Собеседник третий — коллектив.
— Мы все из Ленинграда, охрана конференции. Мы -  грин-хиппи.
— Кажется, это что-то новое?
— Не такое уж новое. Мы больше полугода существуем. И считаемся одной из довольно серьезных организаций. Это мы охраняли урочище Донцы под Гатчиной, и, вероятно, только благодаря нам там еще что-то сохранилось.
— Вы не переоцениваете свои заслуги?
— Нет. Мы стали серьезным формированием в процессе работы. И хотим стать еще серьезнее.
— И все у вас такие молодые?
— Да, у нас предельный возраст где-то 22 года.
— Вас много?
— 48 человек. Кто учится, кто работает.
— Вас называют неформалами. Это не смущает?
— Не смущает. Неформальная организация — это любая организация, не входящая в комсомол.
— Чего ждете от конференции?
— Новых связей, новых задач.
Тут в записи возникает издевательский    голос:   «А-а, представитель желтой коммунистической прессы!..» «Не обращайте   внимания,— извинились хиппи,— этот человек уже получил визу, он уже эмигрант».
«Эмигранту» явно хотелось поскандалить, но хиппи бдительно несли охрану, и конференция завершилась благополучно.
Выписка из решения:
«Заслушав и обсудив более 50 докладов и выступлений ученых, специалистов и представителей общественных экологических объединений, форум постановил:
...Объединить усилия всех творческих групп и объединений Ленинграда, добивающихся остановки строительства дамбы. Считать остановку акцией, аналогичной по масштабу и влиянию запрету поворота северных рек».
Кто оказался ближе к истине: доктор наук и депутат горсовета, не ждавшие от форума ничего, или юные «зеленые», ждавшие многого?.. Конечно, его решение — еще не дела, но уже не только слова. За ним — позиция, бескомпромиссная и резко расходящаяся с официальной.
Официальный оптимизм, освящающий строительство комплекса защитных сооружений Ленинграда от наводнений, разделяют далеко не все горожане, ученые, специалисты. Но еще недавно простое признание этого факта было невозможным. Противникам дамбы, скептикам, даже тем, кто позволял себе сомневаться в серьезности проработки проекта и обоснованности экологического прогноза, крепко заклеили рты.
Выбитые из жизни специалисты сгруппировались вокруг возникшего в апреле 1987 года самодеятельного объединения «Дельта». Протестовать поодиночке каждому из них было трудно и опасно. Вместе они заговорили. Первая общественная конференция по дамбе состоялась уже прошлым маем. Потом было еще несколько форумов. В дискуссиях выработаны предложения группы общественных экспертов. Они станут хорошим подспорьем комиссии АН СССР, которая наконец-то решила вплотную заняться  дамбой.
«Дельта» ведет список удавшихся дел. Полагаю, главное из них — расширение гласности. Информация о неблагополучном состоянии Ладожского озера, Невы, Невской губы, восточной части Финского залива становится достоянием общественности. Отсюда понятно, в чьих интересах скомпрометировать членов объединения, представить его деятельность в скандальном свете. В этом объективно заинтересованы работники мощного строительного подразделения «Ленморзащита», существующего для и благодаря дамбе. Ее проектировщики. Ученые, подписавшие экспертизу проекта. Сотрудники ведомств по охране природы, закрывающие глаза на тревожную экологическую ситуацию в Ленинграде. Наконец, городские и областные власти, несущие за нее прямую ответственность.
Мало того: расширение гласности означает пусть маленькую, но победу демократии, достигнутую в политической борьбе. П. Кожевников подтверждает: да, деятельность «Дельты» политически окрашена. В каком смысле? «Дельта» отказывает бюрократии в привилегии решать за народ, прикрываясь его интересами. Гласность так гласность. Долой гриф «ДСП» с экологических материалов: люди вправе знать, какую воду пьют, каким воздухом дышат. Долой келейные ведомственные проекты, угрожающие здоровью, а может и жизни миллионов!..
«Дельта» не одинока. Политизация самодеятельных формирований стремительно нарастает. Появляется «Комитет демократизации профсоюзов». Работает клуб межпрофессионального общения «Перестройка». Темы дискуссий, на которые приглашаются все заинтересованные в демократическом развитии,— «Производственное самоуправление», «Гласность и печать»... Политический клуб «Аделаида» обсуждает проблему соотношения общественной и частной собственности при социализме...
Вице-президент Советской социологической ассоциации Б. Ракитский назвал движение общественных инициатив первым моментом пробуждения нашего общества. Правда, на его взгляд, движение пока очень рыхло, ему нужны по-настоящему, революционные   лозунги, а для того чтобы их выработать, надо лезть в политику. А этого-то больше всего и боятся те, кто присвоил себе право решать за народ от его имени, кто не желает расстаться с бюрократической тайной. Они хорошо потрудились, чтобы вылепить из неформала если и не законченный образ врага, то уж во всяком случае фигуру малопривлекательную.
Что это так, показали интервью с нейтрально в общем-то настроенными И. Гостевым и 3. Караевым. Показали они и другое: от неформалов этак небрежно сегодня не отмахнешься.
В США в движении общественных инициатив участвуют 10 миллионов человек. Сколько у нас, не знаю, но ясно, что много-много меньше. Нас — подавляющее большинство, их — малая горстка. Мы включены в устойчивые официальные структуры, от трудового коллектива до социалистического общества. Они образуют нестойкие группы со странными названиями, объединяются и размежевываются. Мы — в рамках спокойной до пассивности традиции, они — шумят на тусовках о чем-то рискованном... Как прикажете к ним относиться? С нами они или нет? Наши ли они люди?
«Не упустили ли мы этот процесс? Не потворствуем ли распространению вредных взглядов?» — эти вопросы задавались и на пленуме Ленинградского обкома партии.
Да, обвинения неформалов в подрыве устоев (протаскивании буржуазной идеологии, антисоветизме), экстремизме, демагогии (некомпетентности) — самые распространенные. Насколько они справедливы?
Снова заглянем в документ — устав «Дельты».
«Экологическое  объединение создается в связи с экологическим кризисом в  целях содействия обеспечению экологической чистоты природной среды города, страны, мира. ЭО является добровольной общественной организацией.
Формы работы ЭО: 1) инспекция экологически неблагополучных объектов, районов, территорий; 2) сбор и распространение информации и иных материалов, связанных с проблемой нанесения ущерба окружающей среде; 3) привлечение внимания общественности и официальных инстанций к проблемам нанесения ущерба окружающей среде обитания и обеспечение гласности о любых природоохранных нарушениях; 4) обращение в административные и судебные органы с предложениями и исками, направленными на восстановление и поддержание экологической чистоты природной среды; 5) организация экологически ориентированных публикаций, массовых мероприятий, семинаров».
Не знаю, как вы, читатель, а я не вижу тут и намека на подрыв устоев, экстремизм или демагогию. Что касается первого, то покушение на привилегии, исключительность, личное благополучие частенько выдается за подрыв устоев. Эта подмена подробно исследована публицистикой. Экстремизм? В программе экологического объединения нет ничего невыполнимого либо противозаконного, наоборот, удар направлен по ведомственным инструкциям, опутавшим закон. Демагогия, некомпетентность? Общественные эксперты «Дельты» — серьезные ученые, решение форума «Балтика-88» подписали четыре доктора и два кандидата наук, оно, как говорилось, будет полезным комиссии АН СССР.
Побывав на многих тусовках, могу засвидетельствовать: «рискованные» вопросы, звучащие на них, гораздо острее обсуждаются в центральной печати, и это не считается ни проявлением «вредных взглядов», ни «буржуазной идеологии». Зато здесь хватают друг друга за пиджаки, щеголяют хлесткой фразой, а то и освистывают партийных работников,  пришедших наставить заблудших на путь истинный. Это пережить можно. Хуже, что за искренним пылом, готовностью действовать подчас прячется политическая наивность и экономическая безграмотность. Но для дискуссий иного уровня пока не настало время: нет демократической традиции, не отложился продуктивный пласт демократической культуры.
— Вспомните Чернышевского; мужчина должен заниматься общественной деятельностью,— сказал мне на заседании клуба «Перестройка» инженер И. Пшеничный,— Я не хочу  оставить детям этот развал.
Пшеничный и его товарищ наладчик В. Киреев попробовали организовать подобный дискуссионный клуб у себя на заводе, развесили объявления — пришло  два человека. Вот и ездят сюда из Парголова, сидят сзади, жадно внимают. Они не члены клуба, но его позиция— их позиция. Она ясна и определенна: в стране сейчас нет  более насущной и привлекательной программы, чем программа, предложенная ЦК КПСС.
Но, может быть, я все-таки недооцениваю опасность вредных взглядов? У Н. Ларионова, инструктора Обкома партии, знающего о ленинградских неформалах все или почти все, опасения на этот счет имеются. К движению, считает он, в основе естественному, полезному, выдвигающему во многом справедливые требования, примазываются политиканы. Это лидеры по натуре, но лидеры несостоявшиеся, люди с изломанными судьбами, озлобленные, настроенные враждебно. Преследуя корыстные цели, они внедряются в самодеятельные объединения и, играя на энтузиазме, стараются подсунуть неформалам собственную программу, обычно весьма туманную и в то же время экстремистскую.
Не спорю,  такая опасность, действительно, существует. Однако как отделить тех, кто тянет «в ту сторону», от тех, кто тянет «не в ту»? Тех, кто с нами, от тех, кто против нас?
— Кто есть кто, показывает жизнь,— коротко ответил Ларионов.
Жизнь обыкновенно показывает то,   что   мы,  пусть подсознательно, хотим видеть. Когда разговор о футболе, субъективизм не слишком страшен. Когда о хрупких ростках демократии — недопустим.
Он есть. «Заслуживает признания любая общественная деятельность, которая ведется в рамках Конституции и не противоречит интересам развития советского социалистического общества», — записано в Тезисах ЦК КПСС к XIX Всесоюзной партийной конференции.
Применительно к движению, общественных инициатив этот тезис можно конкретизировать. На мой взгляд, для оценки «вредности» либо «полезности» неформальных объединений, их роли и места в происходящих переменах следует задаваться двумя вопросами: чьи интересы выражает группа? На какой платформе стоит?
Попробуем?.. Чьи интересы представляет, например, клуб «Перестройка»?
— Интеллигенции,- пояснил Ларионов.— В основном научно-технической. Инженеров, экономистов.
- Ну а «Дельта»?
— Тут сложнее... Скажем, обеспокоенных экологической ситуацией и политикой горожан.
Но таких обеспокоенных — весь честный Ленинград, а потому «Дельта», по сути, набатный городской колокол. И платформа  ее — словно раскрытая ладонь: информация, гласность, законность. Открыто заявлена и платформа «Перестройки» — консолидация всех демократических сил.
Мне, читатель, эти платформы подходят. И, верю, не только мне. «Дельта» и «Перестройка» выражают мои интересы. И, смею надеяться, не только мои. Участники движения общественных инициатив — не какая-то  отверженная часть общества, а активная, бескорыстная и бесстрашная его часть, грудью идущая на бюрократические редуты и принимающая огонь на себя.
Значит, неформалы, - по крайней мере, равны нам. И не «работать» с ними надо, не манипулировать, перегоняя из русла в русло, а объединяться на основе демократических принципов во имя подлинно социалистических целей. Другого пути нет: движение невозможно запретить или разогнать, его участников нельзя запугать или купить. А потому  гонения, разрыв формальной и неформальной структур, деление на «чистых» и «нечистых» было бы непростительной ошибкой. «Мы» — это «они», «они» - это «мы». Мы вместе — сторонники перестройки.
1988

КЛУБ  НАЧИНАЕТ  И…

Вечером 20 сентября в ДК имени Ленсовета ленинградский межпрофессиональный клуб «Перестройка» начинал новое и необычное дело учреждался: клуб потребителей. Один из первых, а может, и самый первый в стране. Не газетный, заочный, а натуральный, живой.

Учреждению предшествовала дискуссия о правах потребителей. Она, как и прежние дискуссии «Перестройки», доставила собравшимся удовольствие. А когда приступили к дотошному обсуждению организационной стороны, когда, собственно, дошло до дела, народ... побежал. «Городом дураков становимся,— сердито  заявил мужчина интеллигентной наружности.— Все эти клубы курам на смех. Надо укреплять государство».
И показал  непреклонную спину.
Вы   путаете   разные   вещи!— мысленно кричу я спине.   Государство   укреплять надо. Но вот ситуация; вы, допустим, купили... трамвай. За полтинник. На десять поездок. Однако подать вам его не спешат. Причины уважаемые, со стажем: разбита колея, разбиты вагоны, нет вожатых... Есть причина и посвежее: хозрасчет. В исполнении коллектива транспортников он на диво прост — сбыть талонов побольше, дать трамваев поменьше... Кто защитит вас от этакого хозрасчета с большой дороги? Исполком Совета народных депутатов, которых вы избирали? Народный контроль, который, казалось бы, потому и народный,   что  действует от имени народа, значит, и  от вашего тоже?.. Кто оградит вас от взрывающихся телевизоров? От   пропитанной нитратным ядом  картошки? Госприемка?   Могучий   Госстандарт с его могучей системой регламентации? Не менее   могучий   Госагропром? Санитарно - эпидемиологическая служба?.. Они словно бы стоят на страже интересов государства в целом. А вы не государство. Вы ведь не Людовик XIV. Вы всего лишь гражданин государства.  Ваши   интересы,   разумеется, совпадают в большом, но существенно   разнятся   в малом.    Повседневное    отношение советского гражданина к государству есть отношение потребителя к производителю. Государство в образе  промышленных   министерств выпускает товары — вы   покупаете   их в магазинах государственной торговли. В облике строительных и   транспортных    ведомств оно строит дома и дороги — вы в них живете или ездите  по ним. Обернувшись Минздравом,  держава   создает медицинскую службу — вы лечитесь в больницах. Товары плохи, дороги небезопасны, дома неудобны, больницы   отсталы, но других нет.
Наше спасение в наших руках. Примерно так сформулировал ситуацию П. Шелищ, социолог, кандидат философских наук, член секции потребительских инициатив клуба «Перестройка». В первые, очень нервные дни августа секция начинала общественную кампанию за свободную подписку на все газеты и журналы. Шелищ и его товарищи предлагали программу по ликвидации бумажно-полиграфического кризиса в стране. Необходимо, полагали они, «задействовать резервы эффективного хозяйствования в целлюлозно-бумажной и полиграфической отраслях». Короче говоря, необходимо «кардинально изменить отношение государства к материальной базе издательского дела».
Необходимо, кто спорит... «Надо». «Обязаны». «Должны...» Знакомые слова. Слова команд, приказов, директив. А миром правят не директивы. Миром правят интересы. Ну, и в чьих же интересах, например, «задействовать резервы эффективного хозяйствования» или «пересмотреть издательские планы»?
В интересах подписчиков, ответил Шелищ. Шире и точнее — в интересах потребителей. Потребитель не ругательство. Потребители — это все мы. Избиратели, граждане. Те, кто платит налоги на содержание министерского аппарата, который не в состоянии обеспечить страну нужным количеством газет и журналов. Правительственные постановления — инициатива сверху — не смогли расшевелить должностных лиц. Очевидно, нужна еще и инициатива снизу, которая бы заставила людей либо работать, либо уйти.
Каким путем?.. Путем постоянного давления на аппарат. Он, понятно, сопротивляется нажиму снизу, обвиняя общественность в некомпетентности, в непонимании «большой политики». Но в таком случае и давление избирателей на законодательные органы и исполнительные инстанции становится совершенно понятным,  нормальным, необходимым. Все дело в формах. Жалобы и заявления граждан, требования справедливости, выискивание привилегий, хождение по начальству — индивидуальные формы давления. Толку от них, все знают, крайне мало. Поэтому надо сплотиться, выступить сообща, сплоченной «массой потребителей».
Что выйдет из этой затеи, Петр Шелищ не знал. Знал только: не начни сейчас, история через год повторится. И что конкретно делать в ходе кампании, тоже не знал. Собрать подписи под обращением? Направить петицию в Верховный Совет?.. Конструктивная часть программы явно хромала. Это Шелищ понимал: «Движение за эмансипацию потребителя еще вчера было невероятно как идея. В практическом плане оно невероятно еще и сегодня, хотя забор отодвигается с каждым днем».
Идей движение общественных инициатив продуцирует в избытке, но голых идей для давления на аппарат недостаточно. Идеи надо одевать в броню, подкреплять юридически, организационно, методически. И для этого, оказывается, есть возможности.
Движение в защиту прав потребителя для нас ново и непривычно, а за рубежом оно возникло в 1936 году  и существует сегодня в 120  странах мира. В 1960 году создан международный союз, куда вошли 50 национальных ассоциаций. Организационные формы, методы работы, принципы правовой и финансовой деятельности — все опробовано, все известно, все доступно для изучения и заимствования.
Далее. Движение зарождается не только в Ленинграде. Уже действует заочный клуб покупателей, созданный с участием «Недели», «Социалистической индустрии» и ВЦСПС. В рабочую группу при последнем стекается информация — ее надо разумно использовать. С группой сотрудничают редкие пока у нас специалисты в этой области — их полезно привлечь. Опубликован проект основных направлений деятельности клубов покупателей — его логично взять за основу.
Наконец, было бы ошибкой рассматривать движение как оппозиционное. На самом деле, отстаивая права граждан, мы в конечном счете укрепляем государство. Недаром в обществе давно существуют структуры, защищающие интересы трудящихся — те же профсоюзы, например, сложившаяся система с опытом работы в массах, с немалыми организационными и финансовыми ресурсами. Значит, возможен союз самодеятельной и официальной организаций. И не только возможен, но попросту необходим. В смысле защиты интересов граждан цели движения и профсоюзов нисколько не противоречат друг другу.
Здесь-то и кроются предпосылки практического решения. «Перестройка» обратилась в облсовпроф — и тот взял на себя роль одного из учредителей потребительского клуба. «Перестройка» вышла на московских специалистов — и в Ленинград приехали руководитель рабочей группы ВЦСПС Анатолий Георгиевич Каннабих, ведущий научный сотрудник Научно-исследовательского института конъюнктуры и спроса Леонид Арнольдович Бочин и кандидат юридических наук Нина Юрьевна Беляева из Института государства и права АН СССР.
День накануне собрания консультанты, учредители и инициаторы провели в долгих и нелегких дебатах. Уточнялся проект устава клуба, намечались основные направления работы. Выявились разногласия. Их наглядно показала дискуссия.
Строить работу по образу и подобию зарубежных союзов, не подменяя и не дублируя государственные органы, советовал Л. Бочин. Включиться в  серьезную борьбу против неоправданного повышения цен, способствовать осуществлению экономической реформы, - отвергал умеренность член «Перестройки» П. Филиппов. Его товарищ по клубу В. Рамм шел дальше: бороться против монополии производителя, то есть против административной системы. И против ведомственного «нормотворчества»,— дополняла юрист Е. Николаева. А профессор В. Бреслер не отрывался от грешной земли, предлагая сосредоточиться на контроле за качеством жизненно необходимых продуктов, состоянием природы, медицинскими   услугами.
Позицию главного учредителя изложил мне незадолго до собрания Владимир Васильевич Дятлов, заведующий жилищно-бытовым отделом облсовпрофа: не стоит хвататься сразу за все, двух-трех, а может, и одного направления на первых порах достаточно. Почему бы, скажем, не «привязать» клуб к определенному магазину, чтобы постепенно привести его в божеский вид?
Облсовпроф обязался финансировать  деятельность клуба. В разумных, по выражению Дятлова, пределах. А тот, кто платит, тот и заказывает музыку. Правда, подозревать руководителей профсоюзов в намерении приручить потребительское движение, направить его в гладкое безопасное русло пока оснований нет. Тревожит иное: мелкотемье. Дело ли клуба воевать с продавцами? Показательно, что другие учредители, судя по их высказываниям на собрании, стоят на более радикальных позициях. Так, Ленинградское отделение Союза дизайнеров СССР готово участвовать  в независимой экспертизе товаров, а Ленинградское отделение Союза научно-инженерных обществ  располагает для этого и технической базой, и специалистами. Институт социально-экономических проблем берется помочь в подготовке доклада «Качество жизни ленинградцев». Это вам не дрязги на магазинном уровне.
Словом, потребительскому движению предстоит, не отклоняясь ни вправо, ни влево, не зарываясь в землю и не воспаряя в бесплодные выси, пройти по лезвию ножа. И первые шаги должны быть быстрыми и правильными, иначе не завоевать доверия людей, не доказать, что клуб — не милая игра в демократию, а настоящее дело. Они намечены: акции «Овощи» (их загрязненность химикатами чрезвычайно беспокоит горожан), «Школьная столовая» (персонал многих безбожно ворует), упомянутый доклад о качестве жизни, судебные процессы. Теперь обращение в суд от имени сплоченной массы потребителей — не утопия. Клуб, имеющий устав, учредителей и расчетный счет в банке, регистрируется в исполкоме и обретает юридический статус.
Отдадим учредителям должное. Если б не их авторитет, клуб бы не состоялся, потому что к моменту голосования в зале осталось не более полусотни энтузиастов. Полсотни человек на пять миллионов ленинградцев. Эх, эта давняя наша привычка уповать на государство, на некое безликое, но мудрое начальство! Неужто не надоело надеяться и ждать, ждать и надеяться?
И все-таки дело сдвинулось. «Забор отодвигается»,— говорил Петр Борисо-ич Шелищ в начале августа. К 20 сентября забор ухнул. Вернее, его свалили сообща. Клуб начинает практическую работу.
1988

ГОДЫ  СКВОЗЬ  ФАКТЫ

Стоит ли удивляться, тем более умиляться тому, что интерес к отечественной истории растет не по дням, а по часам? Уважение к минувшему — вот черта, отличающая образованность от дикости, писал Пушкин. Мы, люди двадцатого века, не более дики, чем люди девятнадцатого. Полезнее задуматься, почему интерес естественный для образованного общества и обычно ровный, незаметный у нас приобрел взрывной характер?
Причина проста — давний и постоянный информационный голод. В последнее время он утоляется. Но чем? В основном сведениями, которые можно назвать вторичными. Гражданину преподносятся определенные версии прошедшего. Уже переработанная информация. А ведь становление исторического сознания требует труда собственных ума и сердца. Для этого нужна иная пища — грубая и сочная: факты в их первозданной наготе и неприглаженной угловатости.

Факт и есть первичная историческая информация. Факт сам по себе бывает настолько красив, что им — маленьким шедевром жизни — впору любоваться, настолько глубок, что в нем немудрено утонуть, словно в омуте, и настолько значителен, что способен упорядочить соседние, как проводник с током выстраивает в узор железную пыль.
Примеры? Сколько угодно. Среди расходных статей семейного бюджета питерских рабочих-металлистов в 1908 году зарегистрирована статья «помощь товарищам». Ее доля невелика — всего 0,8 процента, но это несомненная статья бюджета, нашедшая отражение в статистике. Взвесьте этот факт на весах своей совести, читатель. Примите к сведению следующий: в 1922 году в Петрограде было 6  университетов... Задумайтесь над содержанием  потребительской корзины 1913 года. Из продуктов в ней лежали пуд ржаной и полпуда пшеничной муки, пуд картофеля, 3 килограмма пшена, 3,6 килограмма квашеной капусты, 1,8 килограмма свёклы, 400 граммов репчатого лука, 2,3 килограмма мяса, 12 бутылок молока, в яиц, масла топленого и растительного — по 400 граммов, столько же сельди и по 800 граммов сахара и соли. Из предметов первой необходимости: сапоги простые, черные, ситец, полотно и сукно гражданское, керосин, простое мыло, табак и спички. По рыночным ценам Москвы и Петрограда набор продуктов стоил 7 рублей 57 копеек, набор предметов потребления — 10 рублей. 1 декабря 1921 года вся потребительская корзина стоила миллион 173,4 тысячи рублей, то есть жизнь вздорожала в 160.174 раза, причем соотношение перевернулось: продуктовая половина корзинки стала втрое тяжелее потребительской. Это соотношение, хотя и не в такой пропорции, удерживается до сих пор: наши расходы на продовольствие больше, чем на все остальное, вместе взятое.
Первозданный факт хорош еще тем, что изначально правдив. Он позволяет делать честные сравнения. А цепочки, гирлянды фактов позволяют отслеживать общественные тенденции, их зарождение, развитие, упадок или продолжение в настоящем.
Собственно, я говорю о пользе статистики для изучения и осмысления истории. О том, что статистические сборники и справочники являются великолепным, незаменимым источником исторической информации.
Передо мной один сборник и три справочника. Сборник по Петрограду и Петроградской губернии подготовлен в 1922 году Петроградским губернским отделом статистики ЦСУ РСФСР. Справочники по Ленинграду и области составлены в 1930, 1932 и 1936 годах соответственно экономико-статистическим сектором Ленинградского облплана, Ленинградским управлением народнохозяйственного учета и городской плановой комиссией. Выбор именно этих источников не случаен. Сборник 1922 года характеризует момент перехода к новой экономической политике, справочники 30-го, 32-го и 36-го годов проливают свет на время «великого перелома» — отказа от нэпа, время окончания коллективизации и время утверждения сталинизма как системы.
Сборник — капитальный  труд, От него веет какой-то утерянной неподкупностью и добросовестностью. Он выполнен в традициях российской земской статистики, которую так высоко ценил В. И. Ленин. Он охватывает не только первые послереволюционные годы, но дает основательное представление о дореволюционной жизни Петрограда. А вот справочники могут уместиться в карманчике рубашки, информация в них смята, свалена в кучу. Что ж, неудивительно. Во второй половине 20-х годов в статистике обнаружились серьезные искажения. В 1930—1931 годах они стали особенно бессовестными, так как ЦСУ СССР в 1929 году ликвидируется. В конце 31-го создается Центральное управление народнохозяйственного учета, качество информации улучшается, но в 35-м ЦУНХУ обезглавливают... Сборник   1922   года вне подозрений,   а   вот насколько можно доверять справочникам 30-го, 32-го и 36-го годов?.. Однако других нет. Да и как ни коверкай факты, как ни угождай власть имущим, знак исторического вектора с минуса на плюс не изменишь.
Попробуем определить, куда направлены некоторые векторы советской истории. Возьмем, допустим, городское самоуправление. Предельно ясно, что без него — властного и крепкого — не обеспечить граждан человеческим жильем, не привести в цивилизованный вид транспорт, здравоохранение, просвещение. А крепость самоуправления прямо зависит от богатства власти. Крепка она или нет, показывает бюджет: доходы, расходы и их соотношение.
Вот бюджет самоуправления Петрограда за 1913 год. Основной   доход — 60   процентов — приносили    городские   предприятия.   Сбор с недвижимости давал 16 процентов средств. Далее в порядке убывания  идут сборы с торговли и промыслов, доходы от городского имущества, пошлины,  пособия  городу и даже сбор с лошадей и собак... На что же тратились  эти деньги? Вложения в городские предприятия составили  27,3 процента, медицинская,  ветеринарная и санитарная части поглотили 17,3 процента средств,   народное образование — 9,4, благоустройство — 8,5, общественное призрение — 4,1.   Любопытно, что бюджет  дефицитен.  На нуждах столицы не экономили.
Несколько по-иному выглядит бюджет Ленинграда 1928 — 1929 годов. Основная  статья дохода — около 35 процентов — отчисления от коммунальных предприятий. Отчисления от госналогов — около 15 процентов. Взнос промышленности, торговли, местных налогов и сборов несравним с дореволюционным. Главная статья расходов — вложения в коммунальные предприятия, коммунальное хозяйство, народное образование и здравоохранение. На развитие последнего перечислено примерно 10 процентов средств. Чуть меньше составили отчисления в таинственные «спецфонды», а также непроясненные «особые расходы». По этим двум статьям — перерасход. По остальным, кроме здравоохранения,— экономия.
Среди расходных статей ленинградского бюджета за 1931 год «спецфонды» и «особые расходы» не значатся. Бюджет любопытен другим. Во-первых, о доходах Советов никаких сведений нет. Во-вторых, из общей суммы расходов в 322,5  миллиона рублей 92,9 миллиона приходится на изъятия и 4,5 миллиона на дополнительные изъятия в госбюджет. Одновременно централизованные капитальные вложения в бюджет города поднимаются почти до 77 миллионов рублей. Вложено на 20 миллионов меньше, чем выкачено. Куда они делись? Перераспределены Москвой.
Это поворотный момент. Городское самоуправление, но сути, кончается. Заботы о ленинградцах (и о жителях всех городов, городков, поселков, сел, деревень необъятной страны) берут на себя центральные органы. Там определяют, сколько, чего и когда понадобится ленинградцам, абаканцам и обитателям населенного пункта Яя. К чему привело отстранение Советов от реальной власти и узурпация ее бюрократией, обнаружить нетрудно — достаточно взглянуть в окно. В Ленинграде,  например, к тому, что пятимиллионный город по обеспеченности больницами занимает одно из последних мест в РСФСР. К жилищному кризису.
Насколько глубоки корни остаточного принципа, как далеки истоки негласно узаконенного отношения к социальной сфере как к чему-то пятиразрядному и десятистепенному, статистика показывает превосходно.
В 1910 году на жителя Петрограда приходилось 14,5 квадратных метра жилья. На ленинградца в 1923 году — 11,5 «квадрата». Средняя обеспеченность жильем снижалась год от года, придя в 1935 году к цифре 5,8, а ведь за десять лет, с 1925 по 1935 год, отстроено 18 новых жилмассивов, куда вселилось 85.388 человек. К услугам новоселов оказалось 15 детских садов и столько же яслей, 2 бани, 17 прачечных, 7 парикмахерских, 3 сберкассы, 21 продуктовый магазин, 2 столовые.
Взглянуть на сеть общественного питания особенно поучительно. Столовые, буфеты, чайные, закусочные существенно уступают в количестве так называемым распределителям. В 1932 году столовых в городе 593, а распределителей вдвое больше: фабрично-заводских, военных, вузовских, для учреждений, для одиночек и, конечно же, специальных. Это закрытые заведения. Общественное питание отнюдь не общедоступно: из 1.946 точек 1.826 — закрытых, 61 — полузакрытых, а со свободным, для любого желающего, доступом — лишь 69. И по сравнению с предыдущим, 31-м годом число закрытых  заведений выросло вполовину, полузакрытых — в полтора раза, открытых же, наоборот, снизилось на 60 процентов.
Чем это объяснить? Страшным голодом после коллективизации, необходимостью  сурового нормирования и сурового контроля за потреблением продовольствия? Разумеется. Но, думаю, есть и иная причина. Привязывая человека к «кормушке» строго определенного сорта, выстраивали иерархию: всякий сверчок знай свой шесток. Общество расслаивалось не по имущественному признаку, а по возможности получать те или иные блага в зависимости от принадлежности к слою, группе, коллективу, организации и независимо от количества и качества труда. Социальная сфера жестко регламентировалась, превращалась в один большой «распределитель» на заднем дворе государства.
Служить здесь и непрестижно, и неденежно. Вот данные   о   среднемесячной зарплате ленинградских служащих в 1928—1929 годах. Самые малообеспеченные — работники учреждений социального обеспечения. На предпоследнем месте представители здравоохранения. Чуть лучше платили на предприятиях общественного  питания. Учителя — на 11 месте, преподаватели вузов—на 10-м. В 1935 году на последнее место перемещаются общепитовцы, на предпоследнее — работники коммунального хозяйства, на третье от конца — транспорта, связи и торговли. Не здесь ли начало развала городского хозяйства? Не здесь ли и корни мафии?..
Итак, социальная сфера в загоне. А кто на коне? В 1928—1929 годах наиболее обеспечены ленинградские служащие сферы управления. Средняя месячная зарплата государственного чиновника примерно в 2,5 раза больше, чем работника собеса. В 1935 году управленцам из «административно-советских учреждений» (так в справочнике) принадлежит абсолютное первенство — 340 рублей в месяц. В промышленности зарабатывают 229 рублей, в строительстве — 201 рубль, в промкооперации — 293 рубля.
Статистика позволяет проследить процесс роста и укрепления советской бюрократии, как бы ни старались его затемнить. А затемнить старались. Много ли проку в информации типа «численность рабочих и служащих», «Фонд зарплаты рабочих   и служащих»? А именно такие сведения преподносятся в справочниках 30-го, 32-го, 36-го годов. И все же его величество факт пробивает себе дорогу.
Сборник 1922 года бесстрастно сообщает, что в день переписи населения 28 августа 1920 года на 1.370 «промышленных заведениях» Петрограда было занято 91.957. рабочих и 17.194 служащих. В том же году было зарегистрировано чуть более 23 тысяч безработных и принудительно привлеченных к труду служащих. В то же время спрос на них превышал предложение — 100 записавшимся предлагали 127 мест. Еще  больший выбор был к услугам металлистов, железнодорожников, швейников, поваров, строителей  - в этих последних повсюду особенно  нуждались.
Спустя 9 лет безработные строители стояли на учете в Ленинградской бирже труда наряду с квалифицированными и полуквалифицированными рабочими промышленности, транспортниками, связистами. Служащие в списках биржи не значились — их всасывал разбухающий аппарат.
Еще через год в Ленинграде было 450,1 тысячи рабочих и 214,6 тысячи служащих. Вместе с младшим обслуживающим персоналом они составляли 40 процентов всех занятых. Именно при конторах разного типа и возникает множество закрытых распределителей... Там, где главенствует остаточный принцип, обязательно размножается бюрократия, паразитирующая на дефиците и скудости; там, где торжествует бюрократия, остаточный принцип оберегается и воспроизводится.
Какая сила способна противостоять бюрократии? Ответ однозначен: демократия и только демократия. Или - при падении роли Советов - какие-то устойчивые демократические элементы, вроде кооперации.
Она, как известно, существовала в формах потребительской и промысловой. В начале 1922 года в Петрограде было 325 объединений потребительской кооперации, из них 64 — фабрично-заводских, 135 — служащих, 54 — учащихся. В дальнейшем число кооперативов росло. Их розничный товарооборот составил в 1928 году 528,5 миллиона рублей при обороте государственной торговли в 161,3 миллиона и частной — в 163,8 миллиона. В объединениях состояло 879,1 тысячи пайщиков, товары отпускались в 2.120 точках. В 32-м кооперация по-прежнему   уверенно обгоняет   rocторговлю (1.7.48 миллионов против 1.307,7), частная прикрыта. Через два года государственный сектор по товарообороту подтягивается к кооперативному, а последний выходит почти на 2 миллиарда рублей. Дальше — резкий спад. В 1935 году оборот потребкооперации только 88, 1 миллиона. В конце года она ликвидируется.
Это было нечто качественно иное, чем нынешнее выпечение пирожков и шашлыков, которое выдает себя за настоящее кооперативное движение (и, увы, зачастую так воспринимается), но по сути является мелким частным предпринимательством, лавочничеством. Тогдашние кооператоры не рвались к наживе, хотя, надо полагать, работали себе не в убыток. Лавочники—те, понятно, обогащались. В 1929 году килограмм ржаного хлеба стоил в ленинградском кооперативе 12 копеек, у частника — 57, говядины — 15 и 26,3 копейки соответственно; литр молока — 95 копеек и 2 рубля 23 копейки. (Для представления об уровне жизни надо, конечно, знать, что рабочие получали в среднем 100 червонных рублей в месяц, или, скажем, то, что на спиртные напитки тратилось ежемесячно 5 рублей, а на культурно-просветительные цели — 3 рубля 73 копенки, наконец, то, что в частной торговле приобреталось 12,4 процента всех товаров).
Стали бы потребительские объединения одной из главных опор строя цивилизованных кооператоров, навсегда останется неизвестным. Как, впрочем, и промысловые товарищества или артели, широко развернувшиеся с переходом к нэпу. Каких только кооперативов не появилось тогда в Петрограде! По производству машин, аппаратов, инструментов. Химических, кожевенных, меховых. Парикмахерских и сапожно-обувных. Художественных и научно-прикладной промышленности. Строительных — очень многочисленных. Полиграфических и издательских — уже в 22-м их насчитывалось полсотни. Транспортных. Агентурно-посреднических. По «сбыту труда работников физического труда» и, соответственно, «работников интеллигентного труда...».
Видимо, хорошему социализму без кооперации все-таки не обойтись. Традиция не умерла. Раздавленное, запрещенное движение возрождается. К началу этого года в Ленинграде зарегистрировалось 578 кооперативов, к 1 августа — около полутора тысяч, сейчас их число подтягивается к трем тысячам.
Но не менее, а точнее, гораздо более живучими оказались традиции сверхцентрализации, пренебрежения к социальной сфере. Атаки на административную систему столь неудачны потому, что ее корни в отечественной истории мощны и разветвленны, что бюрократия давно проникла во все поры общества.
Что и говорить, у нас не самое безоблачное прошлое. Вдумываясь в факты, куда чаще, чем хотелось бы, испытываешь смятение, стыд и боль. Труд ума и сердца подчас невыносимо тяжел. Ложь, кровь, разгром культуры, миллионы замученных во имя «идеалов» — неужто в наследство нам досталось такое?.. Но давайте вновь послушаем Пушкина. «Что же касается нашей исторической ничтожности,— писал он Чаадаеву,— то я решительно не могу с вами согласиться... И (положа руку на сердце) разве не находите вы чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка?.. Я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человека с предрассудками— я оскорблен,— но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков такой, какой нам бог ее дал».
1988

ЕСЛИ   КРЕПОСТИ   НЕ   СДАЮТСЯ

Придумать велосипед нельзя. Из идеи двигателя внутреннего сгорания выжато все возможное.  Но иногда случаются прорывы  в  невозможное.

Ленинградцы" Г. Левкин и Ю. Карпенко изобрели систему питания обычного карбюраторного мотора смесью бензина и газа, что подтверждено авторским свидетельством.
Бензогазовый двигатель успешно прошел ходовые испытания. Он оказался экологически чище и экономичнее бензинового. Он повышает безопасность езды. Есть у него и другие достоинства.
По характеру изобретения история Карпенко и Левкина, двенадцать раз описанная ленинградскими и трижды помянутая центральными газетами, необычна. А во всем остальном она, увы, банальна. За ней — безуспешные попытки внедрения при очевидной полезности изобретения. Изобретатели затронули непреоборимый ведомственный интерес, и все пошло по примитивной схеме. И отрицательный отзыв НАМИ — ведь здесь создают собственную систему, и не бензогазовую, а чисто газовую, и негативное суждение Минавто-прома, опирающегося на подсказку «придворного» института, и совпадающее с министерским заключение Госплана СССР, и отказ «АвтоВАЗа» от наметившегося поначалу сотрудничества — все было заранее предопределено.
А ведь если подумать, изобретение ленинградцев ничем не грозило Мииавтопрому и его подразделениям. По нашим дорогам должен бегать миллион машин на газе — так поставлена задача. Однако только ли новых? А как быть с массой старых «Жигулей», выхлопы которых особенно ядовиты? Их логично переоборудовать. Хотя бы по способу Карпенко и Левкина. Значит, изобретатели могущественному ведомству не конкуренты. Они возделывают свое поле. Оно не столько Мииавтопрому принадлежит, сколько Минавторансу РСФСР. Но нет, сработал рефлекс монополиста...
Опытный изобретатель, прошедший огни и воды, привычно бегает по кругу — только годы свистят — и не перестает надеяться на медные трубы. И перед Левкиным с Карпенко забрезжил свет. Ведь вполне возможно региональное решение проблемы! Ведь местные-то власти могут не оглядываться на Минавтопром! Ведь их-то изобретение должно заинтересовать в  первую голову! Разве не их забота — чистота ленинградского воздуха? Загрязняющие выбросы транспортных средств в Ленинграде в пять раз превышают выбросы тепловых электростанций, в три — предприятий. 100 тысяч старых «Жигулей» отравляют атмосферу. Так почему бы не перевести их на бензогазовую   смесь?
Левкин и Карпенко готовят и подают в Ленгорисполком предложение. И ждут ответа. Ждут ответа...
…Скажите, отчего это изобретатели со всех городов и весей стекаются в Москву? Да оттого, что мечтают уйти от своего родного, домашнего бюрократа. И попадают к столичному. И несолоно хлебавши катят восвояси — в объятия того, кого хотели перехитрить. Не перехитришь... Он, словно Господь Бог, всеведущ, вездесущ, всемогущ.
Нестоличному изобретателю туго вдвойне. Его сжигают с двух концов. Он испытывает на себе все бюрократические приемы — и московские, и провинциальные.
Центральный бюрократ — столп, оплот, краеугольный камень — на определенный, хоть и украшенный виньетками отказ все-таки способен. Отдадим ему за это должное. Бюрократ местный поступить столь грубо и примитивно себе не позволит. Вот, например, ленинградский. Какая утонченная чиновничья культура! Он вежлив и обходителен. Он принимает ваши беды близко к сердцу. Он обещает, называет точный срок. Срок проходит, вы звоните или отправляетесь на прием. Вы отрепетировали обличительную речь, заготовили убийственные аргументы. Но развернуться вам не дадут. «Да неужели?! — изумится хозяин кабинета,— Не сделали? Ай-ай-ай...» Повернется к селектору, внушительно скажет кому-то неведомому: «Обещания надо выполнять!» И назначит новый срок, и вы почувствуете себя продырявленным шариком, из которого улетучиваются сокрушительные доводы. Вы благодарите и уходите. С тем чтобы вскоре прийти снова.
Карпенко и Лсвкин по кабинетам уже не ходят. Поняли: бессмысленно. Некому доказывать.  Не с кем спорить. В; Москве противники у них явные и серьезные. А в Ленинграде таковых вроде бы и нет. Сторонники есть. Например, члены Общества, охраны природы при Главной геофизической обсерватории им. А. И. Воейкова. Они тоже дали, предложение — в горком партии. И тоже ждут ответа. Ждут ответа...
Да, противник «фигуры не имеет». Кто тормозит ваше дело? Этот озабоченный государственными задачами человек?! Он искренне хотел помочь, но по объективным причинам не смог. И этот хотел. И тот не смог... Нерасторопные, необязательные, неумелые, невежественные по отдельности, вместе они сливаются в обезличенную силу, и в местах их скопления вырастают бюрократические цитадели.
Средневековые крепости отстояли одна от другой на расстоянии однодневного перехода пешего войска, что давало их гарнизонам возможность перерезать коммуникации врага, если бы он осмелился вторгнуться вглубь. Но столь безрассудных смельчаков не находилось. Когда крепости не сдавались, их осаждали,   брали   штурмом.
Сегодня сеть твердынь бюрократии куда гуще.  По средневековым понятиям обходить их теперь еще опаснее— в спину ударят мгновенно. Значит, осаждать? Слишком долго. Штурмовать? Для этого пока слишком немногочисленны и разрозненны силы. Пока крепости оставляют в тылу.
Не все так грустно: систему Левкина и Карпенко, наперекор уничижительным отзывам, вопреки замалчиванию, внедряют. Слух о ней разнесся по всей стране. Первыми, конечно, откликнулись, начали переоборудовать свои «Жигули» мобильные и свободные частники. Они видят— выгодно, удобно, а на высокоумные доводы НАМИ, запреты Минавтопрома, позицию Госплана им, извините, плевать. Как аукнется, так и откликнется. Просто граждане платят ведомствам той же монетой.
На бензогазовую систему - вполне современный, ходовой массовый товар — появляется закономерный спрос. И он вызывает здоровый ответ. Готов освоить ее выпуск Воронежский  завод радиодеталей. Проявляет интерес ленинградский  завод «Русский дизель». Пишут из Мелитополя, из Тбилиси.
На Мелитопольском моторном заводе, где разрабатывают двигатель для новой модели «Запорожца», ленинградское изобретение может прийтись ко двору. Так ли это, покажут испытания. И их проведут. Здесь работают грамотно, объективно, как не умеют, не хотят и вряд ли смогут в НАМИ.
А в страдающем от загазованности Тбилиси ухватились именно за возможность переоборудования  действующего парка машин. Минавтотранс, тем более Совмин Грузии, вправе решить вопрос самостоятельно. Кланяться ведомственным монополистам тбилисцы не обязаны. Так же не обязаны, кстати, делать это жители любого российского города.
Оказывается, дело может двигаться без Госплана, НАМИ, министерства? Оказывается, бюрократ не всемогущ, вездесущ, всеведущ? Оказывается, гигантский механизм, предназначенный «тащить и не пущать», частями проржавел и сбоит?
Это обнадеживает. Ну, а крепости все равно не сдаются. Их пока приходится обходить.
1988


КОГДА ПРАВ ПОТРЕБИТЕЛЬ

Ни одно предприятие на земном шаре не выпускает столько мощных колесных тракторов, как Ленинградское объединение «Кировский завод». Быть лидером в мировом масштабе, бессменным флагманом отечественного машиностроения почетно. И опасно. Обычная болезнь таких гигантов — монополизм. Ее симптомы, течение, последствия хорошо известны. Диктат производителя ругают сегодня на все лады. Но кто? Потребители. А как смотрят на монополию сами монополисты? С этого и началась наша беседа с генеральным конструктором объединения Н. ПОПОВЫМ.

— Мы сами от него страдаем,— сказал Николай Сергеевич.— Вся территория заставлена тракторами — обратили внимание? Они сошли с конвейера неукомплектованными — сорвал поставки Елецкий завод тракторных гидроагрегатов. Мы к нему жестко привязаны, другого пока просто нет.
Так что, чем грозит наш монополизм и потребителям, и нам самим, понимаем. Еще десять лет назад предлагали организовать производство. «К-701» на Павлодарском тракторном заводе. Павлодарский трактор неизбежно отличался бы от ленинградского — другие условия, отчасти другие поставщики, другие кадры. Возникло бы соревнование конструкторов, конкуренция моделей, Не получилось... Сейчас на пятки наступает Харьковский тракторный, заставляет оглядываться. Но до серьезной конкуренции пока далеко
— А что если на нашем внутреннем рынке появятся лучшие зарубежные модели?
— «Джон Дир», «Кейс», «Катерпиллер»? По 120 тысяч долларов, когда новый «Кировец» стоит 23 тысячи рублей? А запчасти, а сервис? Нереально. Теоретически идея здравая, практически — неосуществимая. Вы скажете — ваша газета об этом писала,— что на внутреннем рынке США 70 процентов американских товаров и услуг сталкивается с конкуренцией иностранных товаров и услуг. Но в США иная экономика.
— Значит, ситуация такова: вы понимаете — монополизм опасен, однако вашему монополизму ничто не угрожает. В этом году собираетесь увеличить производство. А надо ли столько тяжелых «Кировцев» сельскому хозяйству страны? Во-первых, тракторов и комбайнов мы и так выпускаем больше любой страны в мире, а по сравнению с США—в два раза...
-Говорят и про 6—7 раз. Мне давно хотелось высказаться по этому вопросу. Да, производим много, но требуется еще больше. Наше сельское хозяйство располагает 227 миллионами гектаров пахотной земли и имеет парк тракторов в 2,8 миллиона штук. Америка имеет около 190 миллионов гектаров пахотных угодий и 4,8 миллиона тракторов — более разнообразных и специализированных, а кроме того, множество автомобилей и машин специального  назначения. Трактора там работают весной и осенью всего по 300— 400 часов, поэтому служат по 15 лет. Мы же гоняем трактора круглый год, и не только по полям. При нашем-то бездорожье, да в распутицу это единственное средство передвижения. Ресурс наших тракторов не ниже американских, но вырабатывается он гораздо раньше.
И вторая причина. В народном хозяйстве сейчас используется более 220 тысяч «Кировцев», а в сельском хозяйстве— только 160 тысяч. Почему? Нет хорошего промышленного трактора. Наши машины покупают и переоборудуют под свои нужды дорожники, строители, лесозаготовители, транспортники... Поэтому будем делать на базе «К-701М» промышленные трактора, особенно для дорожного строительства — погрузчики, бульдозеры, скреперы. В этом году выпустим первую партию.
— Я все-таки скажу «во-вторых», Николай Сергеевич. Можно ли вообще пускать «Кировец» на поля? Трактор слишком тяжел, превращает почву в пыль, давит все живое и мертвое, с экологической точки зрения он совершенно неприемлем —такие соображения не однажды приводились в печати.
- По ГОСТу и ОСТам допустимое давление на почву равно 1,1 килограмма на квадратный сантиметр. «К-701» утрамбовывает землю несколько сильнее, у «К-70ХМ» давление снижено до 0,9—1,0 килограмма, что, кстати, укладывается в международные стандарты. Если же на рыхлых и увлажненных грунтах устанавливать сдвоенные колеса — а это конструкцией предусматривается,— давление упадет до 0,8 килограмма на квадратный сантиметр. 25-летние наблюдения, которые мы вели совместно с рядом сельхозинститутов, показывают, что урожайность на площади следа и вне следа практически одинакова.
Трактористка Н. Геллерт рассказывала, что в Австрии используют легкие полиуретановые колеса низкого давления на почву. Почему бы и нам не применять такие? Но полиуретана в стране нет, его покупают на валюту, он очень дорог. Поэтому нужно искать другие подходы.
Вот раздаются требования запретить колесные тракторы к заменитъ их гусеничными. Сопоставим с мировым опытом. У нас а тракторном парке половина колесных, половина гусеничных машин, в основных капиталистических странах колесных 95—97 процентов. Отчего бы это?.. Гусеничный трактор тихоходен. Портит дороги. Все прицепные орудия, как правило, на колесном ходу. Что касается удельного давления на грунт, оно в среднем меньше, чем у колесного. Подчеркиваю — в среднем! Потому что под катком, перекатывающимся  по  гусенице,  оно вдвое выше и не вписывается ни в какие стандарты.
-Все это звучит убедительно. Но что вы, в сущности, доказали? То, что производитель всегда прав. Так нам, согласитесь, никогда не видать ни свободного рынка сельхозтехники, ни зависящего от него рынка сельхозпродукции. На сцену не сегодня-завтра выйдет новый массовый потребитель — арендатор. Если ваш «Кировец» его не устроит? Если ему понадобится другая машина?
— Ну, пока-то устраивает. У нас заявок на 27 тысяч тракторов в год ... Да и всегда ли прав потребитель? В последнее время он как бы размылся. Работа непосредственно с хозяйствами нереальна. Встречались мы со ставропольским председателем колхоза. У него есть мысли, предложения, требования. Но это же капля в море! Нужен кто-то, кто представлял бы интересы массового потребителя, предъявлял, бы от его имени претензии, капризничал бы, если угодно. Госагропром?.. Это неактивный заказчик, он равнодушно берет, что дают. Другое дело канадцы. Говорят: дайте разнообразие. Вариантов пять внешнего вида, оформления кабины. Потому что один фермер любит, допустим, в полоску, а другой — в клетку. И даем. Активный потребитель — тот прав, тот заставляет производителя пошевеливаться.
-—Заморский — конечно. У него ведь есть выбор — не «Кировец», так, на худой конец, «Джон Дир».
- А мы   с   последним, между прочим, неплохо конкурируем. Канадский рынок ежегодно съедает примерно 100 тракторов подобного класса, мы в этом году поставим 18. За рубежом сейчас работают более 10 тысяч «Кировцев», в развитых капстранах более тысячи. Ожидаем увеличения экспорта в Австралию, страны Африки, Южной Америки! Вообще же мы за экспортом не гнались, не было вкуса. Теперь, когда можно распоряжаться валютой, вкус появляется. «К-701» уже неконкурентоспособен, хотя стоил 76 тысяч долларов при средней цене тракторов такого типа около 100 тысяч. «К-701М» вполне конкурентоспособен. Цена?.. Простите, коммерческая   тайна.
— Он в чем-то уступает лучшим зарубежным образцам?
— Прежде всего — в комфорте. В кабинах нынче ставят и стереофонические магнитофоны, и радиотелефоны, и эффективные конди- пионеры, и холодильники, и подогреватели напитков... У нас этого нет. Правда, канадцы говорят: ничего не надо, предусмотрите только место, если захотим — поставим свое.
-  Ну, а советский .механизатор, что же, не заслужил таких удобств?
— Они недешево стоят. Нельзя оснащать трактор магнитофонами или радиотелефонами без договоренности с потребителем. По соглашению с богатым хозяином — пожалуйста. Нам не хотелось бы компрометировать «К-70Ш» непомерной ценой.
Вздуть дену при монополии — естественное дело, и на нас, не скрою, давили. Но мы отбились — вот вам штрих к портрету монополиста. Новая модель на 2,5 тысячи дороже прежней, но ведь производительность ее больше на 15 процентов, расход топлива  на столько же меньше, масла — вполовину, значительно снижены шум и вибрация, повышена плавность хода. Именно за счет этого обеспечивается конкурентоспособность на мировом рынке.
И, раз уж зацепились за него, почувствовали вкус к экспорту, нужно думать не столько о том, где уступает конкретная машина, сколько о том, где проигрываем в целом. Например, в сроках разработки и освоения. Канадцы нас поразили: в апреле прошлого года купили «К-701», а в июне привезли продавать готовую установку на его базе. Три месяца —- фантастика!.. Мы же потратили на «К-701М» шесть лет.
Думаю, можно сократить сроки вдвое. До трех лет. До трех месяцев нереально. Канадский конструктор не собирает десятки виз, не мучается с ГОСТами, ОСТами, нормалями, не ездит в отраслевые институты. У канадца компьютер, каталоги, информация со всего света. А мы с криком выбили 6 персональных ЭВМ. У меня, генерального конструктора, как видите, компьютера нет-—во избежание лишних разговоров. САПРы, АРМы есть, немного, но есть.
Но вот купили  АРМ за 900 тысяч рублей, а окупится он через 20 лет: заработки конструкторов низкие. Поставили задачу повысить тем, кто делает погоду, до заработка высококвалифицированного рабочего, хотя это и парадоксально. Скажите, «Джону Диру» подобные проблемы   ведомы?..
Давайте еще раз вернемся к вопросу о монополии и рынке… Сам собой свободный рынок сельхозтехники не появится. Его придется создавать с помощью сегодняшних монополистов.
Тем же арендаторам необходим многоцелевой мини-трактор. Раз в аренде видят рычаг,  способный поднять сельское хозяйство, раз аренда — дело государственное, ее нужно поддержать технически всей мощью государства.
Группа молодых конструкторов нашего КБ разрабатывает мини-трактор в инициативном порядке. То есть — в самодеятельном, то есть — без денег, без ресурсов, без внимания. А как надо бы поступить? Решить: создание техники для арендаторов — задача государственной важности. Выдать госзаказ на мини-трактор нам, Минску, Харькову, Владимиру... Ведь так, кстати, поступают во всем мире. И каждый из нас представил бы на суд потребителей свою модель. Вот вам и рынок, рынок, где потребитель действительно прав.
1989



ОПТИЧЕСКИЕ  ПАРАДОКСЫ   

Странное дело: на четвертом году перестройки явственно проступило ожидание чуда. Три года надеялись на кого-то умного и могущественного, который приедет, рассудит, направит. Теперь поняли: надеяться не на кого. Теперь дожидаемся волшебного слова. Кто произнесет?.. Может, Лариса Петровна Ананченко, председатель СТК Ленинградского производственно-торгового объединения «Оптика», только что награжденного премией Совета Министров СССР за достижения высокого качества продукции?

Нет, Лариса Петровна буднично говорила об известных до скуки вещах. Качество выпускаемых объединением очков и линз зависит от оборудования, стабильности технологии, квалификации персонала, кондиционности основных материалов... И все? «Но это же основа основ!» — округлила глаза Лариса Петровна. Конечно, конечно. И все-таки... Может, что-нибудь еще? Ударное? Самое-самое? «Ну, хороший микроклимат в коллективе»,— добавила Лариса Петровна, подумав. Да, безусловно. Только не банально ли? Слишком уж часто не дается нам качество, чтобы принять столь общие соображения. Где та заветная ниточка, потянув за которую, распутаешь весь клубок?
Ниточки не было. Более того — в объединении вообще не было   экономических условий для качества. Судите сами. «Оптика» на Северо-Западе монополист, а монополист, как известно, не склонен церемониться с потребителем. «Оптика» — предприятие планово убыточное, сидит на государственной дотации, за деньгами населения не гоняется, так что и с этой стороны ублажать потребителя резона нет. В цехах и ателье «Оптики» царит сдельщина, при которой количество переходит в качество лишь под жестким объективным контролем, а в объединении контроль свой, ведомственный, не госприемка, а ОТК.
И тем не менее «Оптика» изготавливает классную продукцию. Значит, покуда действительно хватает «основ» из перечня Ларисы Петровны? Спору нет, они необходимы. С чего начинается качество? С хорошего сырья или иначе, с добросовестного поставщика. Их у объединения пять, постоянных, проверенных, поэтому наладить входной контроль несложно. Следующий элемент — оборудование. Снимаем шляпу: аналогов приобретенному в ФРГ комплекту, охватывающему всю технологическую цепочку, в стране нет, да и на отечественные (витебские) станки жаловаться грех. А сама цепочка настолько вылизана, расписана настолько подробно, что даже вчерашний выпускник ПТУ, если он, конечно, внимателен, не сможет наделать ошибок.
Что же до хорошего микроклимата, то его по полочкам не разложишь. Тот, кто работал в дружном коллективе единомышленников, знает, что это такое. Тот, кто имел несчастье попасть в склочный,— тоже. Главное не станки, а человек, настойчиво внушали мне на «Оптике». И это, разумеется, неоспоримо, и на этом можно было бы поставить точку, если бы не знакомый привкус заклинания. Еще в 1972 году трезвые оценки сотрудников Госстандарта СССР выявили, что в 75 процентах случаев низкое качество получается из-за самых тривиальных нарушений трудовой и технологической дисциплины, то есть из-за обыкновенной разболтанности. С тех пор, думаю, ее не убавилось. Так что человек человеком, но добросовестным работником он становится не всегда, не автоматически, а в определенных условиях. Что за условия на «Оптике» — вот вопрос.
Контроль? Контроль на высоте. Под началом заместителя генерального директора по качеству Галины Леонидовны Голевой трудятся всего 15 специалистов, зато отборных, с большим стажем и опытом. Они проверяют всю готовую продукцию в цехах и ателье. Жалоба клиента обходится контролеру в 40 процентов премии. Межоперационный контроль проводят сами рабочие, которые поошряются за бездефектный труд в размере 40 процентов заработка. Ага, значит, есть и материальные стимулы. Есть они и у «Оптики» в целом. Несмотря на узаконенную убыточность, объединение считается хозрасчетным. Рентабельные предприятия стремятся к увеличению прибыли. Здесь стремятся к снижению плановых убытков. Отчетный показатель хозяйственной деятельности объединения — условная прибыль. Такой вот экономический перевертыш... Но этот, с позволения сказать, хозрасчет лишь  запутывает   дело.
Нет, на производственной половине «Оптики» разгадки, видимо, не сыщешь. Заглянем на другую половину — торговую.
Торговля — это магазины. А магазины «Оптики» — это ателье. А ателье — это прилавок, перед которым в кресле располагается посетитель плюс маленький цех с такими же станками, как основные заводские, склад заготовок...
«Делаем очки за три дня, ремонтируем за два часа,— говорит заведующая ателье № 16, что на Ленинском проспекте, Надежда Павловна Зарина. — Положено брать 48 заказов в день, берем 100. Реализация большая — до пяти тысяч штук в месяц, с начала года всего шесть жалоб на качество, возврат денег минимальный, коммерция вполне приличная, хотя с лотков не торгуем...» С лотков? Ну, не продаем стандартных очков, понимаете? Изготавливаем индивидуально. Человек приходит с рецептом. А если без рецепта, выписывает здесь...
И Надежда Павловна демонстрирует кабинет с офтальмологическим комбайном западногерманской фирмы «Розеншток» за 57 тысяч инвалютных рублей. Попасть сюда может каждый желающий. Независимо от прописки. 70 копеек — обследование. Рубль семьдесят — подбор линз. Здесь, что же, районный офтальмолог принимает? Нет, свой. Он в штате ателье и соответственно объединения.
Не больно-то похоже на торговое заведение, правда? Еще меньше похожа на него лаборатория контактной коррекции зрения — четырехэтажное здание на Литейном проспекте. Не то поликлиника, не то исследовательский центр с опытным производством,— затрудняюсь определить.
— Сюда приезжают люди, нуждающиеся в контактных линзах, здесь их обследуют, подбирают линзы по глазам, здесь и вытачивают, здесь и продают. Срок — два месяца,— сказала заведующая лабораторией Людмила Николаевна Зайцева, и, видя, что до меня не дошло, подчеркнула, — два месяца! А до того, как вошли в объединение, была очередь длиной в восемь лет.
Занимаясь контактной коррекцией четверть века, Людмила Николаевна всегда сталкивалась с обескураживающими трудностями. В стенах глазной больницы дело задыхалось. Ветшало купленное на золото оборудование, обычный приводной ремень превращался в проблему, нищенские оклады отпугивали мастеров, и приходилось делать линзы самой — «на коленке». Зайцева поняла: самостоятельно медицине техническое перевооружение не поднять, надо «прикрепиться к производству». Партнер, одновременно шеф,— «Оптика» — отыскался в той же системе городского здравоохранения. Лаборатория, обремененная штатом врачей, с копеечной продукцией, не дала и не могла дать объединению ничего, кроме новых убытков. Но в результате такого союза медицины и промышленности родилась принципиально иная система обеспечения больных приборами коррекции зрения. Теперь, по определению Людмилы Николаевны, «качество диктуется гуманизмом».
Вот! Ужели слово найдено? Пожалуй. Качество начинается с гуманизации экономики, а проще говоря — с прямой работы промышленности на человека. Мысль не нова, зато феномен «Оптики» и нов, и нагляден. Очки — это ведь не стандартные рубашки-ботинки, предназначенные для «человека вообще» — авось, кто-нибудь да купит, ну а не купит, тоже не беда. Очки подобраны и сделаны для индивида с неповторимыми особенностями зрения, чертами лица, капризами вкуса. Для заказчика, который тут же, в ателье, жестко и придирчиво оценивает труд мастеров, которому не скажешь — «подумаешь, разносите», «подумаешь, ушьете». Этот-то потребитель, не зная и не желая знать об объективных трудностях индустрии, давлением «снизу» вгоняет предприятия в колею хозяйственной порядочности.
Ни «самого-самого», ни «ударного» в прямой каждодневной работе на человека нет и быть не должно. Это, как говорят в объединении, «системная работа без всяких модернистских веяний». Хотя отдельные  ударные периоды случаются. В истории «Оптики» это было время страшного дефицита, когда требовалось срочно насытить рынок. Выбивали валюту, закупали оборудование, строились, а главное — ломали артельную психологию мастеров, ревностно оберегавших секреты быстрой сдельщины и потому державшихся за ручной труд. Любимым инструментом стариков были плоскогубцы. Станки задали другой уровень культуры труда и, выстояв в конкуренции с плоскогубцами, возвели его в норму. Первое ателье строили, ломали, перестраивали, последнее получилось сразу. Создался стиль. Появился носитель стиля — квалифицированный коллектив единомышленников.
Школа «Оптики» замечена и оценена на западном рынке. Заключен контракт на поставку 20 тысяч линз англичанам. Прорабатываются варианты сотрудничества с греческой фирмой. Намечаются контакты с французами и финнами. Валютные поступления, развитие непрофильных производств, скажем, мембран и покрытий, а также маленькие хитрости должны помочь «Оптике» расстаться с унизительным положением планово убыточного предприятия и перейти на нормальный хозрасчет взамен «перевернутого».
Ну не парадокс ли: тот, кто в своем деле король — а премия Совета Министров СССР это недвусмысленно подтвердила, — не только не живет лучше тех, кто трудится хуже, но попросту не сводит концы с концами? Не удивительно ли — во всем мире оптика очень выгодное занятие, а у нас, получается, разорительное?.. Парадокс. Дегуманизированная экономика в натуральном виде. Оптика в целом прибыльна и у нас, но оседает прибыль там, где гонят массовую продукцию для некоего абстрактного человека, из суммы которых якобы и состоит общество. Например, в Минприборе, производящем заготовки линз и оправы для очков. Тем же, кто непосредственно решает социальные проблемы, ориентируясь на человека конкретного, не достается ничего. Трижды осужденный и благополучно здравствующий остаточный принцип... Здесь он проводится через политику цен. Оптовая цена линзы от нуля до двух диоптрий — 35 копеек. А розничная? 35 копеек. Максимальное расхождение ножниц по всей номенклатуре — 12 процентов. Очки продаются за 10 рублей, а ведь одного труда в них на семь...
Остаточный принцип оставляет хозяйственные щели, в которые устремляются умелые люди.  Рядом с ателье  «Оптики» на Васильевское острове обосновался индивидуал. Бывший работник объединения, кстати. Купил станок, открыл мастерскую Ввернуть винтик в оправу стоит у него 90 копеек, в ателье — 5 копеек. Теоретически. А практически — винтиков этих грошовых нет и себе дороже. Заместитель начальника планово-экономического отдела Александра Васильевна Иванова, обсчитав операцию, вывела нормальную цену: 45 копеек, Какой же смысл стараться за пятак?
С индивидуалом поспорить можно. Борис Акимович Шлимак, начальник отдела управления, рассказал об идее кооператива. Его правильнее рассматривать как своеобразное подразделение «Оптики». Кооператив занялся бы сотней видов ремонта, на которые нет расценок, покраской и украшением оправ на любой вкус. Вроде бы здоровая идея. Но не от хорошей жизни. Обходной маневр, маленькая хитрость. О хитростях, уже менее приятного толка, говорила и Иванова — о договорных ценах, по которым объединение отпускает товар 60 аптечным управлениям страны. А договорная цена, показывает практика последних лет, всегда выходит потребителю боком.
Правда, клиенты «Оптики» при этом почти не пострадают. Поправлять свои дела за счет людей с ослабленным зрением объединение не собирается. Цены на очки и линзы в сравнении с мировыми у нас чепуховые, поднять их до общепринятой  планки при наших зарплатах и особенно пенсиях невозможно. А надежда на хитрости слабая: сегодня они срабатывают, завтра, глядишь, пере- станут. Значит, оставаться  «Оптике» убыточной? Тоже абсурдно. За классный труд надо платить. Качество,  между прочим, начинается  с уважения к качеству. Значит, тупик? Пока тупик. Но не совсем безнадежный.
Что такое очки? Вопрос не столь нелеп, как может показаться. Лекарство? Деталь туалета? Элемент моды?.. И первое, и второе, и третье. Так вот, «очки-ле-карство», простые и дешевые, можно выдавать больному раз в год бесплатно, как давно поступают в развитых странах. «Очки-украшение», модные и дорогие, выходящие за рамки медицинской необходимости, человек покупает, что соот- ветствует отношениям нормальной «неперевернутой: экономики. Эта естественная  идея давно обсуждается в объединении. Однако силами объединения ее, понятно не осуществить. И прежде всего потому, что модные дорогие очки не сделать без модных и хороших оправ, которых у нас нет. Хорошая оправа — это почти ювелирная работа, это особые материалы и технология в 14 операций... Собственно, ради оправ «Оптика» и налаживает контакты с греками и французами. Но плоды этого сотрудничества будут продаваться в валютных магазинах Ленинграда и Парижа, куда простому советскому человеку вход заказан. Куда пойти за модными очками ему?
Он мог бы пойти в ателье «Оптики» и купить очки в прекрасной отечественной оправе, которую сделали бы на заводе объединения. Идея (как видите, недостатка в них здесь нет) такого завода детально проработана, горисполком готов выделить место и деньги, однако поперек дороги вновь встал Минприбор — встал по праву единственного в стране производителя оправ, по кулачному праву сильного, встал и — победил...
Тягаться с кустарем-одиночкой предприятие, тонко работающее на насущные человеческие потребности, еще может. С ведомством-монополистом, благоденствующим в перевернутой экономике и жиреющим благодаря пресловутому остаточному принципу,— нет, не в состоянии. Так что чудес при таком раскладе ждать не приходится.
1988

«НАДО  РАБОТАТЬ,  ИНАЧЕ  СОЙДЕШЬ  С  УМА»

Останавливается не вся промышленность. Есть и работающие предприятия. К ним относятся как к здоровому сердцу. Стучит себе, но ведь так и положено. А если споткнется…

Вот встал «Ростсельмаш», и его директор поспешил оповестить об этом необъятную страну. Зачем? Затем, что иначе сей факт не получил бы драматической окраски. Второй месяц стоит в Петербурге гигантский «Кировский завод», однако на жизни пятимиллионного города это сказывается мало. А вот если остановится маленькая «Оптика», горожане без телевидения и газет узнают об этом через час.
Но «Оптика» останавливаться не собирается. Больше того, она процветает. Только один штрих: в этом году здесь намерены вложить в развитие 100 миллионов рублей, из них половину — своих. Стало быть, «свои» есть, и немалые. И это когда на Руси — стон, когда на счетах гигантов — нули, когда трудящиеся мечтают об апрельской зарплате? «Оптика» словно бы существует в ином мире. В определенном смысле это так: она существует в рыночной среде, которая уже есть в России. Но не для всех.
Ее не существует для «Ростсельмаша». Директор Ю. Песков удивлялся с телеэкрана: чем будут убирать урожай, если не возьмут наши «Доны» и «Нивы»? Но ведь чем-то же будут. Может, ростовские комбайны такого-то качества, по такой-то цене просто глупо покупать каждый год? Может, лучше поднапрячься, подкопить да и приобрести вечного «Джона Дира»? Ю. Пескову это в голову не приходит, потому что «Ростсельмаш» вкуса рынка не знает. Он всегда работал на потребителя анемичного, на искусственном питании сидящего — на колхоз.
Странно, но живой российский рынок — явление низшего порядка по сравнению с умозрительным, о становлении которого заботится правительство, рассуждают эксперты и пишут журналисты. По закоренелой привычке мы вновь создаем параллельную действительность. Тем временем  живой  рынок живет. Благодаря    обычным человеческим потребностям. «Оптика» их удовлетворяет. А, скажем, другое петербургское предприятие оптического профиля, гигант ЛОМО, — нет. Его фотоаппараты спросом не пользуются. Меж тем «Оптику» с ЛОМО и сравнивать нельзя. 800 человек — и 25 тысяч. Цеха по изготовлению очков — и крупнейший даже по мировым меркам объект военно-промышленного комплекса. Но «Оптика» — субъект греховного нынешнего рынка. ЛОМО — безгрешного грядущего. Пока это только объект.
Различие между реальным рынком и рынком «социалистическим» с наглядностью обнажилось после распада Союза и разрыва хозяйственных связей. «Ростсельмаш», уверяют, пострадал по вине украинских поставщиков. «Оптика» тоже была завязана на Украину и тоже пострадала бы, не переключись на поставки оправ из Штатов и Австрии. Это оказалось и проще, и выгоднее. Вот  вам типичный пример рыночного поведения.   И   пример   для подражания. Однако   следовать   ему   сложно. Главная загвоздка не в валюте, хотя она нужна. В репутации.   У «Оптики» репутация рыночного предприятия. Американцы,   австрийцы,   французы китайцы, поляки знают: здесь работают бизнесмены, динамичные,   грамотные и зубастые, способные, скажем, два месяца утрясать  к взаимному интересу одну   фразу в контракте. Тех, кто разговаривает на равных, уважают, допускают в свою компанию. «Оптика» вошла в мировое сообщество и вне его себя уже не мыслит. Вне этой включенности строить стратегию и тактику поведения на   рынке уже невозможно.
Малых и совместных предприятий как в стране (недавно, например, открыто роскошное российско-американское в Петербурге, и таких по городам и весям будет 80), так и за рубежом (в Китае, Вьетнаме, Польше) с участием «Оптики» создано 22, и все работают. Немецкая «Карл Цейс Йена», американско-голландская «Кобурн» и прочие всемирно известные фирмы — ее партнеры. Впрочем, рассказ обо всех оттенках рыночного поведения займет слишком много места. Замечу лишь, что в соответствии с его законами оптика уже не может быть единственным делом «Оптики». Поэтому   здесь,   пригрев гонимых изобретателей, занялись фильтрами для очистки воды, воздуха и многим еще, прощупали возможности мирового рынка и строят корпус под новое производство. Поэтому выказывают интерес к медицинскому оборудованию разного профиля. Поэтому обратились к сельскому   хозяйству.
Главное же, что отличает предприятие рыночной экономики   от   нерыночных – качество жизни. Отличие не только в социальной   сфере, хотя здесь оно заметнее всего и больше всего впечатляет. Выделить 1,5 миллиона рублей на покупку квартиры тому, кто этого стоит? Почему бы и нет?.. Отправить детей на каникулы в Англию?.. Пожалуйста.
Эти свободные отношения с миром — отношения собственности. Ну, разумеется, «Оптика» — предприятие не государственное. С 1990 года это акционерное общество закрытого типа, которым владеет трудовой коллектив. Акции продавались своим, и только своим. По тысяче. В среднем брали по 5—6 штук. Что показательно, их стоимость за полтора года выросла в 11 раз.
Однако акционирование — отнюдь не начальный шаг «Оптики» в рынок. И отнюдь не завершающий. Просто очередной, неизбежный. За ним уже последовало создание собственного банка и собственной страховой компании. Последует   образование акционерного  концерна, куда войдет основное  предприятие, все прикрепившиеся к нему совместные и малые, те же банк и страховое  общество. А что предшествовало акционированию? Переход на аренду годом раньше. А за год до этого, в 1988-м, премия Совета Министров СССР за достижение высокого качества продукции. А за три года до его официального признания — первые   переговоры с капиталистами, для которых, известно, качество — все, которые с теми, кто лепит кривые очки, и рядом не сядут. А вообще дорога в рынок заняла на «Оптике» четырнадцать лет.
Полтора десятилетия — вот срок достижения рыночного качества жизни. Причем на предприятии, выпускающем социально ориентированную продукцию и, стало быть, финансировавшемся по остаточному принципу, да к тому же не чисто производственном, а производственно-торговом, вынужденном самостоятельно доводить товар до потребителя. Именно второсортность, ущемленность сослужили «Оптике» добрую службу. Чтобы не пропасть, пришлось, во-первых, вертеться, что развило дух предпринимательства; во-вторых, всерьез заняться качеством, разработать стройную систему его обеспечения, что вывело продукцию на мировой уровень.
Выходит, чем хуже — тем лучше? Не исключено.   Но, может быть, и не обязательно. Возможны варианты. И стартовый набор на заводе может быть побогаче, и сроки оказаться короче. Но обслуживание насущных человеческих потребностей, предпринимательство, качество обязательны для приобщения к сонму рыночников. Ибо главное, считает президент акционерного общества, прежде директор объединения «Оптика» Валерий Соловьев,— попасть в естественный поток, а не становиться поперек него, тем более не грести против. Выживет то, что естественно. Неестественное исчезнет, как оптический обман.
И все же Соловьева тревожат противоестественные попытки создать спецрынки для «Ростсельмаша» или ЛОМО взамен обычного, где действует «Оптика». И в целом трудностей хватает, конечно. Но их хватало всегда. Четыре года назад «Оптику», получившую премию Совмина, или, по сути, охранную грамоту, нагло душил Минприбор: препятствовал строительству завода оправ в Ленинграде. Теперь петербуржцы возят оправы из Австрии, а Минприбор... Где теперь Минприбор? Нету.
Так что и нынешние трудности преодолимы. Валерий Соловьев, по-видимому, в этом не сомневается. «Надо работать, иначе сойдешь с ума», — говорит он. Работать можно. Надежней, чем гербовые печати инстанций, «Оптику» защищает рынок. Тот самый, единственно возможный сегодня, настоящий. Греховный, но живой. А что до всяких «спец», то конструировать параллельную действительность стало сложновато. И не тащите нас в даль светлую. Может, это хорошо, что пока нам плохо.
1992

ЕГО НЕ СМОГЛИ НИ КУПИТЬ, НИ ЗАПУГАТЬ. ТОЛЬКО – УБИТЬ

8 декабря 1993 года  в Санкт-Петербурге в 8.30 утра в подъезде собственного дома двумя выстрелами в спину был смертельно ранен президент АО "Оптика" Валерий Соловьев. Он умер на операционном столе. Ему было 54 года. Убийц до сих пор не нашли.

Валерий Аполлинарьевич пришел директором на "Оптику" в 1982 году, когда она являла собой полукустарные мастерские по изготовлению очков, ютившиеся в ветхих помещениях Апраксина двора, и сделал из них современную компанию. Оптический бизнес в России, по американским оценкам, на 3 года впереди общего предпринимательского фронта. А оптический бизнес — это петербургская "Оптика". Не говоря о головной фирме, уже давно решившей "очковую проблему" в Петербурге, это 40 центров по обслуживанию населения в России и странах СНГ, это 20 дочерних фирм, в том числе за рубежом. "Компания абсолютно непотопляема", — говорит новый президент АО Григорий Баринберг.

Из беседы с Григорием Баринбергом

— Я не знаю, почему убили Соловьева. За что. Кто. Следствие ведется, но я не слышал, чтобы было раскрыто хоть одно заказное убийство. А это по всем признакам типичное заказное убийство.
— На него "наезжали "?
— А вы как думаете? Он пару раз спускал с лестницы визитеров. Криминогенная обстановка вокруг фирмы была и остается сложной. Директора Саратовского отделения пытались убить дважды. Я без милиционера вообще никуда не выхожу. Но идти с ними на компромисс — значит перестать себя уважать.
— Хотим мы или нет, безукоризненно честный, абсолютно прозрачный бизнес в России сейчас невозможен, компромиссы неизбежны.
— Меньше всего Соловьев был идеалистом, Дон Кихотом, сражающимся с ветряными мельницами. Но он был системным человеком, придерживающимся определенных правил. Он всегда говорил: есть правила игры, имея в виду как правила писаные, то есть закон, так и неписаные, однако не криминальные, например живучее телефонное право. Поэтому то, что он решал одним звонком, мы, идя открытыми официальными путями, не можем решить за две недели.
— АО "Оптика" создано как общество закрытого типа. Соловьев категорически возражал против акционеров со стороны, говоря, что иначе приедут с самосвалами денег и все моментально скупят. Может быть, по "правилам игры " полагалось поделиться, а он не захотел и именно за это поплатился?
— Когда цена человеческой жизни 1,5 тысячи долларов (столько платят киллерам), все может быть. Это одна из версий. Есть и другие. А доказательств ни по одной — никаких. Скажем, он в последнее время занимался тремя очень крупными делами. По правилам игры, как он их понимал, бесчестных людей следовало разоблачать, наказывать и изгонять из рынка. Чтобы в стране был порядок и можно было работать. И никогда не отступал, докручивал, шел до упора. Так что у этой публики было достаточно поводов его убить.
—- А что это за три "очень крупных дела "?
— Одно из них — суд с советско-шведским совместным предприятием "Спектр-ЕСАБ"...

Из решения судебной коллегии по гражданским делам С.-Петербургского
городского суда от 19 мая 1993 года


... На основании ст.ст. 404, 407-409, 413-415, 419, 420, 219, 222 ГК РСФСР, ст.ст. 79, 80, 82, 83, 95, 191, 197 ГПК РСФСР судебная коллегия РЕШИЛА:
Взыскать с совместного российско-шведского предприятия "Спектр-ЕСАБ" в пользу акционерного общества "Оптика" в возмещение ущерба 2986123743 (2 млрд 986 млн 123 тыс 743) руб.
Взыскать с Совместного российско-шведского предприятия "Спектр-ЕСАБ" в доход государства государственную пошлину в размере 447918561 (447 млн 918 тыс 561) руб.

Комментарий юриста Людмилы Титовой, представлявшей интересы "Оптики" в суде

— 13 сентября 1991 года между объединением "Оптика" и СП "Спектр-ЕСАБ" был заключен договор комиссии N 7, согласно которому СП обязываюсь закупить за счет рублевых средств "Оптики" валюту в размере 4968944 долларов США (по курсу 32,2 рубля за доллар) с целью последующего заключения контракта с инофирмой в интересах "Оптики" на поставку — до 1 августа 1992 года—оправ для коррегирующих очков в количестве 617260 штук. Причем условия контракта, заключаемого СП с инофирмой, и образцы поставляемого товара, включая, разумеется, цену, должны быть предварительно согласованы с "Оптикой".
Зачем понадобились услуги посредника? Затем, что "Оптика", в то время предприятие государственное, не могла проводить операции с валютой. Что это был за посредник? СП "Спектр-ЕСАБ" образуется за два месяца до этой сделки. По уставу оно должно заниматься строительством, но никогда им не занималось. И вообще ничем, кроме сделки с "Оптикой", не занималось. Следовательно, специально для нее и создавалось.
Итак, через 5 дней "Оптика" переводит на счет СП 160 миллионов  рублей. СП их своевременно конвертирует в банке "Империал". Вот справка банка: СП закупило 4968944 долларов, как и было условлено. Но затем "Спектр-ЕСАБ" заключает контракт на поставку оправ со шведской фирмой Salamander Eurorest АВ. "Оптику" об этом даже не уведомляют. Пикантность в том, что эта фирма — учредитель СП со шведской стороны. Но главное, что, в нарушение договора, с "Оптикой" не согласовываются ни количество, ни качество, ни цена товара. В договоре цена одной оправы — 8,05 долларов, в контракте — 7,25 долларов, и при этом закупается не 617260, а только 365990 штук. СП ссылается на то, что цена товара формируется из контрактной цены в 7,25 долларов и коэффициента покупки валюты, который к февралю 1992 года вырос до 60,3 рублей за доллар.
Но ведь валютная цена товара, заложенная в договоре, не менялась! Представители СП этого и не оспаривали. Значит, на 4968944 долларов  можно было приобрести то количество  оправ, которое указано в договоре. Почему же это не было сделано? Очевидно потому, что на покупку оправ была потрачена только часть валюты. Другая часть куда-то ускользнула. Она, как можно догадаться, была пущена в незаконный оборот и составила "Спектру" капитал. Дальше — больше. Увеличение рублевой цены оправ вследствие инфляции дало возможность получить прибыль, значительно превышающую сумму комисси- онного вознаграждения. Если продать товар самостоятельно, а не передавать его "Оптике". В "Спектре" так и поступают: реализуют оправы — на сумму более 2 миллионов долларов. А после этого возвращают на счет "Оптики" 160 миллионов рублей.
На день возврата доллар стоил 90 рублей, 160 миллионов рублей стоили только 1777777 долларов, а не почти 5 миллионов как на день конвертации. На эти деньги уже невозможно купить нужное количество оправ. Таким образом, "Оптика" несет ущерб в 3191167 долларов плюс 5573765 рублей платы за пользование банковским кредитом. Именно этот ущерб указан в решении суда: 2 миллиарда 980 миллионов 549 тысяч 978 рублей.
СП "Спектр-ЕСАБ" убытков "Оптики" не возместило. И судебную пошлину не уплатило. На счету СП — 57 копеек. Выручка от продажи принадлежащих "Оптике" оправ на этот счет не поступала. Куда же она делась? Интересная деталь: один из руководителей "Спектра" Александр Франгопулов — не кто иной, как бывший коммерческий директор "Оптики". Это он порекомендовал Соловьеву "Спектр-ЕСАБ" как фирму, способную поставить хороший и недорогой товар, а когда сделка состоялась, ушел туда работать.
СП "Спектр-ЕСАБ" в положенный срок решение суда не обжаловало. Однако спустя дочти 8 месяцев — 10.02.94 года — протест по делу вынес заместитель Председателя Верховного Суда Жуйков.

Из протеста заместителя Председателя Верховного Суда РФ Виктора Жуйкова

... Выводы Санкт-Петербургского суда не основаны на законе и не соответствуют фактическим обстоятельствам дела.
... Суд не учел, что предметом договора комиссии от 13.09.91 года являлось не получение валютных средств, а поставка товара... Покупка же валюты ... являлась лишь средством поставки товара. Об этом свидетельствует и заключенный 1.10.91 года ответчиком во исполнение договора комиссии контракт с инофирмой на поставку для истца оправ, образцы которых впоследствии ему были предложены. Именно на этой стадии, когда валютные средства были израсходованы на закупку товара, между сторонами возникли разногласия по вопросу ненадлежащего исполнения договора.
При таких обстоятельствах исчисление размера причиненного истцу ущерба в валютном выражении вызывает сомнение и требует дополнительной проверки...
С учетом изложенного состоявшееся судебное решение является незаконным и подлежит отмене, а потому, руководствуясь ст.ст. 320, 324 ГПК РСФСР, ПРОШУ:
решение Санкт-Петербургского городского суда от 19 мая 1993 года отменить и дело направить в Московский городской суд для рассмотрения по первой инстанции.

Комментарий Людмилы Титовой

— Заявление представителя СП "Спектр-ЕСАБ" в суде о том, что предметом договора комиссии было не приобретение валюты, а поставка товара, было судом всесторонне исследовано, но доказательств не нашло. Нет доказательств, что товар приобретен — в таком-то количестве, по такой-то цене, что образцы представлены, что отчет по сделке составлен. Валюту, являющуюся собственностью "Оптики", СП израсходовало по своему усмотрению... Кроме того, покупка валюты не может являться средством поставки товара, как сказано в протесте. Валюта — это средство платежа.

Из беседы с Григорием Баринбергом

— Соловьев бы сказал: зам. Председателя Верховного Суда подписал протест, который постеснялся бы подписать студент-первокурсник.
— Во избежание кривотолков не уйти от прямого вопроса, Григорий Семенович. Вы связываете убийство Соловьева с этим делом? С громадным иском, вчиненным судом "Спектру"? Но иск не причинил ему особого вреда. Дело, судя по всему, может тянуться до бесконечности.
— Во избежание кривотолков прямо отвечаю: нет, не связываю, не имею права связывать. Но это дело наглядно показывает, в какой атмосфере жил и действовал Соловьев. Каково приходится человеку, настроенному делать честный бизнес. А если у него еще и характер, и взгляды, как у Соловьева? Посмотрим на всю эту историю его глазами. Государственное предприятие получает средства на проведение системной коммерческой операции по обеспечению населения качественными очковыми оправами по доступным ценам. И эта операция срывается, потому что его, руководителя государственного предприятия, беспардонно надувают...
— Что же, надо признать: он ошибся.
— Можно сказать, что вся его работа была цепью сплошных ошибок. Из 10 дел, им затеянных, 8 срывались, но он считал, что два удавшихся — очень высокий процент. Может быть, в его случае это и так — он делал сотню дел в день. А в этой истории больше всего Соловьева возмутила именно беспардонность. Ему плюнули в лицо. Ведь каков подтекст? Извини, приятель, мы купили твоего коммерческого директора, которого ты подобрал и пригрел, обчистили тебя до нитки, и ничего ты с нами, идя законным путем, не поделаешь. Соловьев не мог этого вытерпеть — как человек. Не мог торговаться с ними — как руководитель, считающий, что государство обязано защищать свои интересы. Он только законным путем мог доказать свою правоту "этим мальчикам". Ведь Франгопулов и его партнеры — молодые люди, выпускники МГИМО, успешно конвертировавшие свои партийные, комсомольские, клановые связи. Такого сорта бизнесменов полно на нашем рынке.
— И все же Соловьев — при всей его мощи — не смог докрутить их до упора. По большому счету он не выиграл.
— Но и не проиграл. Тот, кто с ним расправился, тоже не смог его сломать. Его не удалось ни купить, ни запугать. Оставалось  только убить.
— А фирма, получив пробоину в 160 миллионов, все-таки удержалась на плаву...
— Я же говорю: компания устойчива. После смерти Соловьева месяц-два было страшно. Полный шок: что делать? Банки, естественно, тут же прикрыли кредиты... Но — устояли. И — не остановились. Скажите, на каком предприятии в наше время производственные цеха работают в две смены? А мы  не успеваем выполнять заказы. Скажите, кто сейчас строит? А мы строим оптические центры по всей России, набиваем каждый оборудованием на миллион дойчемарок.
Хотя можно точно сказать: все, что начал Соловьев, сделано не будет. Без него это невозможно.
1994


ХОДЯТ СЛУХИ…

По поводу II съезда кооператоров РСФСР в Ленинграде

24 февраля газета «Вечерний Ленинград» под рубрикой «Ходят слухи...» поместила заметку «Здравствуйте, мы на съезд». Цитирую: «В последние дни по городу пошли слухи о том, что местные власти якобы противодействуют развитию кооперативного движения. В частности, не дали разрешения на проведение в Ленинграде съезда кооперативов Российской Федерации». За разъяснением редакция обратилась к заместителю председателя исполкома Ленсовета Г. Букину. Вот что он сказал:
«...Организаторы съезда известили исполком Ленсовета о своем намерении лишь накануне. Иначе говоря, посчитали достаточным просто поставить нас перед фактом. А ведь организаторам, надо полагать, хорошо известно, что существует определенный порядок, сроки для получения в местных органах власти разрешения на проведение разного рода конференций, съездов, собраний, митингов.
Никто не уполномочивал организаторов нынешнего съезда приглашать в Ленинград и более полутысячи человек, которых надо где-то размещать.
Первый свой съезд российские кооператоры провели в городе Набережные Челны. Эти их действия идут вразрез с решением Совета Министров РСФСР о проведении в Москве сначала учредительной конференции Союза кооперативов республики, а потом и первого съезда. Вполне понятно, что исполком Ленсовета не может игнорировать решения Совмина РСФСР и дать «добро» на проведение в Ленинграде съезда, задуманного несколькими лидерами кооператоров. Горожане доверили исполкому быть хозяином на своей территории. И именно этот орган власти несет ответственность за порядок во всем».
В то самое время, когда горожане знакомились с опровержением слухов о съезде, его оргкомитет, работавший в кафе кооператива «Прогресс», размещал по гостиницам, общежитиям, квартирам последних делегатов и гостей. Устроить 372 человека оказалось непросто, но справились и без «хозяина территории». Еще сложнее оказалось с помещением — идти наперекор исполкому никто не рискнул, и В. Юрченко, председатель «Прогресса», один из организаторов съезда, предложил работать в перестраиваемом зале будущего кооперативного ресторана. Юрченко рисковал, но что оставалось делать?.. За ночь вынесли строительные материалы и мусор, соорудили лавки из досок, застелили бумагой. В 10 утра 25 февраля съезд открылся.
Открылся — и вскоре едва не закрылся. Ибо у части делегатов моментально возник вопрос: съезд разрешен или нет? Огласили заметку в «Вечернем Ленинграде». Заслушали официальный ответ зампредисполкома Г. Букина («Ваше письмо рассмотрено, в связи с загруженностью гостиниц туристами и проведением других плановых мероприятий в проведении съезда кооператоров РСФСР в Ленинграде отказано»). Ситуация превращалась в криминальную. Как поступить?
Мнения разделились. Если съезд запрещен, доказывали одни, проводить его нельзя. Резолюции не будут иметь силы, их сможет отменить Верховный Совет СССР или Верховный Совет РСФСР, Совмин СССР или Совмин РСФСР, одним словом — любая инстанция. А идти на конфронтацию с инстанциями ни в коем случае не следует. Это анархия, политическое хулиганство. Расходимся, ребята! Не дожидаясь милиции...
— Нет, остаемся!—возражали вторые. Но проводим не съезд, а подготовительную конференцию к съезду, идем на уступку властям и сами ничего не теряем.
Конференция?! — негодовали третьи. Нас посылали на съезд! Мы пролетели по 10 тысяч верст! Мало ли что скажут местные бюрократы... Нас разобщают, чтобы удобнее бить по одному, а вы покорно подставляете бока. Даешь съезд!..
Битый час зал сотрясался от крика, «красные бизнесмены» смахивали на буйных детей лейтенанта Шмидта. Через час удалось проголосовать. Большинством голосов решили: съезд проводить, проводить именно съезд.
Он продолжался два дня. Милиция появлялась трижды, но ненадолго, и вела себя предельно корректно.
Съезд выработал резолюции по программам Союза, принял декларацию, внес поправки в устав, избрал исполнительные и контрольные органы Союза кооперативов РСФСР. А главное, мне кажется, наметил какие-то общие подходы к проблемам, стоящим перед кооперативным движением. Да, речь лишь о подходах, потому что говорить о согласованной позиции, тем более о продуманной до мелочей платформе пока не приходится.
Остановлюсь только па трех проблемах — взаимоотношениях с властью, цивилизованности, организации. Как трактовали их участники съезда?
Проблема первая — взаимоотношения с властью. Казалось бы, съезд пошел на конфронтацию с Ленгорисплкомом. Но рассматривать ситуацию в рамках «конфронтация — послушание» вообще неплодотворно. Надо оценивать ее в рамках закона. А Закон о кооперации в СССР гласит, что объединения кооператоров создаются не в регистрационном, не в разрешительном, а в явочном порядке. Поэтому собрания, Съезды и прочие мероприятия, организуемые такими объединениями, законны и правомочны. Это не митинги, не шествия, не демонстрации. В случае шествия юридического субъекта нет. Здесь он есть — Союз кооперативов с уставом и программой. Проводить съезд в Ленинграде или в Моршанске, в феврале или в июле — внутреннее дело Союза. Ни приглашения, ни разрешения на это ни от кого не требуется.
Так что кооператорам не было нужды просить в Ленгорисполкоме «добро», следовало единственно   исполком уведомить. А Ленгорисполкому следовало просто принять уведомление к сведению. К тому же, утверждая, что организаторы известили Ленгорисполком «лишь накануне», тов. Букин слукавил. «Накануне» означает «предыдущий день», а отказ подписан 10 февраля, за две недели до съезда. Несолидно получилось. И невежливо. Ведь в Ленинград съехались люди из 38 областей, краев, автономных республик России, представляющие 18 тысяч кооперативов. Они имели мандаты, выданные край- в облисполкомами. Были в числе делегатов советские работники краев и областей.
Проблема вторая: цивилизованность. Сколько копий сломано в попытках истолковать ленинские слова о строе цивилизованных кооператоров! Не правильнее ли будет наполнить их реальным содержанием?
Делегат от Челябинской области С. Патрушин привел весьма любопытный факт. По данным областного статуправления, в 1988 году челябинские кооператоры произвели продукции на 21 миллион рублей. Кооператоры проверили вывод официальной статистики по известным суммам налогов и получили... 197 миллионов рублей, почти в 10 раз больше! Подобная проверка проведена в трех областях, и везде успехи кооперативного движения основательно занижены.
Значит, кооперация действительно становится новой серьезной структурой, альтернативным сектором экономики. В чем он нуждается в первую голову? В рынке оборудования, сырья, продукции. Рынок — основа экономической цивилизованности. А рынок, в свою очередь, требует информационного и статистического самообслуживания, финансового и банковского обеспечения, сотрудничества с международными и национальными объединениями кооперативов, наконец, рекламы...
Экономический аспект цивилизованности сформулирован в соответствующих программах Союза. Социальный выражен в программах «Кооперация и общество», «Кооперация и человек». Что тут подразумевается? Например, вовлечение в кооперацию матерей-одиночек, инвалидов. Отдельным кооперативам постоянная благотворительность не под силу. Союз в силах создать и осуществить рентабельную программу помощи малоимущим группам населения. Почему бы, скажем, совместно с обществом «Милосердие» не наладить выпуск инвалидной техники?..
Далее. Цивилизованность немыслима без дисциплины. Собственно, она смыкается здесь с третьей проблемой движения — организацией.
Из заключительной декларации съезда: «1. Объединение в единый добровольный союз является сегодня главной задачей кооперативного движения. 2. Наиболее адекватной формой объединения является создание на добровольных началах конфедерации союзов в республике и стране... 4. II съезд кооперативов РСФСР призывает ассоциацию кооперативов «Россия», межрегиональную ассоциацию кооперативов в Набережных Челнах, московские союзы кооперативов, другие объединения кооперативов, а также правительства СССР и РСФСР вступить по этому поводу в немедленные переговоры».
Выходит, данный союз отнюдь не единственный? Выходит, он вообще непонятно что, может быть, даже — фикция, миф? Недаром в Ленгорисполкоме сочли его съезд самодеятельностью, идущей вразрез с решением Совмина РСФСР. Но делегаты от 18 тысяч кооперативов считали иначе. И в 38 регионах республики, где позицию своего правительства, конечно же, уважают, его решения, бесспорно, выполняют, пошли-таки «вразрез», послали людей в Ленинград.
Дело в том, отмечалось на съезде, что кооперативное движение разрастается, ветвится. В нем, сказал один из участников, москвич, «идет закулисная жизнь». Чтобы разобраться в ней, нужна информированность. Причем нешуточная.
Союзы кооперативов, честно говоря, странная вещь. Нечто вроде вынужденных объединений свободных предпринимателей, согласившихся поддерживать друг друга ради выживания. В бизнес шли люди, далекие от политики, и вот, пожалуйста, приходится ею заниматься, поскольку политика и экономика у нас по сути тождественны. Приходится сообща противостоять бюрократии, умело подставляющей кооператоров под гнев населения, вызванный полнейшей неспособностью бюрократии устроить жизнь по-человечески. Приходится бороться против произвола ведомств, руками которых в условиях половинчатого законодательства пишутся драконовские указы и постановления. Приходится думать о  выдвижении депутатов в республиканские, городские и местные органы власти, а выдвинуть депутатов можно лишь от групп, объединений, ассоциаций, союзов...
Все они равноправны, все имеют право на существование.   Соперничество   между ними,   говорили    делегаты, обернулось   бы   «жесточайшей трагедией». Поэтому на ленинградском съезде и прозвучал  призыв к объединению «на началах конфедерации»... Правда, по залу гуляли слухи. О том, что в Москве готовится альтернативный съезд кооператоров РСФСР,  который пройдет под эгидой правительства и создаст «домашний», всецело управляемый союз во главе с «наполеончиками, рвущимися к теплому месту, а все прочие союзы объявит незаконными». О том, что есть намерение образовать   Госкомитет  СССР по кооперации, подчинив ему вместе с вольными  кооператорами   Всесоюзные советы колхозов и потребкооперации. И что этот комитет согласилось возглавить одно значительное лицо, и что это будет означать огосударствление   кооперативного   движения и его конец.
Тревожные слухи. Кто опровергнет?..
1989

ИЗ ЗОНЫ МИЛИТИРИЗМА – В СВОБОДНУЮ ЗОНУ

1. Конверсия уже идет. И это не так страшно

В Ленинграде не один Кировский завод, бывший флагманом военной индустрии, а ставший, как убеждают, флагманом конверсии. Впрочем, «не один» — слабо сказано. На оборонных предприятиях города работает без малого миллион человек. Подобной концентрации объектов военно-промышленного комплекса нет больше нигде, с ним тем или иным образом связана судьба каждого второго петербуржца.
Так считает председатель комиссии Ленсовета по ВПК и конверсии Олег Гапанович. Там же, в Ленсовете, услышишь и другое мнение: милитаризовано всего 30 процентов промышленности. А Валентин Занин, генеральный директор ЛПО «Сигнал», известный неординарными выступлениями в печати, настаивает на том, что численность занятых в оборонном комплексе составляет 41,3 процента от общего числа работников, а удельный вес военных заказов не превышает четверти суммарного объема.
Вероятно, точными данными не располагает никто, их просто нет. Ясно только, что ленинградская экономика милитаризована основательно. И с этим-то грузом шагать в зону свободного предпринимательства? Казалось бы, это невозможно. Конверсии как таковой тут недостаточно. Нужен переворот в умах и душах. Переход от угрюмой секретности к доброжелательной открытости, от психологии иждивенчества к философии бизнеса, от... Да что там — от старой жизни к новой. Допустят ли его генералы от артиллерии и инфантерии, а равно от науки,   экономики,   идеологии?
Поэтому неудивителен скепсис части депутатов Ленсовета. Мне говорили: «Собчак и сам понимает, что затея со свободной зоной нереальна. Она нужна ему как звонкая политическая акция». И, вздохнув, добавляли: «Однако... надо работать».
Верно. Человек от природы существо деятельное, а депутат  отнюдь не худший представитель вида сапиенс. Да и кто доказал, что «затея нереальна»? Может быть, как рад наоборот? Зона свободного предпринимательства немыслима без высоких технологий, а ими располагают не чулочные фабрики, а предприятия ВПК. Конверсируемые предприятия ВПК нуждаются в капиталах, приток которых в закрытую зону невозможен, в свободную — более чем вероятен. Так что процесс демилитаризации экономики Ленинграда одновременно будет процессом становления хозяйства СЭЗ. Конверсия и развитие предпринимательства — по сути одна задача. Двусторонняя. Какая сторона сегодня ближе? Разумеется, конверсия.
По мнению Олега Гапановича, нет конверсии «вообще». Есть конверсия в отраслях ракетной и судостроительной. В металлообработке и электронике. В промышленности и науке. Если брать промышленность, то худшее положение на ракетных заводах. Громадные цехи, оборудованные исключительно для сборки «изделий», сложно приспособить под что-то другое. Они готовы работать на гражданский космос, но заказчики к ним не спешат.
Напротив, судостроители на мирную продукцию переходят без труда. Шансы закрепиться на международном рынке у них весомы, ибо в Европе закрылись почти все судостроительные фирмы. Поставщики же судового оборудования и вовсе завалены заказами. Потому что, допустим, один ракетный крейсер — это один гребной винт, пять гражданских судов — пять винтов. Каждый, может, и дешевле, но объемы-то больше... Металлообрабатывающие предприятия входят в конверсию легко, говорит Гапанович, дело только за качеством, однако это, согласитесь, проблемы внутризаводские, разрешимые. Электронщики, радиотехники, те, кто выпускает наукоемкую продукцию, — со скрипом. Вроде бы парадокс: поставляйте для каких-нибудь «бизнеспланов» то, что раньше поставляли для истребителей. Нечего поставлять. Нет электроники, потому что нет комплектующих. А их нет, так как нет валюты, под «бизнеспланы» ее не дают.
Нелегко и инженерам специализированных конструкторских бюро. На заводе при смене продукции можно сменить станки, в КБ — лишь людей. До такой роскоши, как прогулочные субмарины, мы еще не дожили, так что же делать проектировщикам ракетоносных подводных крейсеров? Конверсия рубит эти когда-то сверхпрестижные фирмы под корень. Весной в Ленинграде появились безработные создатели атомных подлодок из КБ «Рубин» числом до 1000 человек. 800 из них сейчас трудоустроены. Администрация «Рубина», едва повеяло новыми ветрами, организовала переподготовку инженеров, которым предстояло стать лишними. Женщин переучили на бухгалтеров, и все они сейчас нарасхват.
От угрозы безработицы, неизбежной спутницы конверсии, конечно же, не отмахнешься. Ее пик, по мнению Гапановича, придется на осень, когда кончится время вытребованной профсоюзами отсрочки на увольнения. Однако пример «Рубина» показывает: не так страшен черт, как его малюют. Ведь кроме бухгалтеров (а их, заметим, по мере развития предпринимательства будет требоваться все больше) городу нужны учителя математики, физики, химии. Математиков, физиков, химиков из ВПК, имеющих склонность к преподавательской работе, можно переквалифицировать на специальных курсах и пригласить в школы. И вообще, если в оборонку долго отбирали лучших людей, то на новые места их надо устраивать с умом. В США процветают те фирмы, где собираются бывшие работники ВПК. Помимо бухгалтеров и учителей городу нужны сотни работников коммунальных служб. Заработки здесь теперь приличные, и если дисциплинированные, ответственные оборонщики вытеснят отсюда случайных, неквалифицированных людей, насколько повысится уровень городского хозяйства!
Идея эта высказывалась давно, но встретила умелый отпор трудящихся исполкомов. Мэрия, надеется Гапанович, сумеет ее осуществить. При ней планируется создать комитет по занятости населения, а также фонд занятости. В последний распоряжением мэра предприятия будут отчислять один процент фонда зарплаты. Этих денег, понятно, не хватит, чтобы поддержать временно безработных или переучивающихся. Денег требуется в два-три раза больше, чем можно собрать с предприятий, и их необходимо заработать. Как? Оказывая, допустим, платные услуги в консультационных центрах, в лабораториях по определению психофизиологических особенностей и наклонностей человека.
Делать деньги на безработице — не слишком ли? А как прикажете поступить, если ведомствам ВПК судьбы их бывших работников безразличны? Да и не на безработице, а на услугах населению, уточняет Гапанович. Это нисколько не противоречит концепции рыночной экономики, принципам зоны свободного предпринимательства. А вот какие-то глобальные или региональные концепции демилитаризации в зоне, кажется, не приживутся. Государственной программы конверсии, как известно, не существует, и это, возможно, к лучшему. Попытка разработать региональную провалилась. У директоров оборонных предприятий, за редчайшим исключением, не оказалось общих предложений. И это естественно. Конверсия, мы видели, процесс пестрый, неравномерный, разноскоростной. Сколько заводов, КБ, институтов — столько и моделей. Координацию, посредничество, статистику могла бы взять на себя специальная региональная или городская служба. А отработка конкретной модели — дело конкретного коллектива. Вернее, группы энтузиастов, вдохновленных задачей демилитаризации.
Валентин Занин, директор ЛПО «Сигнал», упомянутый нами в начале статьи, одновременно директор и энтузиаст. Правда, что касается энтузиазма, то это энтузиазм поневоле.

2.  Конверсию душат долги. Поможет ли Запад?

Мечта каждого советского директора — экономическая и правовая стабильность. Валентин Занин, генеральный директор Ленинградского производственного объединения «Сигнал»,— не исключение. Но сегодня стабильность остается мечтой. Главным образом по причине конверсии.
Трубят о ней, по мнению Занина, неоправданно много, потому что особых сложностей у большинства предприятий тут нет. И проблемы демилитаризации экономики в том виде, как ее представляют, попросту не существует.
Если это так, жизнь сразу же упрощается. Так уверяет Занин. Вот его аргументы. Во-первых, гражданские заказы выгоднее военных, потому что в стране всегда проводилась политика дешевой военной техники. Во-вторых, на нормальном заводе заказы ищут заранее, а не тогда, когда клюнет петух: заранее покупают сырье, работают с «ходоками», слетающимися со всех концов необъятной страны. Для этого и держим кучу людей. В-третьих, конвертируема сама техника. Какая разница — военный телетайп или гражданский? Военный крепче, он с металлической крышкой, на гражданский поставим пластмассовую. «Если на переоснащение потребуются средства, возьму кредит — под ту продукцию, что будет продаваться. Если снимут военные заказы следующего года, а комплектующие уже заказаны — продам остатки, привлеку оборотные средства, расплачусь, напрягу конструкторов, куплю комплектующие». В общем, нет проблем? Страшных — нет. Кроме нестабильности.
А долги? Да... долги, мрачнеет Занин. Они остались от программ модернизации вооружений до 2000 года. В расчете на то, что к 1995 году
выпуск военной техники увеличится в 2—2,5 раза, строили новые корпуса, вели научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы. Часть денег получали из бюджета, часть брали в кредит, а когда и их не хватало, государство давало безвозмездные кредиты  для пополнения оборотных средств.
— Одним прекрасным .утром приходит бумага: безвозмездный кредит отменяется, процент — 6 пунктов,— рассказывает Занин.—Повисло несколько миллионов. Другим, еще более прекрасным утром устанавливают 15 пунктов. Полгода боролись — скостили до восьми. Рассрочка — 6 лет. Но вот последняя бумага: долг погасить немедленно. За что же мы должны расплачиваться? За стройку, которая нам не нужна? Решали государственную задачу, а заработали личный долг.
Оказывается, с ВПК, своим любимым детищем, правительство тоже не церемонилось. И не церемонится. По словам Занина, «наверху» никто долгами заниматься не собирается. Такое же впечатление и у Олега Гапановича, председателя комиссии Ленсовета по ВПК и конверсии. У половины оборонных предприятий города долги в десятки миллионов рублей, а у такого гиганта, как Кировский    завод   (как уверяют, флагман конверсии!),—- 250 миллионов.
И с подобным грузом шагать в зону свободного предпринимательства, в рынок? Это уж точно невозможно. Долги государство, скорее всего, не спишет. Так что занинское «нет проблем»—желаемое, а не действительное. Конверсия — дорогостоящий процесс, переключение производства на выпуск мирной продукции требует внушительных средств. Впрочем, это азы. Мы повторяем их ради очевидного вывода: в ближайшее время долги «оборонки» должны возрасти. И что тогда? Едва начавшаяся демилитаризация остановится?
Так что же делать? Дать должникам льготы, разрешить задрать цены? Кировскому, например, на мини-тракторы, которые собираются там выпускать? Но это палка о двух концах: не купит фермер мини-трактор по цене могучего «К-700». Или раздробить гиганты, чтобы затем акционировать их? Или же поставить на иностранный капитал?
По-видимому, без него не обойтись, но... Валентин Занин, скажем, не знает, как правильно работать с иностранцами. Уверен только, что делать это надо крайне осторожно. Потому что весь мир играет на понижение рубля, его курс по отношению к доллару «просто чудовищный» (истинный курс, по мнению Занина, два-три доллара за рубль).
— У нас искаженные представления о ценностях,—считает он,— поэтому сегодня почти невозможно оценить качество сделок. Приходится общаться с иностранцами так. Я им говорю: все расчеты ведем по ценам, например, Парижа. Мы вкладываем в совместное производство советский стул за 18 рублей. Сколько он стоит в Париже? 16 долларов? Записываем: 16 долларов. Вы вкладываете « Мерседес ». Нет, вы не пишите миллион рублей, вы пишите парижскую цену...
Далеко не каждый директор может позволить себе диктовать иностранцам — «пишите то, пишите это...» Вот Ленинградское оптико-механическое объединение (ЛОМО), когда-то всемирно известное. Сегодня об авторитете ЛОМО в мире не смеют заикаться даже самые отчаянные оптимисты. Отношение к нынешней советской фототехнике на международном рынке вполне определенно высказано в известном журнале «Модерн фотографи» в статье с красноречивым заголовком «Кем стали русские сейчас? Они копируют японские аппараты!». По мнению журнала, наши «новинки» являются низкокачественными копиями бессистемно отобранных зарубежных прототипов. Отсюда конфуз. В Англии планировали продать предназначенные пока только на экспорт фотоаппараты «Зенит-35Ф». Определенный спрос на них специальный журнал «Эметью фотографи» объяснил так: «...Не надо забывать, что за деньги, которые вам пришлось заплатить за три ролика пленки «Кодахром», можно купить эту полноформатную, прочную фотокамеру...» Но выяснилось, что дешевизна сегодня не самый серьезный аргумент на западном  рынке. Из намеченных к продаже 100 тысяч «Зенитов» нашли покупателей лишь 19 тысяч.
Бог с ним, с международным уровнем и с международным рынком. Ведь существует необъятный внутренний, можно работать на него, не чувствуя никакой ущербности. Этот тезис был одобрен и включен на ЛОМО в комплексную целевую программу развития объединения. Предлагалось переориентироваться «на расширение производства высокорентабельных и крайне необходимых народному хозяйству направлений...» Ну а проще—переключиться на дефицит.
Из этого тоже ничего не вышло. Не видно конца многолетней истории разработки видеокамеры «Вика»—смежники никак не могут дотянуть элементную базу хотя бы до уровня модели, которая еще несколько лет назад считалась бы на Западе безнадежно устаревшей. На видеокамеры уже израсходовано 20 миллионов «деревянных» и 15 миллионов инвалютных рублей. Оборудование для охлаждения жира, машина для расфасовки сахара-рафинада... Все это дорого, несовершенно и не имеет ничего общего с профилем ЛОМО. Хороший пример «ублюдочной», по выражению Гапановича, конверсии.
Она имеет в объединении своеобразную окраску. Заказ Министерства оборонной промышленности — хозяина ЛОМО — занимает 27 процентов мощностей. Почти три четверти — свободно. Цехи, по словам председателя профкома Вячеслава Гречкина, молят: дайте работу! Берут любую. Пока есть материалы, пока еще не съедены сверхнормативные запасы, пока спасает большая незавершенка. Но все это в конце концов кончится.
— И что останется?—спрашивает Гречкин.— Пустой портфель заказов, запущенная социальная сфера и 150 миллионов долга — на четверть основных фондов.
Я не разоблачаю, не критикую, просто констатирую положение вещей. Дело не в нерадивости коллектива и не в бездарности руководства, дело в системе, доведшей один из крупнейших в мире заводов до жалкого состояния. Ясно, что ЛОМО не сможет развиваться без основательных   валютных   вложений. Возможно, без них он даже не сможет выжить. Но заработать валюту или взять ее в кредит сегодня для предприятия нереально. Единственный выход — прямые инвестиции зарубежных фирм.
Так считают многие из тех, с кем  я беседовал в объединении. А как считают фирмачи? Хотят ли спасать ЛОМО, впрямую вкладывая доллары в неконкурентоспособное производство? Судя по тому, что не удались попытки создать совместное с американцами предприятие по выпуску спектральных приборов,— не очень. Поэтому, заметим, не стоит беспокоиться, что «мировая буржуазия» буквально на корню скупает матушку-Россию. Сначала приведем ее в порядок, а там придет серьезный капитал. В каких же формах готов участвовать он в модернизации нашей промышленности, в конверсии?
Об одном из возможных вариантов участия  - в заключительной статье.

3. Запад нам поможет, если не перепутаем бизнес с политикой

В сентябре прошлого года в Бостоне проходила конференция по конверсии, организованная официальными кругами СССР и США. На ней возникла идея создания фонда инвестиций в советские предприятия, призванного способствовать демилитаризации нашей экономики. Совместными спонсорами фонда могли бы стать Государственная военно-промышленная комиссия Совмина СССР (теперь — Кабинета министров) и американская фирма «Бэттеримарч Файненшнл     Менеджмент».
События развивались быстро. Исследовательская группа «Бэттеримарч» во главе с Ле Бароном уже в начале октября приезжает в Москву для подписания письма-соглашения. Фирма становится финансовым советником фонда. Распорядителем избирается банк «Креди Сьюис» в Люксембурге. Там же, в Великом герцогстве, фонд регистрируется как акционерное общество открытого типа. На Западе организуется массированная реклама проекта — вплоть до презентации в ООН.
В СССР он скрыт завесой молчания. Ленинградское оптико-механическое объединение — один из участников проекта, но после первых, достаточно открытых проработок круг посвященных был резко сокращен.
Секретность там, где нет секретов, подозрительна. Если, разумеется, это не патология, что тоже возможно. А если нет? Значит, тайна кому-то выгодна. Кому же?  Я выслушал в Ленинграде несколько тонких версий насчет игры интересов. Например, такую: ЦК КПСС и верхушка военно-промышленного комплекса — одно и то же, партия под крышей фонда скрытно вкладывает капитал на привилегированных условиях, потихоньку приватизируя лакомые куски ВПК. Муссировались слухи об участии в фонде банка ЦК КПСС.
Слухи решительно отверг Владимир Сидорович, эксперт Кабинета министров СССР, руководитель проекта с советской стороны, точнее, со стороны военно-промышленной комиссии. По его словам, молчание — вынужденная защита от глупости и непорядочности, которых на стадии «дикого» капитализма более чем достаточно. Банк ЦК КПСС в круг участников фонда не допущен. Люксембург? Очень просто: «налоговая гавань».
Вспомним, что ЛОМО, как и десятки других оборонных заводов, остро нуждается    в валюте, но никто из западных бизнесменов не «купит» этот отсталый гигант   целиком. В то же   время   в его структуре есть элемент, производящий продукцию вполне конкурентоспособную   — высокоточные микроскопы и гибкие медицинские эндоскопы. Вот   сюда-то   валютные инвестиции возможны и выгодны. Но чтобы они попали именно сюда, а не растворились без следа в дряблом теле   гиганта,   конкурентоспособный элемент надо   выделить и превратить  в акционерную компанию. Материнская фирма вкладывает в дочернюю активы (цеха,   оборудование, право аренды земли,   рабочую   силу,   рубли), контролирует    ее   деятельность   и получает   львиную долю — до 70 процентов — дивидендов    как   в рублях, так и в валюте. Часть акций продается     непосредственно работникам       материнского предприятия. Еще одним держателем становится местная власть.
Держателем  оставшейся части акций является люксембургский фонд инвестиций. Его учредителями выступают западные банки и пенсионные фонды, с одной стороны, международные промышленные корпорации— с другой. Первые вкладывают в фонд деньги, вторые — технологии, менеджмент, опыт, авторитет в мире бизнеса, связи и положение на мировом рынке. Вкладчики приобретают у фонда акции советских компаний на 5 лет без права перепродажи, что должно обеспечить стабильность организации и заинтересованность инвесторов.
В чем заключается их интерес? Понятно, что в дивидендах, хотя львиная доля, повторим, достанется советским фирмам. Спустя 5 лет акции могут быть проданы по их рыночной стоимости на Лондонской и Нью-Йоркской биржах, где, как планируется, они начнут обращаться. Но дело не только в прибыли, подчеркивает Владимир Сидорович. Возможно, что стратегический интеpec вкладчиков — формирование российского рынка, на котором они выступают пионерами, интеллектуальное и технологическое партнерство с целью создания суперпродукта. Однако и наш интерес не только в валюте или прибыли. Дочерние предприятия станут для материнских «окном   в Европу»,
Баланс интересов соблюден, юридически проект безупречен и не дает ни малейших оснований заподозрить кого бы то ни было в нечистых намерениях. А идет он, по словам Владимира Сидоровича, нелегко. И, можно догадаться, по нашей вине. «Бэттеримарч ФМ» обеспечивает подбор западных инвесторов, военно-промышленная комиссия — советских оборонных заводов, конкурентоспособные участки которых можно обособить и акционировать. Причем в разных отраслях, ибо спектр компаний (всего их будет 15—20) должен гарантировать вкладчикам необходимую степень диверсификации.
Туго идет и составление конкретных проектов акционерных обществ, особенно в части подробнейшей детализации бизнес-планов. Туго, несмотря на квалифицированную и настойчивую помощь экспертов «Бэттеримарч». Сказывается специфика «оборонки», не имеющей опыта рынка. Поэтому персоналу будущих дочерних фирм приходится учиться на ходу. Тут быстро обнаруживается, кто есть кто. Западных педагогов не волнуют ни должности, ни прошлые заслуги, ни партийность, ни политические   взгляды учеников. Они принципиально не смешивают политику с бизнесом.
Да, но мы-то смешиваем... По мнению аналитиков «Бэттеримарч», генеральный директор ЛОМО Дмитрий Сергеев и руководитель акционерной компании Александр Кузнецов отвечают требованиям проекта. Но люди помнят их рапорты о «напряженном ударном труде», подкрепленные явно дутыми цифрами. Знают директора покорным воле министерства, а секретаря парторганизации — воле обкома. По оценкам западных специалистов, ЛОМО — лидер проекта. По оценкам ведущих специалистов объединения, он не увязан с общей концепцией развития, поскольку таковой не существует — и во многом, надо полагать, по вине Сергеева и Кузнецова...
Когда люди плохо делают именно то, ради чего собираются в коллектив, в нем вскипают общественные страсти. На ЛОМО они бурлят вокруг коллективного договора и устава предприятия, вокруг перехода под юрисдикцию России. Переход, считает председатель профкома Вячеслав Гречкин, позволит акционировать все объединение, а не только самый аппетитный   кусок.
А тут еще муки социальной справедливости. 900 человек уйдут не просто в дочернюю фирму — уйдут в отрыв. Другая зарплата, другая культура труда, другие контакты, другие возможности. Для оставшихся 24 тысяч (!) человек ничего не изменится, 900 человек — белая кость, 24000 — черная. Кто, по каким признакам будет  отделять    «белых»  от «черных»?
От этих вопросов не отмахнешься. Они станут ежедневно возникать на ЛОМО, на всех заводах, вовлеченных в орбиту фонда, на всех объектах ленинградской зоны свободного предпринимательства. Создаваемый экономический и правовой порядок должен, конечно, обеспечить социальную справедливость, защищенность человека. Но не защищенность муравья в тоталитарном муравейнике, в котором политика главенствует над экономикой. Защищенность личности. А личность чувствует себя в безопасности, когда политика не подавляет и не подменяет экономику.
До этого, правда, нам пока далеко. Однако давайте хотя бы не путать политику с бизнесом. Справедливость - область политики. У бизнеса своя сфера. Вот почему специалисты «Бэттеримарч», работающие на советских предприятиях, абсолютно равнодушны к имущественным спорам России и центра. Вот почему Запад перестал давать деньги любимому политическому лидеру, хотя готов финансировать конкретные деловые проекты.
Конечно, со временем бизнес создает в обществе благополучие и богатство, тем самым способствуя утверждению социальной справедливости. Но — только таким путем, опосредованно. И — только со временем. Жалко тратить его на пустые страсти, когда представился шанс шагнуть из зоны милитаризма в свободную зону.
1991


ДЕЛО – В ДЕЛЕ

Корпорация «Коул файнеэшиал»прокладывает тропу на наш рынок.
Вслед за ней пойдет волна серьезного бизнеса.


Бен Коул зарегистрировал филиал своей корпорации «Коул файнэншиал» — первое в Ленинграде предприятие со 100-процентным иностранным капиталом — 1 апреля. Раз в Штатах называют дураком (умные бизнесмены пока в Россию не лезут), надо основать русское отделение именно в «день дурака». Его американские критики, считает Бен Коул, шутку оценят.
А у нас — оценят? Правда, нам не до шуток, нам лучше бы оценить другое: то, что академик банковского дела, президент корпорации, связанной с крупнейшими банками мира, рискнул «полезть» в Россию и извлечь из этого максимум пользы.
Так говорит директор ленинградского филиала Валерий Юрченко. На его слова я и буду полагаться, поскольку Бена Коула не знаю. А Юрченко знаю больше двух лет, со времени II съезда кооператоров РСФСР в Ленинграде, состоявшегося  благодаря нестандартным, скажем так, действиям Валерия Георгиевича. В «Коул файнэншиал» он работает с октября прошлого года.
Что же все-таки привело к нам Бена Коула в эти неблагоприятные для дела времена?
— Несколько причин, — предполагает Юрченко. — Я бы не стал отрицать голос крови — она у мистера Коула со славянской примесью. Сам он говорит: «Это моя прихоть, я настолько богат, что могу позволить себе «прихоти». Но, разумеется, мистер Коул намерен зарабатывать здесь деньги. «Я вижу в России большой бизнес». Он прекрасно понимает, что положение у нас очень зыбкое, работать крайне сложно. Представляя меня консулу, сказал не обо мне лично, а вообще обо всех наших специалистах: «Они хорошие люди, открытые и искренние, но, честное слово, они ни черта не понимают в финансах...».
Бен Коул и решил определить, поддаются ли они реформированию, можно ли привести их в соответствие с западной системой, чтобы балансы Ленбанка читались любым банком мира. Только при этом условии международный капитал сможет работать в России. И еще при одном: он придет сюда, если будет уверен, что в любой момент уйти без потерь.  
Сейчас Коул действует как разведчик, первопроходец. Дабы убедиться в возможности перевода за рубеж заработанных в России денег, он открыл в Москве счет на 10 тысяч долларов и распорядился отослать две тысячи в Штаты. Придут они в Бостон без задержки, значит, механизм репатриации прибыли и капитала существует, значит, русским можно доверять. Несмотря на то, что одно очень значительное лицо в Верховном Совете РСФСР заявило, что надо расстреливать всех, кто переводит валюту за рубеж, чем повергло мистера Коула в очередной шок.
Но Бен Коул решил рисковать — и рискует. Его фирма консультационная, занимается экспертизой и рекомендациями в области финансовых структур. Если, например, банк «заболевает», зовут диагностов и врачей — Коула с экспертами. Их услуги дороги: час работы самого президента стоит 3,5 тысячи долларов, день работы эксперта — две тысячи.
Ленбанк Коул обследовал за свой счет. Эксперты трудились 17 дней и нашли, что банк в принципе реформируем и что многие специалисты высокого класса к реформе готовы. А многие — нет. Они, поясняет Юрченко, неконкурентоспособны психологически. «Привычка оглядываться уже сильнее их, они парализованы несамостоятельностью, живут и работают механически, у них извращенная до предела, законченная советская психология». Вот это, пожалуй, главная трудность, с которой сталкивается западный бизнес в нашей стране. Повсюду обман и фальшь. Девять из десяти возможных партнеров «Коул файнэншиал», толковых, готовых к серьезной работе людей, тем не менее врут, констатирует Юрченко. Однако не потому, что лживы от природы, их устами врет система, которой деловая порядочность неведома. И лишь один из десяти имеет мужество признаться: вести дело честно не смогу.
— Это настоящая человеческая трагедия, — грустно говорит Валерий Георгиевич. — Возьмите руководителя Ленбанка Юрия Ивановича Львова. Это выдающийся специалист, но и он пасует перед системой, он ею зажат, он не рискует, не рискует рисковать... Ленбанк — коммерческий акционерный банк социального развития со смешанным капиталом — как государственным, так и частным. Ради выгоды частных акционеров Львов должен идти на риск, но контрольный пакет, конечно, у государства, а оно риск не поощряет... Не может, но обязан. Обязан, но не может! Ведь это ему нужно было сделать то, что сделал я...
А сделал Юрченко вот что.
Бен Коул приехал в Союз прошлой осенью в числе 56 виднейших представителей деловых кругов США. Никто из них укрепляться в Ленинграде не собирался, никто и не задержался, кроме Коула. Того удержал Юрченко. Как? Подробности я опускаю. А если коротко, Валерий Георгиевич верхним чутьем угадал удачу и — рискнул. Всеми своими средствами. Благополучием. Будущим. Без малейших гарантий. Под честное слово. Под рукопожатие!...
— Риск был смертельный, — вспоминает он. — Сорвись что — и меня ждала катастрофа. Но ведь и система за пять лет трижды сознательно подводила меня к банкротству. Пять лет я тащил на себе крест кооператора!.. Два года вел переговоры с бизнесменами, не относившимися ко мне всерьез, потому что советским предпринимателям доверять нельзя. И, знаете, советская психология во мне в конце концов выгорела. Я должен был доказать, что с нами работать можно и нужно.
Контракта с корпорацией «Коул файнэншиал» Валерий Георгиевич не заключал, да в нем, по его убеждению, нет нужды: слово президента нерушимо, его рукопожатие весомее подписи. Точно так же — под рукопожатие — открыт кредит Ленбанку. Кредит особого свойства — интеллектуальный, который дороже денег. Мистер Коул не альтруист, говорит Юрченко, и рано или поздно долги придется отдавать. Но не по грубой схеме: занял — вернул. Тут тоньше. Ведь что такое экспертиза банка, проведенная фирмой за свой счет? Инвестиция интеллекта. Инвестиция в будущее.
С прицелом на будущее открыта и банковская школа. В ней учатся 10 человек, отобранных руководством банка. Совершенствование в специальности, овладение английским разговорным и банковским, стажировка в одном из зарубежных банков, потенциальных    партнеров Ленбанка — такова программа.
Очертания будущего Юрченко более-менее ясны. Перевод ленинградских банков на международную систему, их компьютеризация, которой, чтобы исключить разнобой, должна заняться какая-то одна фирма. Фирма, готовая войти в дело, нашлась — американская «Дэка», солидная компания, стоящая в затылок «IВМ». Следующий шаг — введение кредитных карточек. Они сделают реальной идею свободной экономической зоны, саму по себе привлекательную, но пока неосуществимую. Кредитные карточки станут своеобразной валютой региона, обеспечивающей гарантированное потребление каждому его жителю и защищающей нарабатываемое богатство. И вот тогда на Северо-Запад устремится капитал...
— Предчувствую, пойдет вторая волна, волна уже настоящего бизнеса, — говорит Юрченко. — И пойдет она за мистером Коулом. Если он сумеет проложить тропу, инвестиции хлынут моментально. Промышленники, банкиры понимают: сегодня у нас можно взять сверхприбыль... Нет, не за счет дешевизны рабочей силы, этот фактор при раскручивании инфляции отпадает. За счет рационализации, рационального использования ресурсов, например. Поэтому правительство они кредитовать не будут — это совершенно безнадежно, это прорва, это черная дыра, где все исчезает бесследно. Они будут финансировать предпринимателей.
Рационализация? Сверхприбыли?.. Возможно. Но нельзя ли конкретнее, Валерий Георгиевич? Откуда получит их та же «Коул файнэншиал»? «Пока это секрет, — смеется он. — Могу лишь повторить слова мистера Коула: «Все, кто работает со мной, не могут не быть миллионерами». Так что и у меня есть перспектива».
Хорошо. Поздравляю. Но ведь сам Бен Коул ничего не инвестирует... «Я же говорил: он инвестирует интеллект и опыт, а это дороже денег».
Хорошо. Но может ли Бен Коул вложить средства, допустим, в Кировский завод? «Сочтет выгодным — вложит. Почему не поместить капитал в хорошее дело?.. Он даже мне, — снова смеется Юрченко, — предлагает себя в компаньоны! Ему пирожные мои нравятся, и он подталкивает: давай, развивай свое кондитерское производство, это же очень выгодно! Готов оборудование в Финляндии купить. Будь у нас продукты, я развернулся бы в три дня... Вы понимаете,   —  Валерий Георгиевич становится абсолютно серьезным, — у мистера Коула выгода уже не на первом месте. Он богат, он чувствует себя в безопасности, он не злой, не жадный, наоборот, он добр и щедр».
Наверное, это так, Бен Коул занялся в России не только бизнесом. Одновременно он занялся благотворительностью. Учреждает фонды возрождения храмов Петербурга и возрождения его музеев. И вообще, по Юрченко, Коул — интереснейший человек. Владеет четырьмя языками, сведущ в литературе, прекрасно разбирается в музыке, собрал картинную галерею. Ему 67 лет, а он сигает через три ступеньки, и Юрченко, в сравнении с боссом молодой и отнюдь не вялый, вечерами падает,- как загнанная лошадь. Бен Коул мог бы в роскоши прожить остаток дней, но за полгода он провел у себя, в Бостоне, не более трех недель.
Что носит его по белу свету, если и выгода для него — уже не главное? Странные они, миллионеры...
Но посмотрите на нашего человека Юрченко. Тоже одержимый. Открыл кооперативное кафе — пошло. Увидел, что можно двигаться дальше, — придумал лари с пирожными. Пошло. Взял на откорм бычков — сорвалось. Вел переговоры с китайцами о посредничестве в торговле — не позволил закон. Нацеливался открыть русский ресторан в Мадриде — затормозилось... Неудачи доходов Юрченко, понятно, не умножали. И личный карман он не набивал, сидел на твердой зарплате, кондитеры получали у него не в пример больше. Да и размер зарплаты Юрченко интересовать перестал, его интересовало другое — саморазвитие дела. В нем он самореализуется. Между прочим, именно дело заставило лезть на рожон во время съезда кооператоров. Надо было защитить его от грабительской политики властей, для чего создать организацию, независимый профсоюз, впоследствии — конфедерацию профсоюзов новой формации. Вот чего хотел добиться Юрченко на съезде. И — тоже не получилось...
За пять лет дело ни разу не пустило Юрченко к врачам. Может быть, что-то у него и болит, но он этого не замечает. Его никто не  заставляет вставать в  шесть  утра и заканчивать переговоры в час ночи. «То, что я делаю, — это уже не работа. Это, скажем так, образ жизни». Верно, образ жизни, способ существования. Как и у Бена Коула. Под девизом: дело — в деле.
В нашем Отечестве сей образ жизни чрезвычайно редок. Мы самореализуемся в воспоминаниях о вчерашнем или в гаданиях о завтрашнем, в мечтаниях, ожиданиях, дискуссиях, митингах... Может быть, таков советский характер, не знаю. Может, советский человек нравится себе таким. Но тогда надо смириться с бедностью, разрухой, диктатурой серости, надо перестать болтать о возврате в мировую цивилизацию. Ее построили деловые люди. Она держится на деле, которое больше, чем дело — способ существования.
Но и порода Валерия Юрченко, несмотря на редкость, все-таки очень сильна. Это ведь та же порода, что у Бена Коула. Только ветвь Коула расцветала на протяжении двух веков демократии и поклонения инициативе, ветвь Юрченко беспощадно подавлялась и сохранилась чудом. Поэтому разница между Коулом и Юрченко громадная. То, что Юрченко работает у Коула, а не наоборот, не главное. То, что Юрченко рядом с Коулом нищий с паперти — полбеды. Беда, что он дилетант. Рядом с настоящими бизнесменами все наши предприниматели — растяпы, неумехи, недоучки с размытыми представлениями о порядочности. И нечего надувать щеки, господа. Полезнее идти в учение.
Юрченко учится у Бена Коула с удовольствием.
— Давая мне право подписи за себя, босс сказал: «Все вопросы вы согласовываете со мной ровно год. Через год я разрешу вам работать самостоятельно». За этот год я должен выучить английский, освоить банковское дело, пройти стажировку в США... Сегодня я почти ежедневно отправляю факс с отчетом в Бостон. Если у меня появляется инициатива, я должен ее обговорить. Она, как правило, одобряется. А если и нет, то все равно ценится высоко. Пусть лучше человек ошибается, его поправят, чем тупо ждет указаний...
Правда, однажды пришлось рискнуть. На телемарафон «Возрождение» босс приехать не смог. Что делать? Распорядиться о вкладе я не имею права, Останусь в стороне — ударю по престижу «Коул файнэншиал». И я беру на себя ответственность, вношу от имени корпорации пять тысяч долларов. И, как оказалось, поступаю правильно.
1991

НАСТУПАЕТ  ХОРОШЕЕ  ВРЕМЯ  ДЛЯ  БИЗНЕСА.
БУДЕМ  ЖЕ  ОПТИМИСТАМИ


Первое в Ленинграде предприятие со 100-процентным американским капиталом — филиал корпорации «Коул файнэншиал», занимающейся экспертизой и рекомендациями в области финансовых структур. Он зарегистрирован 1 апреля. Специалисты компании обследовали Ленинградский коммерческий акционерный банк социального развития и нашли, что его возможно привести в соответствие с западной банковской системой. Без этого международный капитал не сможет работать в России. Если же с помощью «Коул файнэншиал» Ленбанк удастся реформировать, то на Северо-Запад придут серьезные инвесторы.
Представляем президента «Коул файнэншиал» Бена КОУЛА.


— Прежде всего я считаю, — говорит он, — что предприятие со 100-процентным иностранным капиталом — более перспективная форма, чем, например, со смешанным. Она обеспечивает большую гибкость. Чтобы убедить в этом наших потенциальных партнеров и зарегистрировать филиал, потребовалось полгода. Следующие три месяца ушли на подготовку контракта о партнерстве с Ленбанком сроком на пять лет. Мы подписали его в начале июля. Я не привык работать по контракту, у нас его заменяет рукопожатие, но здесь без контракта нельзя даже заплатить по счету, поэтому мы с Юрием Львовым, руководителем Ленбанка, контракт заключили. Это большой шаг. Он дался нелегко, несмотря на то, что обе стороны стремились его сделать, а Юрий Львов — интеллектуал, дипломат и терпеливый человек.
— В чем же состояли основные трудности, мистер Коул, и чем, по-вашему, они объясняются?
— Это было не лучшее время для бизнеса. Уход Эдуарда Шеварднадзе вызвал шок в западных деловых кругах. Бизнесмены, ориентировавшиеся на Россию, замерли, будто рядом разорвалась бомба. А в вашей стране почва стала зыбкой. Выдвижение Бориса Ельцина кандидатом в Президенты прервало жуткую паузу, породило новые надежды. После 12 июня деловой мир оживился. Теперь возможны крупные позитивные перемены.
Есть причины и не столь глобальные. Ленбанк называется коммерческим акционерным банком, но по существу остается государственным учреждением. У большинства из 1500 его работников сохраняется психология государственных служащих. Им чужда идея, что основным клиентом банка должен быть средний человек...
— Вы хотите сказать — человек из среднего класса?
— Нет. Обыкновенный человек. Не государственные учреждения, а именно обыкновенный средний человек. В первую очередь банк сотрудничает с ним: обслуживает, дает кредиты. И это приносит банку успех, потому что у людей появляются деньги, они могут открыть дело, разбогатеть, а значит, увеличить капитал банка. Такая стратегия повсюду ведет к изобилию. Если ее принять, через два года Ленинград будет процветать.
Два года — это совсем немного, и все-таки это два года. А многие русские, с которыми я встречался, ждут, что гора проблем исчезнет завтра, то ли благодаря решению правительства, то ли — помощи из-за границы. Но так не бывает! Надо работать, а работать они не готовы, они не готовы к прыжку в новое состояние. Другая крайность — неверующие. У них мертвы надежды на будущее. Они очень тормозили дело.
— Срок в два года кажется мне слишком оптимистичным. Люди, о которых вы говорите, не исключение, напротив, они типичные представители общества с извращенными целями. Они искалечены системой, понимаете?
— Поэтому я и говорю, что подписание контракта с Ленбанком—огромное достижение. Но это только маленький сдвиг в психологии. Мы только подготовились к работе. Сейчас надо начинать работать по-настоящему.
В сентябре надо представить отчет по результатам обследования Ленбанка и решить, иметь ли нам вместо одного банка несколько, приглашать ли иностранных специалистов для постоянной работы. Вероятно, они нам потребуются.
Банку нужна валюта. Где ее получить? Даром не дадут и не подарят. Нам следует склонять западных бизнесменов к прямым инвестициям через акции. Разумеется, регулируя этот процесс, иначе русские банки скупят.
Второй способ: мы можем брать заемы.
Третий: оказывая разнообразные услуги, привлекать валюту частных вкладчиков, на руках ее немало.
При этом нам необходима конкуренция. Мэр Анатолий Собчак поступит верно, если пригласит в Ленинград иностранные банки. Но не раньше, чем Ленбанк будет способен конкурировать с ними, иначе скопившаяся на руках валюта уйдет на Запад.
— Во время визита Ельцина в США шла речь и об участии американцев в реформировании российской банковской системы. Вы не останетесь в стороне от этой работы?
— Конечно. Но я включусь в нее как русский партнер Федерального банка, а не как его представитель.
— Вы начинали в России в тяжелые для бизнеса времена, столкнулись с трудностями. Что привело вас сюда, что удержало от разочарования?
— Здесь очень интересно работать. Приезжая сюда, вы попадаете в гущу истории, непосредственно участвуете в исторических событиях. Россия сейчас тянет Запад как магнит. Нет ничего интереснее России — ее культуры, ее искусства. Русская литература несравненна. Петербург великолепен.
— И поэтому вы учреждаете фонд возрождения его храмов... Но критики обязательно найдутся. Вам скажут: в благотворительности нуждаются больницы, детские дома. Ведь там страдают живые люди. А церкви могут и подождать.
— Вот вам четкий ответ бизнесмена: я стараюсь привлечь валюту, которая к тому же должна пройти через Ленбанк. В мире много бедных стран, в США много бедных, там тоже есть плохие больницы. И если я попрошу денег на ваши больницы, когда наши остаются в том же виде, меня не поймут. А если на восстановление храмов, не только православных церквей, но и мусульманских, буддистских храмов, синагог, — поймут. И те, для кого это памятники истории и культуры, принадлежащие всему человечеству, и верующие, которые видят в них объекты культа.
Ну,  а для меня лично это не просто реставрация памятников, это возрождение веры, надежды. Хотя должен сказать, что мои действия совсем не оригинальны. В  Америке благотворительность широко распространена.
- Всегда ли партнеры правильно понимают вас? Не подозревают ли в двойной игре, в задних мыслях? Ведь нас учили, что капиталист ради прибыли готов пойти на любой обман.
— Не всегда... Знаете, когда в молодости я начинал работать на все крупные банки США, мне потребовалась конфиденциальная информация. Меня спросили:  почему мы должны тебе доверять? Вам просто придется мне поверить, ответил я. Если ты когда-нибудь подведешь, сказали мне, мы тебя сотрем. Хорошо, сказал я, и за всю жизнь никогда никого не подвел. Поэтому надеюсь, что мои русские партнеры не будут подозревать меня в задних мыслях, нечистых намерениях, двойной игре, жадности. Им просто придется мне поверить! Я действительно хочу, чтобы они тоже разбогатели. Я действительно хочу, чтобы прекратился отток мозгов, так как русские, уезжающие на Запад, что-то безвозвратно теряют. Но тут мы снова возвращаемся к работе. Нужно работать, преодолевая сопротивление, тогда можно чего-либо добиться. Не надо жадничать, и прибыль придет. Через 5—10 лет Северо -Запад России станет процветающим краем.
— На мой взгляд, ваш прогноз опять чересчур оптимистичен. А как на взгляд руководителей города? Понимают ли вас они? Важно ли для вас одобрение, например, мэра?
— Понимание со стороны городской администрации для меня очень важно, ее поддержка бесценна. И мы получали такую поддержку. Что касается мэра, то Анатолий Собчак — одна из главных причин моего приезда в Ленинград.
Мне первому из иностранцев была оказана честь выступить перед депутатами Ленсовета. Я говорил, что нужно значительно упростить, во-первых, въезд в город — каждый бизнесмен должен   иметь возможность приезжать когда угодно с любым числом экспертов; во-вторых — порядок регистрации зарубежных компаний.
А медлить нам нельзя. Ленбанк первым приступил к реформам и может стать центром, вокруг которого сгруппируются национальные банки или коммерческие банки других городов. Их, конечно, тоже придется модернизировать. И я не  прочь заняться этой работой.
— Ваши слова — приглашение к сотрудничеству?
— Да. К предварительным контактам.
— Вас может с головой накрыть волна советских предпринимателей. Как кстати, вы их оцениваете?
— Пока это в основном коммерсанты. Они работают не по правилам, приходят и уходят, большинство исчезает. Бизнесменов, заглядывающих вперед, мало, часто они наивны, настоящее дело затевают немногие. Их предстоит растить и защищать. Без помощи западных учителей тут не обойтись.
По моим наблюдениям, у русских есть способности к бизнесу. Однако некоторые традиции, вероятно, ему мешают. У вас сильны неформальные связи между людьми. У нас бизнес основан на формальных связях. Можно бок о бок работать с человеком десять лет и ни разу не побывать у него дома. Мы не смешиваем деловые и личные отношения. Здесь партнера надо кормить, поить... У нас не надо. Хотя наши традиции, возможно, тоже не очень хороши, поскольку ведут к обезличиванию, взаимозаменяемости людей.
— Зная недостатки наших предпринимателей, бываете ли вы снисходительны?
— Нет. Я не могу изменить свой характер. К сожалению, иногда я становлюсь нетерпим, срываюсь.
— Чего вы не можете простить деловому партнеру?
— Обмана. Я понимаю, подчас случается невольный обман, по ошибке, но если меня дурачат несколько раз подряд...
— Я знаю, в России вас уже обманывали. И все-таки, мистер Коул, вы — оптимист?
—- Конечно! Но и реалист. Пессимисту заниматься бизнесом не стоит. Большие бизнесмены обязательно оптимисты. Возьмите Генри Форда. Он задумал массовый автомобиль тогда, когда еще не было ни дорог, ни покупателей. Мой учитель стал продавать пишущие машинки, когда писали гусиными перьями. Ваш машина интересна, говорили ему, но почему у нее не каллиграфический почерк?.. А ведь в итоге победили оптимисты — Генри Форд и мой учитель.
1991

В  ОЖИДАНИИ  ПРЕЗИДЕНТСКОГО  НАСТУПЛЕНИЯ

С Леонидом Майбородой и Валерием Юрченко я беседовал в Санкт-Петербурге за неделю до начала президентского "осеннего наступления", когда никто еще не мог сказать, останется ли оно декларацией о намерениях или все-таки развернется,
Каким бы ни оказался выбор Б.Н.Ельцына, он, по моим предположениям, во-первых, не мог оставить Майбороду и Юрченко равнодушными и, во-вторых, вызвал бы у них разные, возможно, противоположные оценки, поскольку - в известном смысле - они антиподы. Юрченко, владелец фирмы "Шелковый путь" с миллиардным, по нынешним деньгам, годовым оборотов, принадлежит к восходящей буржуазии, Майборода, президент Петровской академии наук и искусств, ректор Крестьянского академического университета в Луге /Ленинградская область/ - к нисходящей интеллигенции.
Позиции Юрченко и Майбороды в целом оказались различными, однако видны и точки соприкосновения. Впрочем, вывода мы сделаем потом, сначала - тексты бесед.  "Чего вы ждете от объявленного Ельциным осеннего наступления?" - таков был первые вопрос.

Леонид МАЙБОРОДА: "Порядок - это система управления государством. Нынешние политики создать ее не способны".

- Ничего. Я не могу серьезно относиться к политическим  интригам.
-По-вашему, нынешняя борьба за власть - только игры? И нет никаких других причин, например, передела собственности?
-Думаю, нет. Думаю, это обычные политические интриги. Наступают на врага, но тут никакого врага нет. В России живет народ, а не администрация президента, не правительство, не Верховный Совет. Верховный Совет - только представитель народа. Значит, наступление планируется на народ? Если президент распустит ВС или он самораспустится, я буду плакать. Ельцинская команда, если ее не сдерживать, доведет страну до гражданской войны.
-Но разве свирепая борьба властей - не то же наступление на народ, только с двух сторон? Разве не наступление на народ сегодняшние анархия, беззаконие, беспорядок? Допустим, президент ставит цель навести порядок, что при "двоебезвластии" невозможно.
-Чтобы его навести, нужна система управления государством, которой у нас нет. У нас, собственно, и государства-то нет, есть лишь его элементы: общая территория, общий язык... Нет органов управления ресурсами, нет управления ресурсами. Вся Россия превратилась в какую-то свободную экономическую зону.
-Вы, вероятно, правы. Но вы говорите как столичный профессор, а не как ректор маленького провинициального вуза, с трудом держащегося на плаву. В Луге "порядок и "беспорядок" должны выглядеть конкретнее.
-У нас утащили ульи, разворовали теплицы, лишив возможности хоть- что-то заработать. Общежитие разграбили... Пожаловаться некому. Лужские власти бессильны против воровства и бандитизма. При том, что они прекрасно относятся к Крестьянскому университету: он дал толчок развитию Луги, с ним связано будущее, он создал особый микроклимат, какой бывает в университетских городках, благодаря ему сохраняется прежнее братство народов - у нас детишки из Казахстана, Узбекистана, Латвии, с Украины, Белоруссии... Окрестные колхозы-совхозы, сами нище, помогают.
-Два года тому назад вы надеялись на поддержку бизнеса…
- Наш бизнес не дозрел до поддержки образования - не только до благотворительности, но и до спонсорства. Да и зачем стараться, когда можно перекупать специалистов?
-...и на поддержку государства - мечтали получить какие-то деньги, попасть в реестр республиканских вузов.
- Мы больше ни к кому не обращаемся. Это бесполезно, paз государство бросило образование на произвол судьбы, раз правительство отказывается его финансировать, раз его перспективы вообще туманны. Возможно, через год-два дипломы потеряют всякую ценность... Мы вынуждены были сократить прием на первый курс, вынуждены были сказать студентам: извините, но кто может, пусть сколько может платит за учебу - какие-то гроши, на мел и тряпки. Профессора у нас получают минимально возможные 20 тысяч, мотаются в электричках из Петербурга -3 часа туда, 3 обратно. Да что тут особенно говорить, все понятно.
- Университет по-прежнему существует на средства Петровской академии? Но ведь и она не купается в золоте.
-Академия наук быть бедной не должна - с таким-то потенциалом, с такой поддержкой ученых всего СНГ, с такими международными связями. В будущем году выйдем на приличный уровень продажи технологий, сможем не только содержать Крестьянский университет в Луге, но откроем его филиалы, новые университеты откроем,
- Если в стране что-то изменится. Если будет порядок.
- Порядок - это система управления государством. По-видимому, нынешние руководители создать ее не способны, а ведь даже в случае досрочных выборов нам снова придется "выбирать" из них. Они опять и придут в «новый» профессио- нальный  парламент.
- И  все-таки... Кого вы видите на месте президента России?
-Я бы нашел хорошего председателя колхоза. Вы удивлены?.. Напрасно. Хороший современный председатель колхоза - грамотный предприниматель, тонкий политик и порядочный человек.

Валерий Юрченко:" Я боролся против партноменклатуры, а сейчас хочу разумного диктатора".

-Чего я жду от объявленного Ельциным наступления? Ну, неудобно сказать: разгона парламента. Недемократично как-то. Но президент должен принять авторитарное решение. Этого я от него и жду. И Бог, и народ ему простят, потому что в стране нужен порядок. Бардак надоел смертельно.
-От парламента вы уже ничего не ждете?
-Нет, это абсолютно безнадежно! Чего можно ждать от мумии  Тутанхамона?
- А чего - от обострения борьбы, к которому может привести наступление?.. Кстати, чем, по-вашему, она вызвана? Что делят - власть, собственность?
- Они делят собственность. Но - наивные люди - они даже не подозревают, что сейчас в России завладеть собственностью еще не означает стать ее хозяином. Маленький  пример. Из 58 миллионов рублей платежа, перечисленных мной месяц назад по банку «Санкт-Петербург", дошли лишь 15 миллионов, остальные где-то висят. Больше месяца болтались где-то 65 миллионов, а потом вернулись ко мне, обесценившись на треть.  20 миллионов вынули из моего кармана. Только из-за  инфляции. Вдобавок я вообще не могу считать эти деньги своими. Сдал в банк - будто выкинул... А обойтись без него я не могу, потому что Черномырдин запретил платить наличными свыше 500 тысяч. Еще летом я перевозил по 20-30 миллионов, рискуя собой и людьми, чтобы уплатить предприятиям. Они из этих денег зарплату платили, и я горжусь тем, что дал жить комбинатам  в Белоруссии, в Сибири. Сегодня я этого сделать не могу. Сегодня я не знаю, смогу ли завтра проплатить за ткани, Я - богатый нищий. У нас любого миллиардера можно сделать банкротом. Всеобщее беззаконие. Все возможно. Всяческие безобразия реальны и допустимы.
-Однако это пустяки по сравнению с опасностью гражданской войны.
- А я и сейчас живу в условиях гражданской войны. Пусть это война уголовного мира с деловым, но это настоящая война, и рассчитывать я могу только на себя. Хорошо, я ношу газовый пистолет, а жена, а дочка?.. Государство меня не защищает. Милиция? Боже упаси! Знакомый сотрудник угрозыска приводит ко мне человека, рекомендует, ручается... В сопровождении этого человека еду заключать контракт в Таджикистан, там с меня снимают 5 миллионов. Сижу под автоматами. Либо плачу, либо...
-Заплатили?
-Откупился...Тот, кто на тебя нападает - враг, здесь в все ясно. А в политике? Там - полный абсурд. Там не видно врага, каким был тоталитаризм. Там не с кем бороться. И это очень плохо, потому что политика прямо сказывается на каждом из нас. Люди очень ошибаются, когда думают, что политика не играет роли в их жизни. Сейчас дело не в экономике.  Меня трижды разоряло государство, и трижды я выпутывался, А при нынешнем беспределе - нет, не выпутаться.
-Знакомые бизнесмены в сходном положении? Каков их настрой?
- А какая разница? Все конвертируют, как могут. Эги деньги проходят мимо налоговой инспекции, не работают на государство, они работают на черный рынок, на теневую экономику, Государство теряет 80 процентов налогов, коммерческие банки самым наглым образом крутят наши деньги, делают миллиарды из воздуха. Это не банки, это бандитские структуры. А нет банка - нет государства. Вот в чем беда...
- Может, вы просто устали?
-Это не усталость, а именно безнадежность. Если хотите, крайняя разочарованность. Я очень ждал, что Ельцин круто возьмет на авторитаризм и экономику, что правительство прекратит эту будочную собачью возню из-за кости.
-Вы сказали: авторитаризм. Стоило ли бороться против тоталитарного режима, чтобы возмечтать о диктатуре?
- Да, представьте себе, я хочу авторитарного правителя. Когда я выступал на съезде партии Травкина, меня спросили: вы что же, за Пиночета? Я сказал, что он был разумный диктатор.
- Поскольку у нас нет Пиночета, кого вы видите в диктаторском мундире?
-Себя. А если без шуток, в случав выборов я буду баллотироваться в парламент. Уже прикидывал, во сколько это мне обойдется. Сделаю еще одну попытку что-то изменить, А не получится... впервые за шесть лет занятий бизнесом я задумался об эмиграции. Давно зовут меня в  Канаду. Прожиточный минимум там 1,5 тысячи долларов в месяц. Неужто я их не заработаю?..

Велик соблазно объяснить позицию Юрченко утробным голосом денежного мешка, хотя он за 6 лет из замначальника автобазы превратился в миллионера. Велик соблазн связать позицию Майбороды с его нынешними десятью ректорскими тысячами, тогда как 6 лет назад профессор ЛГУ, полковник он за полгода мог накопить на автомобиль. Не все, однако, так просто. Потому что и для Юрченко, и для Майбороды прошедшие годы оказались, исключая материальную сторону, одинаково плодотворными. Едва появилась возможность вырваться из колеи обязательной государственной службы, шанс на саморе- ализацию в свободной деятельности, как Леонид Александрович показал себя незаурядным организатором, а Валерий Георгиевич - незаурядным купцом. Да, Юрченко преуспел в бинесе, фирма "Шелковый путь" готова продавать шелк хоть в Китай.  И Майборода сполна использовал свой  шанс. Создать академию и университет - значит сделать больше, чем обычно успевает человек.
Их назначение - строить, а не разрушать. Но строить дальше они не могут. Майборода - студенческий городок, Юрченко - клинику на 50 мест. Безвластие, беззаконие, беспредел невыгодны ни миллионерам, ни профессорам. Невозможно ни накапливать капиталы, ни учить детей. Разве хаос позволительно назвать "режимом", выражающим чьи-то интересы? Это полное отсутствие режима. Поэтому и Юрченко, и Майборода за установление какого-то отчетливого режима. Первый - "разумного", второй - если не технократического, то, так сказать, научно обоснованного. Но если Майборода не знает, как к нему придти, то Юрченко знает: через диктатуру.
От слова "диктатура"  наша либерально-демократическая публика шарахается примерно так же, как от слова "антисемитизм", предпочитая не замечать, что уже год страна живет под угрозой диктатуры. Исходит она не от Ельцина, не от Хасбулатова /хотя от него, на мой взгляд, в большей степени/ и вообще не от кого-то лично. Было бы упрощением считать, что сражение последнего года шло между президентом и съездом или между законодательной и исполнительное властью. На самом деле сражались две номенклатурные посткоммунистические элиты. Первая - это элита советско-партийная, а не просто партийная, потому что в результате известных преобразований Горбачева партбюрократия в свое время перебралась в советы разных уровней.Ее верхний этаж - съезд и парламент. . Вторая элита кристаллизовалась в высших эшелонах исполнительной власти и президентских структурах. Поначалу борьба шла между ними. Сейчас ситуация усложнилась.  По-видимому, можно говорить о распадении второй элиты на целых три: два лагеря в правительстве и администрацию  президента. К тому же, мощно заявили о себе региональные элиты, включающие объединенных общей целью представителей советов и администрации на местах. А цель - это установление собственной диктатуры. Для чего она нужна? Для полного контроля процессов перераспределения госсобственности и  перераспределения общественного продукта.
Сегодня, как раньше /за годы перестройки и реформ принципиально ничего не изменилось/ реальная власть в России находится в руках тех, кто распределяет общественный продукт и ресурсы, за счет этого реально управляя процессами. Тот, кто распределяет - тот распоряжается собственностью, тот, кто распоряжается - по существу ей владеет. Поэтому борьба за власть - это борьба за место у распределительных рычагов. Речь о распределении не только денег, металлопроката или холодильников, но и налоговых льгот, лицензий, экспортных квот. Теперь к обычным выгодам, которые давало кресло "дистрибьютера", добавились невиданные возможности содействия коммерческим структурам, А пост в совете нефтяной компании, пенсионного фонда или банка, "отмывающего" наркодоллары - это вам не ящик кур в багажнике обкомовской "Волги".
Сейчас мы наблюдаем яростную охватку за реальные рычаги управления - тем более яростную, что почти последнюю. Президент сделал выбор в пользу новой элиты, о чем свидетельствует демонстративное возвращение Гайдара. Старую партийно-советскую элиту просят более не беспокоиться. Что же дальше? Переход от посткоммунистического выживания к благополучию, к которому естественно стремится любое общество,  если только оно не необратимо деградировало, может осуществиться двумя путями. Либо общество, сплоченное общей целью и общим  социальным идеалом, изменяется ненасильственным путем, отбрасывая устаревшие нормы - либо его изменяют принудительно, силой, через авторитаризм и диктатуру. Первое кажется сегодня совершенно невероятным. Значит, нам суждено второе. Диктатура, которая нам грозит - это диктатура новой элиты, возникшей со всеми своими миллиардами словно бы ниоткуда, а на самом деле вызревшей в недрах тоталитаризма. Это она поведет нас теперь к светлому будущему.
Понятно, за кого будет голосовать Валерии Юрченко: за себя, за свой класс. А вот за кого проголосует Леонид Майборода?..
1993

КРЕСТНЫЙ  ПУТЬ  «ШЕЛКОВОГО  ПУТИ»

24 ноября прошлого года налоговая полиция Санкт-Петербурга провела операцию против фирмы "Шелковый путь". По словам президента фирмы Валерия Юрченко, она получилась впечатляющей. Вооруженные люди в масках вывезли из магазина и со складов товар на 430 миллиона рублей — в счет погашения штрафов, начисленных за неуплату налогов.

От Юрченко потребовали подписать бумагу о "добровольной сдаче товара". Но расставаться со своей собственностью "добровольно" г-н Юрченко не пожелал. Ему предложили смягченные варианты. Юрченко их отверг: экспроприация, даже "нежная", в его глазах оставалась экспроприацией. "Ну что ж, — сказали ему, — тогда просто так заберем". "Ну что ж, — сказал он, — забирайте".
Просто так не забрали. Вручили расписку, и текстиль растворился в воздухе. От "Шелкового пути" осталось одно висящее в пространстве юридическое лицо, фигуры фирма не имеет. Заблокирован расчетный счет, впрочем, пустой, обезлюдел торговый зал еще недавно самого дешевого магазина тканей в городе...
А начиналось все красиво. Созданное в январе 1993 году АО открытого типа "Шелковый путь" с уставным капиталом 2 миллиона  рублей  за первые же 2 недели сделало оборот в 60 миллионов рублей. Г-н Юрченко не без оснований рассчитывал, что к концу 1993 года  оборот достигнет 3 миллиардов  рублей. Он полагал, что нашел и заполнил незанятую нишу в экономике государства.
В то время магазины тканей а Петербурге, да и по всей России, стояли пустыми. Объехав текстильные комбинаты, г-н Юрченко решил, что понял причину. У предприятий не было денег, следовательно, не было сырья. Корень зла Юрченко узрел в банковской системе. На Могилевском комбинате шелковых тканей, скажем, платежи через банки не проходили в течение 7 месяцев. Для Юрченко было понятно: банки краткосрочно кредитуют коммерсантов, пуская средства предприятий в нелегальный оборот. Банки жируют, комбинаты сидят без сырья, рабочие — без зарплаты, граждане — без тканей.
"Шелковый путь", как задумывал его г-н Юрченко, должен был стать кратчайшим путем от производителей сырья до потребителей тканей. Чтобы защититься от грабежа финансовых посредников, он решил работать не с расчетным счетом фирмы, а с личным транзитным счетом в коммерческом банке "Санкт-Петербург". С этого счета пошли деньги не самому Могилевскому комбинату, а его поставщикам. От них на комбинат пошло сырье. Комбинат отгрузил фирме шелк без предоплаты, с условием расчета после реализации, но не позднее месяца со дня отгрузки. Спустя месяц, реализовав товар, Юрченко рассчитался с комбинатом, комбинат выплатил зарплату персоналу, обеспечил дальнейшие поставки сырья и отправил в Петербург следующую партию тканей. Колесо завертелось. По похожей схеме "Шелковый путь" начал работать с текстильщиками Гомеля, Минска, Новосибирска, Красноярска, Хабаровска, Невинномысска. "Шелковый путь" готовился проложить шелковый путь в Китай — всерьез изучался парадоксальный вариант пошива изделий из белорусского шелка на китайских фабриках. Вот-вот должна была начаться эмиссия акций.
И тут г-н Юрченко обнаружил, что заблуждался, думая, что банк "не будет безобразничать с личным счетом". Уже в марте 1993 года переводы "стали зависать в проводах". В апреле-мае банк поставил его на грань разорения: пропали платежи на общую сумму  в 157 миллионов рублей. Спустя  три месяца часть денег все-таки дошла до адресата, часть, существенно похудев, вернулась на счет Юрченко. Тогда он стал возить поставщикам тканей наличные, по 20-30 миллионов  рублей, рискуя собой, искушая бандитов и нарушая правительственные инструкции, запрещавшие платить наличными более 500 тысяч рублей. Директора комбинатов, бравшие у Юрченко такие суммы, тоже нарушали предписание, но брали — на зарплату, оборудование, сырье.
Из Таджикистана Юрченко едва унес ноги. Он полетел в Ходжент заключать контракт на поставку тканей с тамошним комбинатом, полетел с печатью фирмы, как цивилизованный человек, и с 5 миллионами рублей, которые перед полетом взял в банке. Его встретили, посадили в машину и привезли... в горы к натуральным моджахедам. Разговор был короткий: деньги на бочку или останешься здесь под камнем. Значит, за те 7 часов, пока Юрченко ехал в аэропорт и летел в Ходжент, сюда пришла полная информация. От кого? О том, сколько снял Юрченко со счета, знал только банковский клерк. О том, к кому он летел, - только один высокопоставленный милицейский чин, который и свел Юрченко в Петербурге с представителями комбината, по дружеской рекомендации которого и заключалась сделка... Юрченко трезво оценил ситуацию и спокойно выложил 5 миллионов. И попросил разрешения позвонить в Петербург, чтобы отдать распоряжения по фирме. Его соединили с секретаршей, и он прокричал: «Знаешь, где стоит моя машина? Возьми записную книжку, найди домашние телефоны Собчака и Бурбулиса, и если завтра к вечеру не прилечу, звони, требуй, чтобы меня разыскивало правительство - как российского гражданина, пропавшего за границей». Он очень быстро это прокричал, бандиты не успели вырубить связь. Наверное, тем и спасся. Назавтра его посадили в самолет. Провели с почетом через депутатский зал и вручили билет...
«Наезжали» на Юрченко и дома. Явился один... разведчик. «Нам нравится, как ты работаешь, - сказал. - С тебя 200 тысяч». У Юрченко, по счастью, был бланк Петросовета, оставил кто-то из знакомых депутатов. Он сунул бланк парню: «Знаешь что? Я человек подневольный, у меня на шее налоговый инспектор, меня разные власти контролируют. Так что пиши тут заявление, я передам депутатам. Если они разрешат тебя подкормить, выплачу 200 тысяч». Разведчик побагровел от натуги понять, что к чему, и в конце концов убрался. Наверно, он был из обыкновенной шпаны. Настоящий уголовный элемент, тот, что работает грамотно, предложил Юрченко «крышу», но, получив отказ, больше о себе не напоминал. Видимо, решил, учитывая короткое знакомство Юрченко с мэром Петербурга Собчаком и многими из депутатов, что «Шелковый путь» обосновался под номенклатурной «крышей». Но, как ни странно, «крыши» у Юрченко не было вовсе. Он ухитрился провалиться в щель между бандитами и номенклатурой и решил обойтись без прикрытия. Или, скажем, попробовать обойтись...
Однако лихорадочная полукриминальная деятельность помогала мало. В октябре г-н Юрченко увидел, что стоит на месте и даже понемногу откатывается назад. Если в январе 1993 года он платил за 15 тысяч метров  тканей 11 миллионов  рублей, то в октябре пришлось выложить 157 миллионов лишь за 12 тысяч метров. Чтобы прикончить дело, хватило бы инфляции. А вместе с налогами — подавно.
В октябре г-н Юрченко закрыл свой личный счет, открыл расчетный счет предприятия и начал готовить документы для уплаты налогов. И тут к нему пришел налоговый инспектор, заявивший, что фирма не внесла положенной дани за I, II и III кварталы. Собирается ли фирма отдавать долги и когда именно? В ответ г-н Юрченко заявил, что поквартально платить не обязан, что рассчитается сразу за год где-нибудь в феврале следующего, вот только составит баланс. Инспектор спорить не стал, а просто закрыл расчетный счет фирмы. Всего через месяц. В феврале у Юрченко изъяли бухгалтерские документы, налоговая полиция опечатала склады, переоценила товар в сторону удорожания и обложила фирму штрафом в 750 миллионов  рублей — при товарных запасах в 350-400 миллионов  рублей  и кредиторской задолженности перед поставщиками тканей в 100 миллионов  рублей.
Весь прошлый год заняла борьба с налоговыми службами. Удалось — ввиду отсутствия состава преступления — добиться прекращения уголовного дела, возбужденного против Юрченко как злостного укрывателя прибыли от налогообложения. Удалось — через кооператив "Прогресс", связанный с "Шелковым путем" договором, — уплатить часть налогов. Но после ноябрьской экспроприации бороться стало не за что. Шелковый путь, готовый дотянуться до Китая, оборвался.
"Я все сделал правильно, — настаивает Валерий Юрченко. — С моей помощью текстильные предприятия России и Белоруссии просуществовали лишний год. И я горжусь тем, что дал им жить. Через мои руки прошли бешеные деньги. До копейки я вложил их в производство — и не в свою маленькую фирму, а в российское. Я надеялся, что смогу объяснить, почему поступал так, а не иначе. Но объяснения оказались никому не интересны. Я не ошибку совершил, а проявил беспечность. Это очень по-русски".
"Нет, вы сделали ошибку, — дружно заявили Юрченко все эксперты, консультанты и юристы. — Причем ошибку очевидную, элементарную, сказать прямо— грубую и непростительную. Вы обязаны были платить налоги вовремя и именно поквартально, поскольку ваша фирма — акционерное общество (только индивидуально-частное предприятие платит налоги целиком за год)". Однако г-н Юрченко, как выяснилось, об этом не знал. Как и о том, что не должен был платить НДС ввиду работы на фирме инвалидов, что по той же причине налог на прибыль снижался для него вдвое.
Странно? Ничуть. Сие действительно "очень по-русски" — спасать текстильную промышленность страны, не ведая основ законодательства. Юрист же в штате фирмы на значился, бухгалтеры не задерживались —Юрченко выгнал десятерых плохих, но так и не обзавелся хорошим. Совершенно в русском стиле. Подсказать шефу, как и когда платить, было некому.
Установленным законом порядком В.Юрченко пренебрег — это несомненно. Но несомненно и то, что к его рукам, через которые и вправду прошли "бешеные деньги", и вправду не прилипло ни копейки — в этом убедилось следствие, это подтвердили и эксперты. Он действительно вложил в дело абсолютно все. Собственно, и на его личном транзитном счете, и впоследствии на счете фирмы денег-то и не было — они появлялись совсем ненадолго, чтобы моментально упорхнуть в Гомель или в Хабаровск. А значит, не было и прибыли. Вернее, она не выражалась в каких-то оседавших на счете суммах, она заключалась в товаре. Поэтому платить налог было вроде бы не с чего. Хотя платить его, разумеется, было надо. Пренебрегая налоговыми обязательствами, г-н Юрченко, разумеется, поступал неправильно. А как было бы правильно?
Допустим, так: на миг прекратить безостановочное вращение дела, обозначить какую-то прибыль, заплатить налог и снова закрутить колесо. "Нет, — возражает Юрченко, — этого я сделать не мог. Во-первых, не знал, с какой выгодой и с выгодой ли вообще продам завезенный товар. Во-вторых, просто не успевал его реализовывать и был вечным должником предприятий. И это главное. Потому что предприятия бесконечно меня кредитовали. "Шелковый путь" сделал вложения в комбинаты только однажды, в самом начале, когда, заплатив поставщикам текстильного сырья, запустил процесс. А затем роли поменялись: уже предприятия, давая ткани без предоплаты, кредитовали фирму..." И все же, по мнению экспертов, единственным способом избежать неприятностей был этот: показать в конце квартала какую-то прибыль, пусть минимальную, и чинно платить с нее налоги. Будь у Юрченко толковый бухгалтер, он сумел бы обеспечить интерес хозяина и соблюсти видимость законности. Конечно, только видимость, о точном выполнении налогового законодательства говорить не приходится, оно, что называется, на черте безумия. Роль бухгалтера-канатоходца в любой балансирующей на проволоке фирме колоссальна. Странно, что г-н Юрченко не постарался достать такого артиста хоть из-под земли. Впрочем, странно ли? Наоборот, типично для предпринимателя, у которого почтение к праву не заложено в генах. Считать калькуляцию делом пятистепенным, тоскливым — тоже "очень по-русски". Какая, к черту, бухгалтерия, когда радеют о текстильной промышленности России? Сначала государственная польза, цифирь потом!..  Юрченко "очень по-русски" хотел,  как лучше. Хотел как лучше, а получилось — как всегда. В точности по гениальной формуле премьер-министра Черномырдина.
Пройдя крестный путь и придя  к краху, Юрченко написал открытое письмо президенту Ельцину.  "Честно платить налоги физически невозможно, - говорится в нем. -  Этого не в состоянии делать никто. Их и не платят честно. А отсюда с очевидностью следует, что налоговая отчетность — фикция."
...Кстати, инвалидов Юрченко  не уволил, а перевел в кооператив «Прогресс». Они шьют там... что бы вы думали? Российские флаги.
1994