Содержание

«ТАМ ЦАРЬ КАЩЕЙ НАД ЗЛАТОМ ЧАХНЕТ…»


Граф С.Витте, один из лучших российских премьеров и финансистов, даже по отзывам классовых недругов «первый (и последний!) настоящий буржуазный министр», однажды заявил в глаза той самой буржуазии, интересы которой, казалось, представлял и защищал: правительство заинтересовано в развитии промышленности и в рабочих, а не в ваших прибылях.
На Западе подобное заявление главы кабинета вызвало бы грандиозный скандал и шокировало бы деловой мир своей нелепостью, ибо бизнес прямо способствует развитию промышленности и привлечению рабочих, а налоги с прибылей пополняют казну. Нет, в Европе оно прозвучать не могло - только в России. Только здесь его могли безропотно проглотить миллионеры. Почему?

Хотя бы потому, что царская Россия отличалась очень слабым законодательством по бизнесу, оно никогда системно не разрабатывалось, и, следовательно, правительство могло разговаривать с предпринимателями языком силы. Власть непочтительно относилась к фабрикантам и купцам, зато те едва не лизали сапоги власти. Опять-таки - почему? Потому, что в России не богатство гарантировало власть, а власть обеспечивала богатство; потому, что государство определяло, что для граждан хорошо, а что плохо, распределяло блага по месту во властной иерархии, вырабатывало для всех подданных смысл и назначение их жизни. Потому, что такова, если угодно, была имперская матрица, разделявшая бизнес и власть.
Оставим власть в покое, поговорим о бизнесе. Этика и национальный характер во многом определяют его особенности в той или иной стране. В некоторых случаях связь между типом экономического поведения и одним из этих элементов очевидна. Так, никто не может отрицать огромного влияния протестантской этики на развитие бизнеса в Германии, Великобритании, США.
Если же говорить о России, то вычленить «чистые» линии совсем не просто. Возможно, потому, что всерьез этой проблемой не занимались: до 1917 года - из-за малого почтения к предпринимательству, после - в силу кажущегося отсутствия оного. А возможно, и по другой причине. Той, которая не позволяла Н.Бердяеву удержаться в рамках строгого анализа и заставляла его увязывать русский ум, русское правосознание, русскую нравственность и религиозность в иррациональную живую целостность - «душу России».
Души народов глядят на нас из сказок. Вот русская сказка, вот западноевропейская, вот «Тысяча и одна ночь». Вот царь из русской сказки. Он может быть мудрым или глупым, справедливым или вздорным. И он, наверное, не беден, все-таки - царь. Но о его богатствах специально не сообщается. Вот витязь. Он ищет меч-кладенец. Зачем? Чтобы добыть сокровищ и занять трон? Нет, чтоб одолеть врагов земли русской, освободить из плена девицу-красу. А вот восточный султан - он, конечно, сказочно богат, он каждый день спускается к своим сундукам полюбоваться жемчугами. Вот европейский король: «Не счесть алмазов пламенных в подвалах каменных». Вот арабские искатели приключений, вот западные рыцари. Они алчут кладов и обретают их. И становятся падишахами или графами Монте-Кристо. И молятся на сундуки с золотом. И на этом сказки кончаются... И русские, вроде бы, кончаются так же: «Стали жить-поживать да добра наживать». Но только под «добром» подразумевается не «барахло», не имущество, а добро в прямом смысле слова. И, что очень важно, не добродетель.
Обломов добр, но не добродетелен. Добродетелен Штольц, который «служил, вышел в отставку, занялся своими делами и в самом деле нажил дом и деньги». Который «участвует в какой-то компании, отправляющей товары за границу». Который «шел твердо, бодро; жил по бюджету,  стараясь тратить каждый день, как каждый рубль, с ежеминутным, никогда не дремлющим контролем издержанного времени, труда, сил души и сердца». Который «все шел да шел упрямо по избранной дороге». А Штольц был немец, хотя и только вполовину, по отцу.
Штольц - один из «новых людей», время от времени появлявшихся в русской литературе. Обломов же в ней - всегда. Россия - самая небуржуазная страна в мире, заметил Бердяев, в ней нет крепкого мещанства, которое так отталкивает русских на Западе. Русский человек не слишком поглощен жаждой земной прибыли и земного благоустройства, он - странник, с большой легкостью преодолевающий всякую буржуазность, уходящий от всякого быта, от всякой нормированной жизни.
И точно: горьковские капиталисты вот-вот сорвутся с места и побредут «по Руси». Реальный Савва Морозов из очерка того же Горького боится сойти с ума и в конце концов стреляется. При всех своих миллионах они несчастны. «Века труда, самоотречения и борьбы воспитывали купеческий род, - пишет философ, историк, публицист Г. Федотов в книге «И есть и будет». - Дед еще был начетчиком, держал дом по Домострою, лишь изредка напяливая на свои могучие плечи европейский cюртук. Сын - просвещенный либерал, учился в Англии, ведет рациональное производство. Внук прожигает жизнь по кабакам, среди мертвых эстетов, и умирает от тоски и пустоты жизни».
Барьер буржуазности в России не был преодолен. Миллионеры, строившие больницы и коллекционировавшие Матисса, останавливались перед ним в растерянности. Чтобы взять барьер, превратиться из эксцентричных и диковатых (при всем европейском лоске) купцов в степенных буржуа, в «правильных» бизнесменов, в сознательных представителей класса, создающего благополучие и устойчивость общества, им требовалось переступить через непреодолимое. Ибо было «слишком ясно, что Россия не призвана к благополучию», что она «никогда не склонялась перед золотым тельцом» (Н.Бердяев). Тот же, кто перед ним склонялся, становился Кащеем.
«Там царь Кащей над златом чахнет», - читаем у Пушкина. Но кто такой «Кащей»? «Отверженный», «отщепенец», «изгой». Отщепенец - это тот, для кого «злато» самоценно. А «чахнет» он потому, что не понимает истинного смысла богатства. Оно не цель, а средство для достижения гораздо более высоких целей. Богатство - оно всегда для чего-то. Оно воспринималось как дарованное свыше, врученное для хранения и распоряжения. Поэтому и накопление благ рассматривалось как функциональная, промежуточная задача. Скопить, чтобы пожертвовать, набить сундук золотом и отдать его на строительство храма - это было естественным. Копить ради того, чтобы копить, - нет.
Такие ограничения накладывала на российский бизнес православная этика, придавая ему весьма своеобразные черты. Это подтверждает и солидный материал, обобщенный и систематизированный новосибирским профессором Н. Костенко в книге «Введение  в бизнес реформируемой России. По свидетельствам современников, богомольные, богобоязненные купцы, мировоззрение и мораль которых покоились на евангельских началах, смотрели на свое дело не только как на источник наживы, но и как на миссию, возложенную Богом и судьбой. Про богатство говорили, что Бог дал его в пользование и требует по нему отчета. Поэтому именно в купеческой среде необычайно были развиты и благотворительность, и коллекционерство - они считались выполнением назначенного свыше долга. Поэтому же, как отмечал В. Рябушинский, «в московской неписаной купеческой иерархии на вершине уважения стоял промышленник-фабрикант, потом шел купец-торговец, а внизу стоял человек, который давал деньги в рост, учитывал векселя, заставлял работать капитал. Его не очень уважали, как бы дешевы его деньги ни были и как бы приличен он сам ни был. Процентщик...» Разительный контраст с этикой иудаизма, например, в котором денежное богатство толковалось как справедливое вознаграждение за торговый труд, «отмечался» именно торговый, а не промышленно-предпринимательский капитал.
Да, для православия характерно настороженное отношение к деньгам. «Не можете служить Богу и мамоне» - эти слова Христа восприняты восточным христианством глубже, чем западным. Как и слова апостола Павла о том, что корень всех зол - сребролюбие. Стяжание считалось в православии одним из тяжких грехов. В целом евангельское отношение к накоплению земных благ нельзя назвать отрицательным. Но поскольку в христианстве всякая деятельность рассматривается как служение, экономическая деятельность - тоже служение, только низшего типа. Рационализация всей жизни - и производственной, и бытовой, и внутренней, и внешней, расчет каждого дня по минутам, подчинение принципу «время-деньги», - как раз то, что составляет сердцевину западного бизнеса, согласно православной морали, не возвышает человека, не приближает его к святости. В православных Святцах вы найдете имена воинов, монахов, но имен купцов там нет. Их уважали за инициативу, как, например, Афанасия Никитина, проторившего путь в Индию, а не за успехи в торговле.
Это не значит, конечно, что в России плохо относились к собственности. Просто она носила вспомогательный характер. Накопить и отдать было естественным шагом - в нем реализовывалось жизненное предназначение. Причем отдать тайно. Купец-жертвователь помнил слова Христа: раз ты рассказал о своем добром деле, то уже получил награду, и Бог тебе уже ничем не обязан, он помогает тем, кто творит добро молча. Поэтому-то, скажем, вологодский купец Христофор Леденцов, пожертвовавший миллионное состояние на Общество содействия естественным наукам, сделал это анонимно. Имя дарителя стало известно только после его смерти.
А вот обратная сторона медали.  «В России вся собственность выросла из «выпросил», или «подарил», или кого-нибудь «обобрал», - ядовито подметил В.Розанов. - Труда собственности очень мало. И от этого она не крепка и не уважается». По тонкому наблюдению Г.Федотова, непристижность бизнеса, неуважение к торговой и финансовой деятельности подрывали профессиональную этику. В среде российских предпринимателей личная (религиозная) этика совмещается с общественной беспринципностью. Прекрасный семьянин, набожный церковник мог быть вором, нисколько не стыдясь этого («Честный вор» - у Достоевского). Главным источником образования капиталов в XVIII-XIX веках, полагает Федотов, была эксплуатация государства. После 1861 года началась «горячка ажиотажа», занявшая 20 лет, пиратская эпоха «первоначального накопления» огромных, «нередко дутых» богатств, период «очень нездорового» капитализма.
В 80-е годы прошлого века начинается перелив «хищнических капиталов» в индустрию. Начало нынешнего - экономический подъем со среднегодовыми темпами прироста национального дохода в 3 - 4 процента, создание в России системы относительно полнокровного капиталистического бизнеса и рыночных отношений. Но вот что пишет о наемных работниках зоркий свидетель эпохи Розанов: «Вечно мечтает, и всегда одна мысль: как бы уклониться от работы». А в общем, заключает Розанов, «русская жизнь и грязна, и слаба, но как-то мила». «Упоенность русским бытом, теплом самой русской грязи, вражду ко всякому восхождению» отмечает и Бердяев. «Россия боится роскоши, не хочет никакой избыточности», - пишет он. «Купечество (как и прочие слои) не любит восхождения, предпочитает оставаться на равнине, быть «как все». Поэтому неудивительно, что, несмотря на примерно одинаковую динамическую мощь российской и западной рыночных систем в начале XX века, индустриальное отставание от ведущих стран Запада сохранялось. Бизнес в России был действительно лишь относительно полнокровным и относительно капиталистическим.
Бизнес наиболее пышно цветет в странах так называемого «бескорыстного капитализма». Например, в Британии, где неизменно беспокоятся о потустороннем мире, но крепко верят в «ад незарабатывания денег» на этом свете (Ф.Энгельс). Да и в истории России, свидетельствует книга Н.Костенко, рыночное предпринимательство капиталистического типа особенно успешно развивалось последователями или выходцами из старообрядческих, молоканских, духоборческих и протестантских конфессий, «ушедших» от крепостного права и выработавших в своей среде высокую трудовую этику. Протестантизм можно назвать не только разновидностью христианства, но религиозной разновидностью философии буржуазного бизнеса. Протестантизм сломал перегородку между собственно церковной и мирской деятельностью, освятил повседневную жизнь человека во всех ее проявлениях, в том числе и в труде, взял на себя ответственность за земные дела своих последователей. Такая «методически рациональная система жизненного поведения, - отмечал немецкий экономист и философ Макс Вебер, - играла роль одной из тех сил, которые расчищали путь для современного капитализма».
Общая, типично буржуазная, этика была характерна для всех протестантских сект с самого начала их возникновения. Протестанты, как утверждал Макс Вебер, последовательно и неразрывно связывали богатство и материальное благосостояние с определенным жизненным поведением по принципу «честность - лучшая политика». Так, например, протестантам запрещалось: 1) много разговаривать и нахваливать товар при покупке или продаже; 2) торговать беспошлинными товарами; 3) взимать проценты больше нормы, установленной местным законом; 4) «копить себе сокровища», то есть превращать капитал в имущество; 5) брать в кредит, если нет уверенности в возврате; 6) позволять себе роскошь какого бы то ни было рода.
Дух протестантизма есть по существу дух «бескорыстного капитализма», этика протестантизма - этика бизнесмена. Достоинства последнего - предприимчивость, деловая хватка, единство слова и дела, честность, инициативность, бережливость, расчетливость, социальное честолюбие, карьеризм; напротив, пороки, «грехи перед Богом и людьми» - аристократическое безделье, расточительность, косность, необязательность, тщеславие, неоправданная щедрость. Собственно, из протестантизма вышел и веберовский «экономический человек второго рода», и сам продуктивный, ориентированный на промышленное производство тип капитализма.
По свидетельствам иностранных наблюдателей, к 1880 году торговля в России уже начала выходить из примитивного состояния, «в котором твердые цены и умеренный заработок были неизвестны» (шотландец М. Уоллес). По мере утверждения капитализма промышленно-предпринимательского  типа торгово-денежный капитал вступал с ним в альянс, усваивал элементы этики, связывающей богатство с индустриальным трудом. Старое как мир «не обманешь - не продашь» замещалось пуританским «честность - лучшая политика». Конечно, этический код нации не менялся - именно на эти годы приходится широкий размах меценатства и филантропии, именно тогда премьер-министр Витте публично «сечет» отечественную небуржуазную буржуазию, а Чехов создает «грустных странников» Лопахина и Гурова. Код обогащался, впитывая то, что могла принять «душа России» (инициативность), и отвергая то, чего она принять не могла (социальное честолюбие, карьеризм, расчетливая «щедрость»).
Процесс формирования «экономического человека», а вместе с ним и веберовского капитализма был приторможен в России в 1917 году и окончательно оборван в 1929-м. Все начинается сначала - примерно с уровня 1861 года. Посмотрите на нынешних предпринимателей: о них можно сказать что угодно, кроме того, что они буржуазны. Они даже не стремятся казаться буржуа. Они - нувориши без корней, без стиля, без кодекса чести, без собственной этики. Ее предстоит создать, поставив заимствованные, адаптированные правила «бескорыстного бизнеса» на национальный фундамент.
Насколько велико может оказаться в нем влияние этических элементов православия? Не потеряло ли оно сегодня всякое значение? Порой нам кажется, что говорить о нем всерьез не стоит, но иногда со стороны виднее. Зарубежные исследователи включают традиции православия наряду со сравнительно сильным коллективным сознанием, иерархическими административными установлениями, культурным и духовным богатством в число предпосылок реформы. Этический код нации консервативен. Помимо сознательных есть бессознательные основы нравственности, транслируемые генетическим путем.
Не будем обманываться: в России вряд ли возможно развитие хозяйства британского, американского или германского образца. А вот появление какого-то собственного варианта «бескорыстного бизнеса» вполне возможно. Ведь, скажем, трудолюбие китайца, его огромная ответственность перед семьей и страной имеют совсем другую природу, нежели усердие и обязательность протестанта, но это не помешало «переработать» их всего за 10 лет в аналог веберовского «духа капитализма». То же произошло и с японской феодальной честью - она трансформировалась во взаимное чувство долга работника и фирмы. Значит, гвоздь в том, чтобы нащупать свои, не американские или японские, а российские формы рыночной экономической жизни. Их нельзя выдумать, они должны вызреть. И вызреют они тем раньше, чем быстрей пройдет нынешняя горячка наживы. Не наше все-таки это дело – чахнуть над златом.
1994