Содержание

ВСАДНИКИ ДЛЯ КОНЕЙ НТП


Сергей Васютин сидел в углу за идеально пустым столом. Привыкал. После цеха, битком набитого грохочущим, лязгающим, звенящим железом, где понимают друг друга по губам, просторная комната комитета комсомола, наверное, представлялась Сергею местом на редкость тихим и спокойным. Васютин, пока не избрали комсомольским вожаком вагоностроительного производства «Ждановтяжмаша», работал технологом участка 120-тонных цистерн 32 цеха и кое-что знал о конфликте, который привел меня на завод.
С подобными конфликтами встречаться до сих пор не приходилось. Думаю, раньше их попросту не было. Не возникали они — столкновения по поводу научно-технического прогресса, да еще такие...

Кувалда «по ГОСТу»

—Оборудование на нашем участке — памятник инженерному бессилию! — с этих слов бригадира Валерия Сербина началась наша встреча с котельщиками участка 120-тонных цистерн.
А потом уж говорили один за другим, без пауз, загораясь друг от друга мыслями и словами...
—          Какой век на дворе? — наседали котельщики. — Двадцатый, эпоха технического прогресса. А на участке застыл «век кувалды»! Она, проклятая, за последние годы вдвое потяжелела... –
—    Ничего  подобного, - не выдержал старший мастер Александр     Мостовой. — Кувалда, какая положено. По ГОСТу кувалда!
Ответили мастеру залпом хохота...
Двумя часами раньше в цеховом партбюро ту же тему мы обсуждали с инженерами вагоностроительного производства «Ждановтяжмаша». Были тут и технологи, и конструкторы технологического оборудования, специалисты по сварке и специалисты по сборке... Уже знакомый нам Мостовой. И заместитель начальника цеха Василий Шиян, сказавший уверенно: «Котельное производство без кувалды невозможно».
Инженеры согласно закивали: да, пока невозможно.  И,  набрасывая  схемы,  подробно объяснили, почему. Механизировать процесс установки и сварки шпангоутов нельзя потому, что данная модель цистерны в следующей пятилетке заменяется новой. А у нее, естественно, будет другая конструкция. Понадобится иная технология сварки. Зачем же тратить деньги и силы, которых и без лишней мороки не хватает, на заведомо бесперспективное дело? Запустят новую серию — придут на участок инженеры. Когда улучшение условий труда станет экономически целесообразным. Сейчас же оно, как ни прискорбно, обернется потерями. Давайте смотреть на вещи реально: чем-то всегда приходится жертвовать.
Реально смотрит на вещи и начальник 32-го Михаил Андреевич Лазутин. Цех, согласился он, действительно переполнен физически и морально устаревшим оборудованием. Техническое перевооружение, разумеется, необходимо. И оно, конечно же, ведется. Правда, невысокими темпами. Волна обновления поднимается в самом старом пролете цеха, с участка 120-тонных цистерн ее еще не видно. Но ведь острой нужды в реконструкции, говорил Лазутин, здесь пока нет.
— Всему свой срок, — закончил Лазутин. — Я в промышленности не один десяток лет. Помню время, когда кувалда царила безраздельно. Теперь  она  потеснилась...
Вот вам и стальная отливка на деревянной ручке! У нее, оказывается, три качества. С точки зрения рабочих, кувалда — символ технической отсталости. На взгляд инженеров, она — технологическая реалия, в силу объективных причин на нынешний день неустранимая. По мнению организаторов производства, это обычное орудие труда, с помощью которого выполняют план...
Нечего возразить — выполняют. Цех имеет репутацию безотказного. А потому, видимо, здешний стиль — «всему свой срок». Вчера 100 процентов кувалды, сегодня 70, послезавтра, глядишь, процент упадет до 50 — прогресс!
Только для рабочих это не прогресс. Они ведь, подобно всем нам, стоят без зонтика под ливнем информации. Слышат с трибун, читают в газетах, видят на телеэкранах — сокращение ручного труда, автоматизация, роботизация... А в цехе у них на глазах пылятся четыре мертвых робота. «Так они ж для блезиру!» — засмеялась работница, кантовавшая тяжеленные заготовки вагонных колес. С нее, этой немолодой женщины, жизнь всегда требовала по максимуму, без скидок на обстоятельства. Теперь она вправе требовать с тех, от кого зависит прогресс, сполна, не интересуясь объективными причинами. Прогресс так уж прогресс. А не целесообразное уменьшение «процента кувалды».
Как ни относись к позициям цеховых руководителей или рабочих, в определенности и твердости им не откажешь. Что же касается позиции инженеров, то она шатка, что ли. Рубит сплеча Шиян: «Невозможно!» Кивают специалисты — невозможно... Они запаслись оправдательными документами и не прочь порассуждать о «больших задачах в области цистерностроения», о перспективах участка в двенадцатой пятилетке. Люди, сидевшие передо мной, чувствовали себя кем угодно, только не инженерами. Нет, краски я не сгущаю, Во-первых, по выражению академика Велихова, инженер — это человек, превращающий невозможное в возможное. А во-вторых, задача, о которой идет речь, относится не к перспективным, а к техническим, и не была своевременно решена не из-за экономической нецелесообразности, а потому, что оказалась специалистам не по зубам.
Кто спорит — в технике полно зубодробительных задачек. И проблема механизации и автоматизации установки шпангоутов на котел 120-тонной цистерны вроде бы из их числа. Не прижилась скоба. Не помогли   пневмоприжимы. Все, что ни пробовали приспособить инженеры, не удалось... Но вовсе не по причине сверхсложности задачи. Просто шпангоут, поступающий на участок из заготовительного цеха, никакой механизации не поддается.
—    Вы б видели тот шпангоут! — сокрушался сборщик Матюхов. — Да посмотрели бы те вальцы, где его гнут...
—    Отклонения гигантские, — признали в технологическом отделе вагоностроительного производства. — Вальцы очень старые и очень плохие.
Был случай, когда бригада Василия Ковалева отказалась ставить на цистерны вконец изуродованные шпангоуты — «стыдно»! Инженерам не стыдно и по сей день. Технологи, посовещавшись с коллегами со сборочно-сварочного производства, сообщили, что вопрос создания комплексного участка по гибке и резке шпангоутов будет решен не раньше 87-го года.
Если инженеры конструкторских и технологических отделов вагоностроения ощущали себя ответственными деятелями, решающими перспективные проблемы, то цеховые... Сразу не определишь. Пожалуй, спицами вечного производственного колеса.
— Мастер? — говорил бригадир Виталий Гончаров. — Смешная должность. Мы их зовем старшими стропальщиками. Начальник смены месяцами рукавиц не снимает. Это в цехе за честь считается — у нас, видите ли, белоручек нет.
Верно, не белоручки. Тот же Мостовой на участке с семи утра до девяти вечера. И не только за стропальщика, но и за грузчика, крановщицу, снабженца... Поневоле забудешь, что по образованию ты как-никак инженер. И, придавленные железобетонной плитой плана, забывают накрепко. Смотрят на технический прогресс утилитарно. Если внедренное сегодня прямо с завтрашнего дня начнет работать на производственную программу — плоды прогресса сладки. Заниматься же тем, чему черед через два месяца или года, не привыкли: вкус неизвестен, хлопоты горьки...
Между тем мастер из всех тех, кто имеет в кармане диплом о высшем техническом образовании, к рабочим наиболее близок. Специалисты отделов далеко, их видят редко, они «чужие», а мастер свой. И начальник смены невдалеке. И заместителя начальника цеха по десять раз на дню встречаешь. Именно по ним, цеховым инженерам, рабочие составляют представление об инженерах вообще, о профессии. Представление, как видим, отнюдь не лестное.
Уважают ведь не за диплом в кармане, не за знания сами по себе, а за труд. Мало того, за труд равный. Рабочий с кувалдой в руках выкладывается полностью. Профессиональная отдача инженера мала. Его доблесть, полагают котельщики, вовсе не в том, чтобы не чураться черной работы или торчать в цехе по двенадцать часов подряд. Никому не легче от того, что один инженер сидит в кабине крана, а другой цепляет трос за крюк.
Да, стропальщиков не хватает, но ожидать их прибавления не приходится — профессия-то отмирающая.
В чем же выход? В мысли. В инженерной идее, размыкающей порочный круг. В механизме, благодаря которому и кран, и стропальщик при  нем становятся лишними...
Однако выносить, пробить, воплотить идею куда сложнее, нежели «заткнуть собой» очередную прореху или откупиться рублем. Парадокс: инженеры, для которых кувалда должна быть кровным врагом, мирятся с ней, а рабочие, которым она дает хлеб, — отвергают! В сознании рабочих «эпоха кувалды» закончилась. В сознании специалистов — продолжается.

Это мы не проходили


В раскаленной гуще цеха и варился два месяца Сергей Васютин, пока не перебрался в тихую комнату комитета комсомола.
— Рабочие правы! — заявил он решительно. — Не по своей вине страдают. А задачка автоматизации сварки ничего особенного собой не представляет...
Сам Васютин подобные задачки щелкал. Теоретически. Когда писал диплом, между прочим, по автоматизации сварки шпангоута. Студент Васютин с автоматизацией, естественно, справился. Технолог Васютин отступился. Закрутило, понесло производственное колесо, подмял план. Не успел Сергей... И уже не успеет. Теперь ему другие проблемы решать: воспитывать комсомольцев-вагоностроителей. В том числе молодых инженеров.
Правда, возиться с ними — забота не столько Васютина, сколько его тезки, члена комитета комсомола «Ждановтяжмаша», председателя совета молодых специалистов Сергея Северина. В чем, по Северину, назначение и функции CMC? Прежде всего в повышении творческой активности вчерашних студентов. Выпускник вуза, придя на завод, занимает какую-то клеточку в производственном организме, ступеньку в управленческой иерархии. Что скрывать, и о производстве, и об управлении он имеет весьма смутное представление. Не знает жизни, не нюхал цеха, не умеет ладить ни с начальством, ни с рабочими — сырец, полуфабрикат. А по терминологии CMC — стажер, за которым нужно закрепить наставника и которого требуется учить «науке производства».
Северин говорил уверенно и напористо о вещах, для него предельно ясных и, в общем-то, бесспорных. Новоиспеченных специалистов, неумелых и наивных до смешного, я повидал достаточно. Одним из первых и оттого, может, особенно запомнившихся был Михаил Ямщиков с Первоуральского новотрубного завода. Инженер-механик с дипломом Уральского политехнического института, мастер участка, он решил выручить коллектив и поехал на завод резинотехнических изделий эти самые изделия вулканизировать.
Оказалось, однако, что вулканизация резинотехники требует и сноровки, и квалификации, и, главное, свободных исправных прессов. Ни первым, ни вторым Михаил не обладал, а третье уводили из-под носа более хваткие и опытные конкуренты, со всех сторон понаехавшие на завод. Протолкавшись впустую почти месяц, Ямщиков взбеленился и переключил всю энергию на снабжение. Клиновые ремни — дефицит номер один? Ерунда! Ямщиков с легкостью договаривается о поставках своему цеху некоторого количества ремней в обмен на известное количество труб. Возвратившись в Первоуральск, с гордостью сообщил о блестящей сделке в отделе снабжения. Снабженцы схватились за голову: «Вас же посылали не за ремнями, а за манжетами...»
Словом, лавров «толкача» Михаил не снискал, к тому же манжет наварил за два месяца как раз столько, сколько его предшественники делали за две недели. Его объявили бездельником и отказались оплатить командировку. Он, в свою очередь, обвинил снабженцев в бюрократизме, консерватизме, косности, неграмотности и нежелании выполнять служебные обязанности... Короче, разразился скандал.
Они спорили на разных языках — Ямщиков, умеющий интегрировать, помнящий сопромат, имеющий представление о системах программирования, и снабженцы, в совершенстве познавшие «науку производства». А Ямщиков ее не проходил. Ему производство представлялось в виде идеальной экономико-математической модели: оборудование работает безотказно, а если ломается — запчасти под рукой, комплектующие поступают вовремя и в требуемом количестве, каждый строго выполняет функциональные обязанности. Не бывает ни авралов, ни простоев, ни «липы» в отчетах...
Увы, все бывает.
— Я узнал много такого, что несовместимо со студенческими иллюзиями, — печально признался Ямщиков. — Но ведь с точки зрения нормальных социалистических производственных отношений все эти авральные поездки — нелепость, кустарщина. Если уж приходится работать за смежников, давайте хоть организуем дело по-настоящему. Скажем, по опыту «Уралмаша» — так эффективнее, выгоднее... — Он загорелся на минуту и тут же погас. — Только никто и слушать  не хочет,  молод,  говорят,  еще учить.
—А вы пробовали обосновать, доказать с цифрами в руках?
Оказалось, такое элементарное соображение не приходило ему в голову: вместо того, чтобы затевать мальчишескую распрю, засядь за расчеты, расшибись в лепешку, а докажи свое, коли прав. Как взрослый человек. Как профессионал. Как инженер, наконец.
«Чего вы за Мишку тревожитесь? — благодушно спрашивали в цехе. — Все так начинали. Жизнь научит...»
Конечно, научит. Снимет стружку, обдерет заусенцы. И выйдет из-под заводского пресса гладкий, обкатанный производственник — в любой передряге не растеряется. Со снабженцами не станет воевать, договорится по-хорошему. За стропальщика, когда припрет, встанет.  И в  кабину крана полезет.
Да нет же! Пусть карабкается под крышу, но не для того, чтобы в пожарном порядке хвататься за рычаги, а чтобы окинуть цех взглядом инженера. А Ямщиков в ситуации, потребовавшей инженерного подхода, почему-то и не вспомнил: он не снабженец, не вулканизаторщик, а инженер, выпускник прекрасного института. Кто заставит его об этом вспомнить? Кто позаботится не о производственной обкатке, а о профессиональном становлении?
Совет молодых специалистов, надо полагать. На Новотрубном он функционировал, а как же. Ямщиков числился стажером — и наставник у него был, план подготовки на год, отчеты, утверждаемые главным инженером. Все, как говорится, чин чином. Следил совет за профессиональным ростом Ямщикова, а вышло боком. Непрофессионально вышло...
Согласен, обобщать не стоит, и первоуральский вариант совсем не обязателен для Жданова. Пусть рассказывает дальше Сергей Северин, который, как помните, остановился на «науке производства».
—С творчеством плоховато, — продолжает Сергей. — Особенно у мастеров. Нет, совет с этим не мирится, есть формы работы, призванные стимулировать творчество: конференции по обмену опытом, месячники молодого рационализатора, конкурс на лучшего молодого специалиста...
—Ну  а  какой-нибудь  перечень  инженерных задачек? — осторожно спрашиваю я. — Тех, знаете, где нужен свежий глаз? Например, автоматизация сварки шпангоута.
—Мелкая задача, — отмахивается Северин. — А потом поймите, совет — лишь совет. Мы в дела производства не лезем. Мы защищаем, разъясняем, следим... Вырос молодой специалист за три года — наша задача выполнена.
—Что значит «вырос»?
—    Был мастером — стал старшим. Был конструктором третьей категории — стал второй.
—    А чисто инженерный рост: был неумелым инженером — стал умелым?
—    Но я же говорю, инженерный рост стимулируют конференции, конкурсы, обмен опытом,  —  удивленно  смотрит  Сергей.
Похоже, мы друг друга не понимаем.
В плену схемы
—Дорогу-то знаете? — спросил таксист. — Если знаете, поехали.
И мы поехали. Он вел машину словно ощупью, «Волга» скрежетала и стонала, едва не разваливаясь на ходу, а я командовал: направо, еще направо, под мост и налево... Но он не успел повернуть, и мы уныло потащились по проспекту, гонимые неумолимыми знаками — прямо, только прямо! Километр, второй... «Стоп, — сказал я. — Достаточно покатались». — «Недавно работаю, — виновато оправдывался парень. — Вообще-то я инженер». — «Очень приятно», — ответил я и вышел под дождь. А он покатил дальше, увозя в багажнике мой чемодан.
Моцарт сочинял музыку с трех лет. Репин начал рисовать в четыре. В детстве заявляют о себе математики и поэты. А инженеры? Наверное, нелепо было бы отрицать существование природной одаренности к технике. Однако пытаюсь вот вспомнить пример ее раннего проявления, и ничего не идет на ум... Инженерами, как и солдатами, не рождаются. Ими становятся.
«Он — инженер. То, к чему четырнадцать лет стремился с многотысячным риском сорваться, — достигнуто». Сегодня эти слова Гарина-Михайловского вызовут разве что улыбку. Нынче стать инженером просто. Схема такова: при нулевом конкурсе въехать на троечках в технический вуз, сдать на тройки же полсотни экзаменов за пять лет и, оседлав диплом, цена которому все тот же трояк, вырваться на простор инженерной деятельности. Полку специалистов с высшим техническим образованием  прибыло!
Вот и мой таксист был солдатом этого полка. А потом расхотел им быть. Почему?
На 57 предприятиях страны социологи провели исследование, опросив тысячу инженеров, ушедших в рабочие. Более трети «бывших» не устраивал заработок. Еще примерно треть не видела возможностей повышения в должности. Нравятся или нет эти причины, в конкретности им не откажешь. А что же не устраивало оставшуюся треть — триста с лишним человек?
Тот таксист не казался бойким парнем. И на рвача не похож. Вряд ли, думаю, претендовал на руководящую должность — слишком уж молод, рановато. Он, пожалуй, как раз из трети, не имеющей ясных мотивов. Такие уходят из профессии не с видом победителей, а казнясь и мучаясь. Потому что нечем тут гордиться. Цена-то диплому не трояк, а многие тысячи государственных рублей. И общество ждало от вузовского выпускника совсем другого. Да и легко ли перечеркнуть годы жизни?
Но все-таки, как видим, перечеркивают.
Проще всего предположить, будто они попали в инженеры случайно. Сработала магия схемы, подвела иллюзия доступности профессии. А если наоборот? Они увлеченно учились, занимались в студенческом научном обществе и с благоговением переступили порог НИИ, этого храма прогресса. А дальше? Дальше — по другой схеме. «Числимся в конструкторском бюро, однако уже девятый месяц на стройке. В бюро грядет переаттестация: будут выявлять творческий вклад молодых специалистов, развитие способностей, от чего зависит повышение оклада. Но нам оно не грозит — работаем на подхвате у каменщиков, штукатуров, плотников». Я наугад взял письмо из «Литературной газеты», а мог бы взять любое другое. Их много, подобных писем. Читая их, невольно думаешь, что инженеров, особенно молодых, используют как угодно, только не по назначению, будто инженер превратился в какой-то дешевый подручный материал для латания производственных, строительных и сельскохозяйственных прорех. Но быть им инженер не хочет. Можно вынести временный финансовый голод, и то, что ты до поры не «рук» и не «зав», тоже вполне переносимо. Непереносимо, когда смешной становится мечта...
Не станем, однако, ударяться в крайности. Обычно все куда умереннее. Знаю это не по письмам, не понаслышке — по собственному опыту, сам был инженером в одном отраслевом НИИ. Нас посылали на овощную базу раз в месяц, раз в год — в совхоз. Страдали мы от этакого пренебрежения к нашим дипломам? Да ничуть! Сенокос был не просто отдушиной, а единственно настоящей работой. Ибо в отделе мы «производили бумагу». Перелицовывали старье: из трех подзабытых методик кроили одну, якобы новую... Заполняя анкеты, я с оторопью вспоминаю, что «имею пять научных трудов». Те отчеты никто не читал и никогда не прочитает.
Мы смеялись над собой, но... Инерция — штука страшная. Нас заставил стронуться с места один случай. Товарищ, рассказывая о новых знакомых, охарактеризовал их так: «Она — хороший педиатр, а он какой-то инженеришка, вроде меня». Чем конкретно занимается коллега, товарищ даже не поинтересовался. «Не все ли равно? Инженер — он и есть инженер. Еще один неудачник. Вроде нас». Нам стало жутко. Когда теряешь уважение к себе — тогда все, точка...
Я вспоминаю свой опыт, читая исповеди вроде следующей, опубликованной в газете «Труд»: «Пишу вам о том, что меня угнетает в последние годы. Знаю многих ИТР, которые томятся на работе от безделья. Горько сознавать, что я один из них. Обычно мы загружены не более двух часов в день. Основную массу времени соревнуемся в остроумии, читаем газеты и книги, разгадываем кроссворды, курим, женщины вяжут...»
Здесь, без сомнения, искренняя горечь. Но это и «горечь по схеме»: инженеров используют плохо, их труд не ценится, престиж профессии падает. Такая схема, извините, в зубах навязла. Она начинает шататься от простых вопросов. Кто же заставляет «томиться от безделья»? Не стыдно ли получать полторы сотни за кроссворды? И не честнее ли тогда поискать настоящее дело?.. Толковать об этом, поверьте, неловко. Но приходится.
Мне обидно за инженера. Мне тревожно: неужто мельчает, вырождается племя, патриархи которого некогда носили фуражку с молоточками? Но кто же тогда создает космические корабли, атомные реакторы, роторные комплексы? Загляните в списки лауреатов Государственных премий и премий Совета Министров СССР в области науки и техники — там добрая половина инженеров,
Правда, специалистов с высшим техническим образованием в нашей стране больше пяти миллионов. Инженерное племя пестро, многослойно. Ведь бедолага, «прописавшийся» на овощной базе, числится среди инженеров. Тот, кто клянет судьбу в курилке, служит инженером. И тот, кто бьется над технологией или материалами завтрашнего дня, — тоже инженер.  Но    первый    примелькался,    став фигурой полуфольклорной-полуанекдотической. Второй сам напоминает о себе, рвется в дискуссию о престиже профессии. А третьего мало кто знает. Он помалкивает да работает.
Никакого «инженера вообще», выходит, не существует даже умозрительно. Но, повинуясь магии схемы, зачастую толкуют как раз о «среднем», который мало получает, на долгие годы примерзает к нижней ступеньке должностной лестницы и не имеет престижа. Наш инженер в путанице словно в путах... Давайте распутывать. Во-первых, разберемся со «средним» молодым специалистом.
Наш знакомый Миша Ямщиков — «средний»? А на соседнем участке мастером Виктор Шестопалов. Они с Ямщиковым одни группу закончили. Но когда стажер Ямщиков менял 10 тонн труб на 330 ремней, Шестопалов уже безо всяких скидок руководил тремя десятками человек. «Взрослый парень, — одобрительно говорили в цехе. — Исполнительный работник. Сам себя лепит».
Олег Саморуков с омского завода «Электроточприбор». Одно время стал чуть ли не телезвездой. И писали о нем в восторженных тонах. Еще бы, в 27 лет — дублер директора завода в «неделю молодых». Да, Олег неделю командовал заводом, и не понарошку, всерьез. Потом, как оправдавший надежды, стал заместителем главного технолога, становиться которым не собирался. Больше того, поначалу жалел о назначении, ибо, работая начальником группы АСУТП, уже видел себя молодым и неотразимым кандидатом наук. Теперь считает — повезло. «Но внутренние предпосылки у меня, конечно, были: знания, трезвость самооценки, некоторая доля нахальства — в разумных пределах, — не кокетничая и не скромничая сказал мне Саморуков. — Сейчас мне тридцать один, и я, разговаривая с молодыми, чувствую некоторое превосходство. Может быть, объективно его и нет. Но я чувствую».
Ну а ждановские труженики? Александр Мостовой, что так неосторожно обмолвился насчет «кувалды по ГОСТу»? Или Василий Ши-ян, заявивший, будто без нее не прожить? Оба закончили один институт, Ждановск й металлургический (Мостовой — вечерний, Шиян — дневной), оба сначала работали в научно-исследовательских организациях, не прижились, рвались в цех. И оба, выходит, превратились в рутинеров?
Но их беспощадные оппоненты, бригадиры котельщиков Виталий Гончаров и Валерий Сербии, тоже, черт возьми, инженеры! Оба — жизнь великий драматург! — закончили Ждановский металлургический (Гончаров — дневной, Сербии — вечерний), присматривались к инженерным должностям и примеряли инженерскую зарплату, потом спрятали дипломы подальше... И оба, получается, выбились в «прогрессисты» — честят инженеров и высмеивают кувалду, с которой могли бы сразиться?
Что же выйдет, если начнем выводить среднего между ними? Если Мостового, Шияна, Сербина, Гончарова сложить да поделить на четыре?

Престиж «вообще и в частности»


Нет инженера «вообще» — ни теоретически, ни, как видим, практически. О каком же престиже инженера так упорно твердят? О «престиже вообще»?
Попробуем выяснить.
Звоню Владимиру Исаковичу Радину и спрашиваю: так что же такое пресловутый престиж инженера?
В. И. Радин — инженер, доктор технических наук, профессор, дважды лауреат Государственной премии СССР, главный конструктор производственного объединения «Завод имени Владимира Ильича». Выслушав мой вопрос, он долго молчит и наконец отвечает: «Подумаю. Приходите через месяц...»
А через месяц признается:
—    Не собирался вмешиваться в спор, но не удержался — разозлила статья бригадира строителей, напечатанная в «Известиях». Бригадир утверждает, будто престиж инженера не то чтобы падает, а попросту упал! А кто же, интересно, спроектировал технику, без которой те же строители шагу не ступят? Нет, престиж инженера не упал и не падает. Он очень высок.
—    Вы, пожалуй, единственный, кто так считает, — говорю я огорошенно. — Только как же быть с уходом инженеров в рабочие, с нулевым конкурсом в технические вузы?
—    Прибавьте сюда феминизацию и старение профессии. Мое КБ, например, с того дня, как я стал главным конструктором, постарело на двадцать лет. Все это очень тревожит. Но что такое престиж? Под ним почему-то стали понимать сумму жизненных благ, которые дает профессия. Тут во многих случаях инженер проигрывает...
Да, подумал я, проигрывает. Но будто бы в нашем народе, богатом умельцами, уважались только деньги да чины? Нет, в первую очередь всегда почиталось мастерство — не ремесленничество, а именно мастерство. Сейчас же, получается, оно оторвалось от понятия престижа...
—Однако что такое в действительности престиж? — продолжает Радин. — Влияние, авторитет, уважение. Влияние инженера на технический прогресс огромно! Собственно, он во многом и определяет этот прогресс. Инженер — непосредственная производительная сила. Отсюда и авторитет. Беда в другом — в определенной девальвации инженерного труда. В двадцатые годы конструктор, скажем, Туполев, почти в одиночку проектировал самолет. Теперь подобное невозможно — самолет создают десятки КБ, тысячи инженеров разного профиля. Инженерный труд все более специализируется. А значит, отчасти нивелируется, растворяется в коллективе личность конструктора. Такова логика НТР. Она же требует, чтобы решение самой интересной технической задачи обязательно заканчивалось внедрением. А внедрение — это масса черновой работы. Доводка, утряска, согласование съедают до 60 процентов времени инженера. Творчество уступает место малопривлекательной рутине. Вот в чем я вижу и причины  и признаки девальвации профессии...
Допустим. Но не кажется ли главному конструктору, что вопрос о том, падает престиж или девальвируется труд, сугубо теоретический? И если удел современного инженера — профессиональная узость, правомерно ли говорить о его мастерстве? Может, не случайно забыто слово, «с мясом» вырвано из понятия престижа? Про инструментальщика говорят — «король», про модельщика — «ас», про токаря — «виртуоз». Об инженере такого не услышишь. И вообще, раз уж рост инженерного мастерства сдерживается логикой НТР, не зашли ли мы в тупик?
—Нет, — возражает Радин, — не зашли и не зайдем, если не забудем о диалектике. Прогресс влияет на инженерный труд двойственно. Два десятка лет назад в нашем отделе было 60 чертежниц, остались две — появилась электрография и вытеснила кальки. Следующий шаг — полностью передать машине ведение чертежного хозяйства. Столь широкий профиль, как у универсалов прошлого, нынешнему инженеру, пожалуй, не нужен. А вот уметь вести диалог с ЭВМ он обязан. Без обращения к средствам современной оргтехники он пропадет. Время вносит коррективы и в понятие мастерства — но то, что оно по-прежнему в цене, бесспорно. И конструкторы-асы есть! Они и узки и широки в одно и то же время — диалектика... Широта проявляется в важнейшем   качестве    мастеpa — умении схватывать новое, воспринимать непривычные идеи. Сейчас у всех на устах Ивановское станкостроительное производственное объединение. Владимир Павлович Кабаидзе, его директор, сумел заразить людей творческим энтузиазмом. Безбоязненно поручает вчерашним студентам проектировать узлы мирового класса. Молодежь у него в профессиональном плане растет очень быстро, и это естественно: рутины мало, творчества много. От Кабаидзе не бегут, работать у него престижно, а ведь никаких особых материальных благ ивановские инженеры не имеют. Не все сводится   к рублю...
Необходимо уточнить. В. И. Радин говорил о тех, кто готов работать, не считаясь со временем и не требуя сверхурочных. Но не всем дано гореть. А тот, кто коротает жизнь в курилке, как раз очень и очень неравнодушен к зарплате — однако ему платить больше 120 рублей, право же, не за что. И повышать тоже... Значит, дело не в том, чтобы платить инженеру больше, а в том, чтобы платить справедливо — не за диплом в кармане. За вклад в прогресс. Не подставлять каждому лестницу к руководящим высотам, а искать и находить критерии, разрабатывать справедливую систему инженерного роста — вот что необходимо.

Пока у нас почти повсеместно принята схема роста по вертикали: инженер — старший — заместитель — начальник. Но давайте подумаем, карьера инженера — профессиональное возмужание или продвижение по административной лестнице? Ведь главный инженер совсем не обязательно означает «лучший», это должность, особые функции. А тот, кто застрял в старших, возможно, и есть истинно главный — генератор идей, главный мозг. Однако на всех постов не хватит. И не всякий «генератор» наделен административной жилкой. Поставь его начальником — и коллектив развалит, и талант растеряет. Так разве невозможна иная схема восхождения: сегодня ты инженер, завтра — лучший инженер, послезавтра – самый лучший?


Отклонение от схемы


Итак, мы с Севериным друг друга не понимали. С его точки зрения, Василий Шиян и Александр Мостовой могли бы служить иллюстрацией успешной работы совета молодых специалистов: оба пришли в цех мастерами, поднялись по служебной лестнице... На мой же взгляд, Шиян и Мостовой, выросшие в должностях, но профессионально застывшие или даже измельчавшие, служат как раз примером уязвимости нынешней концепции CMC. Ведь чем — не на словах, а на деле — занимается совет «Ждановтяжмаша»? Кадровыми вопросами, что, кстати, отлично соответствует служебным интересам Северина. Отработав три года технологом, он оставил инженерную стезю и перешел в отдел кадров старшим инженером по работе с резервом, то есть, по сути, с теми же молодыми специалистами.
Листая документы CMC, я наткнулся на фразу: «В комсомольских организациях осуществляется целевое планирование работы по привлечению молодежи к ускорению научно-технического прогресса». Комментировать ее Северин отказался: «Это же о комсомоле, поговорите с Кравченко, нашим секретарем...»
Сергей Кравченко (по образованию, нетрудно догадаться, инженер) отреагировал мгновенно: «Вам нужно обратиться к председателю CMC Сергею Северину... Ах, уже были?» Он несколько растерялся: как же так — разговаривал и не узнал... Впрочем, растерянность владела им недолго, выручил большой опыт. Через пару минут, выгружая из шкафов папки и скоросшиватели, Кравченко бойко перечислял мероприятия: школа комсомольского политпросвещения, заимствование опыта днепропетровцев по аттестации и рационализации рабочих мест, участие в движениях «специалисты — за высвобождение рабочих рук», «малая механизация — забота молодежи»... Не помогло. «Целевое планирование по привлечению к ускорению» осталось непроясненным. Темные какие-то слова. Нечто вроде полесовского «при наличии отсутствия».
Да, мероприятия наличествуют, смысл отсутствует. Не видно цели. Но в чем же она может состоять? А хотя бы в «одолении кувалды» раз и навсегда. И прежде всего, ясно, ее придется победить в головах инженеров. Перестроить их мышление. Переориентировать с сиюминутной производственной необходимости на перспективу. Отучить хвататься за рукавицы и приучить думать. Выковать из инженера всадника, способного удержаться на норовистом скакуне научно-технического прогресса.
Вот в чем задача, общая, в том числе и комсомола. Шияна и Мостового еще можно переломить, и из Ямщикова можно вылепить что угодно, смотря как подойти — как к обдирке болванки или как к огранке кристалла... Три Сергея, с которыми мы познакомились, — Кравченко, Северин, Васютин — к этой задаче, по-видимому, не готовы. Они далеки от проблем, волнующих инженера, проблем, поставленных перед ними временем. Бросить в них камень не поднимается рука: и комитет комсомола, и CMC «Ждановтяжмаша» занимаются тем, что советы и комитеты делают повсюду, традиционно. Эти традиции, судя по всему, стремительно стареют. Нынче уже нельзя делить работу с молодежью на профессиональную и воспитательную. Но и опыта формирования мировоззрения эпохи НТР нет пока ни у кого, а не только у начинающего комсорга Васютина. Между тем требуется не просто новое, а конкретное мышление. И не просто инженерное, а инженерно-экономическое.
Именно на этот тип мышления ориентировано постановление ЦК КПСС, Совета Министров СССР и ВЦСПС о совершенствовании оплаты труда научных работников, конструкторов и технологов. Оно направлено на усиление их материальной заинтересованности в сокращении сроков создания и внедрения новой техники, повышении эффективности и качества труда. Предусматривается поднять стимулирующую роль заработной платы. Руководителям предприятий и организаций дается право устанавливать конструкторам и технологам, вносящим наибольший вклад в общее дело, надбавки к должностным 'окладам. Система аттестации и премирования будет усовершенствована — теснее увяжутся размеры вознаграждения с экономическим эффектом от внедрения разработок в народном хозяйстве.
В постановлении учтены уроки ленинградского эксперимента и ульяновского опыта совершенствования организации и оплаты труда инженеров. В чем смысл этих проб? Коротко говоря, в том, что работающим много и хорошо доплачивают за счет тех, без кого можно обойтись, — кто не тянет, решает кроссворды, занимает не свое место. Короче, как ни неприятно звучит, за счет балласта.
В Ульяновском ГСКБ тяжелых фрезерных станков два десятка специалистов зарабатывают больше главного инженера. Самые талантливые получают по 320—340 рублей в месяц. Стремятся ли они непременно в главные, в начальники? Вряд ли, у них иные заботы: чтобы конструкторская бригада, куда они входят, быстрее, качественнее, меньшими силами выполнила проект. Чтобы проект не лег на полку, а обязательно воплотился в металле. А рассказывать анекдоты им невыгодно и неинтересно.
Верхний предел надбавок к окладам принципиально не ограничен, лучшие конструкторы и технологи получают дополнительно более ста рублей... Примерно так на первых поpax рекламировали эксперимент, начавшийся в июле 1983 года в пяти производственных объединениях Ленинграда и получивший название ленинградского. Со временем у пятерки пионеров появились последователи, Например, кировоградское производственное объединение «Красная звезда».
...За ночь Кировоград завалило тяжелым снегом, меж заводских корпусов вязли машины. Потому и тут и там попадались нам бодрые люди с лопатами. «Э, да это технологи из эксперимента», — присмотревшись, заметил начальник отдела труда и зарплаты объединения «Красная звезда» М. А. Уваровский. Заместитель генерального директора по экономике П. Д. Коверга смущенно кивнул.
Весь вечер накануне мы обсуждали достоинства эксперимента. «Наконец-то! Дальше тянуть было нельзя...» — вторили друг другу экономисты. И — нате вам. Нет, значит, пока силы, способной выбить лопату из рук инженера?
Впрочем, что она такому богатырю, как Юрий Подольский, — игрушка. Привык он орудовать инструментами потяжелее карандаша. Подольский, конструктор первой категории, еще недавно был модельщиком шестого разряда. Нынешний заход к кульману у него второй. Первый относится к 1977 году, когда, закончив вечернее отделение Кировоградского института сельскохозяйственного машиностроения, Подольский пришел в отдел главного металлурга. В цехе не имевший высшего инженерного образования Юра ходил в «королях» и зарабатывал триста рублей. В отделе дипломированный специалист получил третью категорию и 125 рублей жалованья. Через полтора года Подольский спрятал диплом подальше и вернулся в модельный цех.
—Понимаете, — грустно иронизировал он, — почему-то человек именно в возрасте молодого специалиста женится, обзаводится детьми, а дети почему-то начинают болеть, и приходится жить на одну зарплату и снимать жилье, так как квартиры у молодого специалиста почему-то нет... Ясно я излагаю?
Куда уж яснее. Словом, шесть лет проработал инженер-конструктор Подольский модельщиком, а нынче взял да и вернулся в отдел. На сто шестьдесят рублей. С надбавкой по эксперименту, с премиями выходит 250. Сопоставимо?
—Вполне, — считает Подольский. — Работа модельщика, конечно, квалифицированная, умная. Но по творческому элементу с конструкторской несравнима.
«Не надо Юрию аплодировать, — предостерег меня главный металлург Гультяев. —Как-никак зарывал диплом...» Согласен, Иван Григорьевич, обойдемся без оваций. Давайте только учтем — из семерых «вечерников», вместе с Подольским окончивших институт, пятеро так и остались на рабочих должностях. И того не забудем, что классный модельщик на дороге не валяется. И еще запомним: никто у Подольского над душой не висел — возвращайся, дескать, в инженеры, а то... Нет, сам пришел, Сам выбрал конструкторскую долю.
Думаю, от эксперимента ждали не только повышения производительности труда специалистов или увеличения количества новых машин, но и сдвига в сознании инженера. Чтобы лучше жить, нужно лучше работать — эта одновременно простая и сложная мысль должна отпечататься в умах с непреложностью закона. Инженер идею принял. Мне кажется, он давно был к ней готов. «Вам, наверное, будут говорить против эксперимента, но вы не слушайте. Скептики несостоятельны!» — решительно заявил молодой конструктор третьей категории Олег Березовский.
Социолог «Красной звезды» В. И. Володарский определил: «Проблема инженера порождена, по сути, одним противоречием — между высокой личной значимостью инженерного труда и его низкой общественной оценкой. Оплата по личному вкладу в прогресс это противоречие если и не снимает полностью, то сглаживает».
И тогда возвращается к кульману битый и тертый, прочно стоящий на ногах и умеющий считать копейку Подольский. Раздумывает искать счастья на стороне недавний студент Березовский... Ведь даже к клятой лопате кировоградский инженер относится сейчас по-иному, не с тоской, как раньше, а со злостью. Прежде в ней видели символ неуважения к профессии, нынче видят помеху.
Изменяется состояние умов — вот что происходит. И этот сдвиг — по принципу обратной связи — тотчас отражается в экономике. Ничего странного: должность и количество высиженных лет сейчас не главное. Теперь вознаграждаются трудолюбие, верность долгу, мастерство. У инженера есть возможность, не изменяя себе, воевать с кувалдой в любом ее обличье. Сегодня он обязан оставаться инженером, которого ценят за то, что он инженер. За это, а не за что иное
Вот к чему привыкать Сергею Васютину. Такое уж время на дворе. Время перемен.         
1985