Содержание

ЖАЖДА СОВЕРШЕНСТВА


Когда в 1976 году Ерицян принял станкозавод, то сразу понял — надо строить, а строить негде, разве что у самого подножия хребта. Хотя и там нельзя, там не земля — межа на меже. Четыре чаренцаванских завода проложили по ней железнодорожные ветки, каждый свою, и загубили землю.  Послушайте, друзья, сказал тогда Ерицян чаренцаванским директорам, давайте соберем ветки в  ствол и отнесем его подальше, к самому хребту, а потом отогнем по веточке к вашим воротам. Вы  нечего не потеряете, а я построюсь. Что ж, ответили директора, тебе надо — ты и делай, а мы не возражаем.
Ерицян расчистил землю и заложил цех, и тут сосед-директор решил, что было бы неплохо построиться и ему, но место занято. И проворчал, что «в это проклятое кресло снова сел бай». Директора станкозавода в Чаренцаване считались баями, а их кресло — пересадочным на пути к командным высотам. Другого такого — черного, с высокой спинкой, словно трон,— в округе не   было.
Слова соседа дошли до Ерицяна в тот же день, и в тот же день он отправил кресло в подарок соседу. И стал ждать благодарности. Прождал напрасно целый месяц и наконец не выдержал позвонил: тебе трон доставили, сидишь? Еще чего, сказал сосед. Я его тотчас директору инструментального переслал. Звонят тому: сидишь на троне? Что ты, дорогой, усмехается, я его давно на «Центролит» спихнул. Нет трона! — кричит четвертый директор. В вагранке сгорел!
Сгорел — и прекрасно, сказал Ерицян соседу. Нужно — стройся. Земля не моя, общая. Но ведь и мне нужно. Поэтому давай вместе — вместе поставим забор. Твой надел — справа. Мой — слева. И директор Есаян согласился.
Десять лет спустя генеральный директор объединения «Стройиндустрия» Мосес Гарсеванович Есаян отмечал шестидесятилетие. Генеральный директор станкостроительного объединения Григорий Ашотович Ерицян был на торжестве тамадой. А бывший директор инструментального завода, ныне генеральный директор «Армавто» Эдуард Мамиконович Хачиян и директор «Центролита» Санасар Артемович Мелтонян сидели среди гостей.
Встал Ерицян, оглядел чаренцаванских борцов с «байством».
— Друзья мои, директора! Мы работали в те годы, когда работать было невозможно. Мы работали почти в полном человеческом вакууме. Нас, советских директоров, надо бы в музей... И все же мы работали не зря. Начинается перестройка. Это — свобода. Свобода от догм, диктата, диктаторов. Начинается новая жизнь. Она придет тогда, когда на одного работника не станет пятерых проверяющих, когда исчезнут дармоеды и гады, когда уберем из общества грязь и мразь, когда солнце будет светить на чистую землю... Я очень хочу дожить до такого дня!
Ему хлопали громко и долго, как на митинге. Хлопали не только директора. Их жены — учительницы. Их дети — врачи, инженеры. И прокурор, один из гостей, не жалел ладоней.
Его-то и высмотрел Ерицян.
— Поприветствуем прокуратуру, директора! Вся наша работа — цепь шагов, приближающих свидание с прокурором. Что требуется от прокурора в условиях перестройки? Не ускорять темпы арестов. Как жил, прокурор, так и живи... Директора! Песню в честь прокурора!
«По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах»,— с чувством вывели директорские жены. «Бродяга, судьбу проклиная, тащился с сумой на плечах!» — серьезно вступили мужчины.
Хватило их на полтора куплета. Квартира юбиляра закачалась от хохота. Прокурор, красный, несчастный, обмахивался салфеткой.
Потом Ерицян играл с ним в нарды, по обыкновению горячился за доской и. по-видимому, проигрывал...
Я знаю Григория Ашотовича не так уж долго, не так уж коротко, с октября 84-го, когда во время отпуска колесил по Армении. Ехали из Еревана на Севан.     - Заглянем к дяде Грише! — решил товарищ.
-А кто это?
- О! Лучший армянский директор.
Чаренцаван на полпути от Еревана к Севану. С трассы завод дяди Гриши как на ладони: камешки цехов, рассыпанные у подножия хребта. Трудно, наверное, директорствовать в Армении. Везде трудно, а здесь особенно. В степи заводская труба подчас кажется высшей точкой планеты, и сам ты огромен, могуч, ковыль по пояс. В горах иная мера, иной отсчет. Тут ты песчинка в мирозданье. Голые камни, беспощадное солнце, незапятнанный купол   неба — библейская простота. Мощь пейзажа, скудость, достигающая совершенства, рядом с которым собственное несовершенство не дает покоя...
Рабочий день кончился, но в кабинете Ерицяна толпился народ. Я огляделся. Скудная обстановка, стены с торчащими гнутыми гвоздями, на которых, видно, раньше что-то висело — у знаменитого директора могли бы быть апартаменты побогаче. Нашему вторжению он ничуть не удивился. «Сейчас! — прокричал. — Скоро закончу!» «Скоро» растянулось на полчаса. Люди заходили, выходили, опять заходили — без стука, без доклада, клубились у стола, курили, спорили на русско-армянском и враз замолкали, едва в спор вступал Ерицян. Но вот, наконец, дверь закрылась и больше не открывалась, стихли шаги в приемной, и директор — он оказался невысок, несолиден, с тенью прожитого дня на худом лице — выбрался из-за стола. Постоял, настраиваясь на нашу волну. Согнал с лица тень. Рад вам, друзья, сказал. Вы едете на Севан? Молодцы. Вы туда успеете. Давайте сходим на завод.
Завод не впечатлял, я видел станкостроение более высокого уровня. Шел 84-й год, имя Кабаидзе не сходило с газетных полос, магически звучали слова «обрабатывающий центр». А тут— горизонтальные расточные станки, эка невидаль. Ладно бы уж ЧПУ...
— Че-пэ-у? — взвился Ерицян.— У нас все оборудование под него приспособлено. Пробовали! И отказались! Из-за электроники. Ни к черту отечественная электроника!
Его возмущенный голос заполнил пространство цеха. На нас обрушилась речь о технической политике завода, станкостроения республики, отрасли. Спутники мои,   сплошь гуманитарии, не очень отличавшие консоль от станины, стояли как вкопанные. Они не вникали в слова, просто смотрели на Ерицяна. Не смотреть было невозможно. Глаза сияют, лик ужасен, движенья быстры, он прекрасен, он весь, как Божия гроза,— прошептал кто-то пушкинское...
Мы простились с ним убежденные, что встретили настоящего директора. А такие попадаются не часто, и я старался не терять Ерицяна из виду. Знал: вот сейчас он в Москве, в министерстве. Сейчас отдыхает в Дилижане. В группе заводчан представлен на Госпремию Армении (им не повезло в последнем туре). Как председатель совета директоров станкостроительной и инструментальной промышленности республики выступил с программной статьей. Получил орден. Отметил шестидесятилетие. Отправился в Прагу устанавливать прямые связи…
А когда он оттуда вернулся, я полетел к нему.
За два с половиной года Григорий Ашотович внешне не изменился. И кабинет не отремонтировал. И заводской люд по-прежнему входил к нему запросто, облеплял стол, дымил, сорил, ввязывался в летучие споры... Ерицян пристукивал по столу: «Решать буду я!»
И решал решал, решал — день напролет. Как организовать субботнюю работу и сколько за нее заплатить. Как отправить в Агдам сверхплановый станок — на молодом азербайджанском предприятии горит программа. Как уговорить задержаться наладчика-одессита. Как срочно пополнить запас биметаллической ленты... Он подчинился злобе дня, погряз в мелочах, растворился в текучке. Какая перспектива? Какая техническая политика? Суета сует, мельтешенье. Полноте, да этот ли Ерицян потрясал наши души посреди молчащего цеха?
Назавтра все повторилось. Дотошный «допрос» директора филиала, подробные наставления... Разбор претензий госприемки: взята не та марка стали, деталь «мягковата».
— Надо    наказывать! — госприемшик настроен сурово.
— Надо решать! — парирует Ерицян.— Не в милиции служим.
Играет на клавиатуре селектора. Через минуту в кабинет врывается конструктор, за ним — технолог. Десять минут мозговой атаки — вопрос снят. Госприемщик уходит довольный.
-— Я его чуть не оскорбил, - переводит дух Ерицян.— «Наказывать...» Что толку? Надо решать!
— Но ведь все решаете вы, Григорий Ашотович...
— Решайте на здоровье! Я в текучку не потому лезу, что никому не доверяю. Я должен в совершенстве владеть информацией.
Допустим. И в самом деле, несмотря на текучку, за десять лет Ерицян вдвое расширил предприятие, отгрохал пять филиалов в горных селениях, в три с половиной раза увеличил выпуск продукции. Сейчас объединение — главный поставщик универсальных расточных станков в стране. Зарабатывает валюту экспортом в Италию, Францию, Канаду, Норвегию... Непостижимый рывок! Ведь при последнем директоре-«бае» завод окончательно выдыхался. Сей феодал, невежественный и высокомерный, предпочитал восседать на черном троне и покидал кабинет только затем, чтобы с поклоном встретить у проходной первого секретаря райкома.
Сменивший бая Ерицян кланяться секретарской «Волге» не собирался. Он вел «хозяина» не в спецзальчик при столовой, а в цех и на стройку. Гость сворачивал к пищеблоку, принюхивался. «Да у вас тут мухи»,— цедил брезгливо. «Мухи»,— спокойно соглашался Ерицян. Спокойно выступал на бюро райкома, говоря не то, что нравилось первому, не задираясь, но и не подлаживаясь, не стремясь в «свои». И секретарь, наконец, изумился. Нет, не строптивости, а непонятливости директора. Ну что ж, пусть пеняет на себя. И не таких обламывали... Он не мог знать, что Ерицян не приручается. Что в нем никогда не было того, что названо «безумным молчанием»: раболепия перед власть имущими и тупой покорности злу и неправде.
Его отец, Ашот Ерицян, старый большевик, делегат партийных съездов и съездов Советов, управляющий «Хладотрестом» в Тбилиси, был арестован в тридцать седьмом, осужден «тройкой» и на четвертый день расстрелян. В тридцать восьмом одиннадцатилетний Гриша Ерицян написал письмо в Москву. «Дорогой товарищ Сталин! Год назад арестовали моего папу. Мы не можем узнать, где он сейчас. Почему нам не хотят этого сказать?..» Через месяц Гришу вызвали.
— Ты зачем беспокоишь товарища Сталина? Иди домой и больше не беспокой!
А он, придя домой, написал снова. И еще. И еще... В Москву полагалось писать красивым почерком, без помарок, и Гриша, добиваясь совершенства, испортил много бумаги. Мать сохранила черновики. Они лежат в семейном архиве.
Знать этого секретарь райкома не мог, но чуял: голыми руками Ерицяна не возьмешь. Мухи на кухне — смехотворный повод, а козырей посильнее не было. Наоборот, козырями владел директор. При нем завод в первый же месяц дал полтора плана, через год выпустил первый станок со Знаком качества. А до станкозавода Ерицян вытащил из пропасти Чаренцаванский инструментальный.
И «хозяин» сыграл в открытую:
— Будет лучше, если ты уйдешь. По-хорошему. Мы все равно не сработаемся.
Случилось иначе: ушел секретарь. На повышение. Григорию Ашотовичу оно не грозило. «Партия выдвигает людей не только по вертикали, но и по горизонтали»,— сказали ему перед очередным таким выдвижением в отделе промышленности ЦК Компартии республики, и он догадался, что уже уперся в потолок, что отныне ему суждено перемещаться по плоскости. Казалось бы, ничего ужасного, к административной карьере Ерицян смолоду не рвался, его больше привлекало инженерное поприще. Однако коль уж судьба так распорядилась, негоже оставаться на вторых ролях, если достоин первых. Разве его приход всегда и везде не приносил успеха, не возрождал предприятия? Разве он — не энергичен, смел, самостоятелен, грамотен? Разве он — не руководитель-профессионал?
Но нет, тридцать лет ходит Ерицян в директорах, семнадцать лет сидит в Чаренцаване... Приходится платить за право быть неприручаемым.
Что думал Григорий Ашотович, догадавшись о потолке своей карьеры, не допытывался. Он лишь обронил: «Да я не в обиде». Каким-то, правда, чужим голосом. Наверное, было горько. Наверное, он мог бы взлететь, да не получилось. Поэтому оставалось идти, натягивая постромки и за себя, и за тех, кто полз. Не будь таких, как он, пришлось бы ставить диагноз потяжелее «застоя».
Заметим мимоходом: дела районного хозяина, травившего Ерицяна, нынче нехороши. Пышный шлейф приписок, взяток, кумовства, что тянется за ним еще с чаренцаванских времен, теперь не спрячешь. Фамилию экс-секретаря Григорий Ашотович утаил.  Отмахнулся:
— Черт с ним. И так наказан: не понял, зачем живем.
Кто понял, поднимите руку... Наверное, не затем, чтобы ползать. Что не дает человеку опуститься на четвереньки? Жажда совершенства. Оно, увы, недостижимо, и тем не менее только оно может быть истинной целью. Сколько ни встречал я настоящих директоров, никто не ставил перед собой и соратниками утилитарных целей, хотя неизменно их достигал: повышал производительность труда, увеличивал объемы производства, обеспечивал поставки по договорам... И достигал именно потому, что  стремился к идеалу. Каждый разумел его по-своему и шел к нему своей дорогой. Директор-менеджер спрямлял управленческие коридоры, директор-технократ наполнял цехи электроникой, директор-зодчий возводил дворцы.
А Ерицян? Что делал он? Все сразу: строил, расширял, обновлял, усложнял, рационализировал, наращивал... Иногда— замысловато, противоречиво, нелогично. Взять социальную сферу. Столовую действительно не назовешь украшением головного завода. А Ерицян столовой всерьез никак не займется, зато охотно помогает развивать в Чаренцаване музыкальную культуру. Построена на средства соцкультбыта прекрасная музыкальная школа, выписан в Чехословакии, доставлен и установлен настоящий орган.
Клял (припоминаете?) «чэ-пэ-у», а одновременно, оказывается, помогал коллегам с Ереванского станкозавода ЧПУ осваивать. Добровольно и безвозмездно. И помог, а заодно помог обогнать себя. А к этой поре, между прочим, чаренцаванские инженеры, сумевшие обновить за полпятилетки половину номенклатуры, уже несколько лет сидели без премий, да еще, в порядке дополнительной нагрузки, мотались по горным филиалам. Почти на два с половиной километра, в поднебесную деревню, затащили уникальную установку, разработанную в институте Патона. Техника поначалу на высокогорье действовать отказывалась, и, видимо, не случайно. Обслуживали-то ее вчерашние крестьяне, народ неквалифицированный, недоверчивый, консервативный. Влиться в рабочий класс они не торопятся, присматриваются, что почем. Их можно сагитировать только рублем.
— В одной деревне мучились четыре года,— вспоминал Ерицян.— Они по 50 рублей зарабатывают, мы платим 100. Они по 100, мы даем 150. 150 — 200... И так четыре года, пока не убедили.
— Что же выходит — убыточны филиалы?
— Насущной производственной необходимости, если честно, в них нет. Но!
И рассказал такую, уже давнюю, историю. Станкозавод, индустриальный первенец города, возник на базе ремонтных мастерских строителей ГюмушГЭСа, фактически на голом месте. Это потом завод оброс жильем и начался собственно Чаренцаван, а раньше лепилось к хребту  несколько селений, откуда и вышел первый чаренцаванский пролетариат. Новоиспеченных пролетариев направили учиться в Ленинград, на завод к Георгию Андреевичу Кулагину, которого Ерицян уважительно называет «учителем станкостроителей Армении». Шестьдесят горцев предстали перед Кулагиным.  «Начальник, - сказал тот, кто знал пяток русских слов, - плати деньги, мы работать будем». И впряглись, и потянули – с неутомимостью и упорством армянских крестьян, привыкших перетирать камни, чтобы посеять хлеб.
Горцы вернулись домой  не просто с тремя-четырьмя рабочими профессиями каждый, но и с несмываемым отпечатком Ленинграда. Они стали дрожжами, на которых взошел совершенно новый, незнакомый в  здешних краях интеллектуализированный слой… В далеких селениях, говорил Ерицян, такой слой образуется вокруг филиалов. Заводики в горах – форпосты  цивилизации, очаги культуры. Это  техника и экономика. Это  быт – обыкновенный водопровод, обыкновенная канализация. Это, наконец, коммуникационный узел. Подумай    те: деревня, где стоит машина патоновцев, напрямую соединилась с Киевом. Скоро удастся связать ее с Прагой, а через Прагу – с Токио и Гамбургом, Детройтом и Римом.
— Каким образом?.. Но я же был в Праге! Заключил прямой договор. Предприятие — родственное, станки — примерно нашего уровня. У них, как и у нас, нехватка классных конструкторов. Надо сложить мозги. И потом, чех по всему свету ездит, а я могу?.. Пусть хоть он ездит. Поделится — вроде и мы побываем.
Нет, не будем ловить Григория Ашотовича на противоречиях, упрекать в нелогичности. Есть логика линейная, примитивная, а есть иная, высшего порядка, парадоксальная, как сама жизнь. И, следуя этой последней, нужно тратить деньги на органы, а не только на кухни, строить в забытых углах заводы и подключать к планетарной интеллектуальной сети, нацеливать инженеров на будущее, рискуя неважно заплатить в настоящем,— то есть создавать новую среду обитания, вырабатывать новое качество жизни, гуманизировать мир, заполнять человеческий вакуум.
Вот чем, в сущности, занят Ерицян. И потому его завод, наползая на подножие хребта, словно упрямо выползает из старой кожи.
Трудно  директорствовать в Армении. Рядом с совершенством природы собственное несовершенство подчас невыносимо. Зато и жажда совершенства особенно сильна.
— Друзья мои, директора!— взывает Ерицян.— Солнце должно светить на чистую землю. Пока на ней еще полно грязи и мрази, пока еще дармоеды и баи стоят плечом к плечу. Чтобы расчистить нашу землю, нужно объединиться. Всем честным людям нужно сегодня шагнуть навстречу друг другу.
Минувшей суровой зимой Григорию Ашотовичу позвонил ленинградский директор: выручай эмульсией, не то через три дня встану. Три дня!.. Поезд? Долго. Самолет? Ненадежно. Отправим машиной, решил Ерицян. По карте вымерял: на полпути между Чаренцаваном и Ленинградом — Харьков. Сообщил в Ленинград: высылай машину навстречу, рандеву в воскресенье, в четыре часа пополудни, у проходной станкостроительного. Посадил двух водителей— гоните день и  ночь!..
Они пробились сквозь снегопады на Дону, на Украине и подкатили к проходной в шестнадцать ноль-ноль.
1987