Содержание

ГОДЫ  СКВОЗЬ  ФАКТЫ


Стоит ли удивляться, тем более умиляться тому, что интерес к отечественной истории растет не по дням, а по часам? Уважение к минувшему — вот черта, отличающая образованность от дикости, писал Пушкин. Мы, люди двадцатого века, не более дики, чем люди девятнадцатого. Полезнее задуматься, почему интерес естественный для образованного общества и обычно ровный, незаметный у нас приобрел взрывной характер?
Причина проста — давний и постоянный информационный голод. В последнее время он утоляется. Но чем? В основном сведениями, которые можно назвать вторичными. Гражданину преподносятся определенные версии прошедшего. Уже переработанная информация. А ведь становление исторического сознания требует труда собственных ума и сердца. Для этого нужна иная пища — грубая и сочная: факты в их первозданной наготе и неприглаженной угловатости.

Факт и есть первичная историческая информация. Факт сам по себе бывает настолько красив, что им — маленьким шедевром жизни — впору любоваться, настолько глубок, что в нем немудрено утонуть, словно в омуте, и настолько значителен, что способен упорядочить соседние, как проводник с током выстраивает в узор железную пыль.
Примеры? Сколько угодно. Среди расходных статей семейного бюджета питерских рабочих-металлистов в 1908 году зарегистрирована статья «помощь товарищам». Ее доля невелика — всего 0,8 процента, но это несомненная статья бюджета, нашедшая отражение в статистике. Взвесьте этот факт на весах своей совести, читатель. Примите к сведению следующий: в 1922 году в Петрограде было 6  университетов... Задумайтесь над содержанием  потребительской корзины 1913 года. Из продуктов в ней лежали пуд ржаной и полпуда пшеничной муки, пуд картофеля, 3 килограмма пшена, 3,6 килограмма квашеной капусты, 1,8 килограмма свёклы, 400 граммов репчатого лука, 2,3 килограмма мяса, 12 бутылок молока, в яиц, масла топленого и растительного — по 400 граммов, столько же сельди и по 800 граммов сахара и соли. Из предметов первой необходимости: сапоги простые, черные, ситец, полотно и сукно гражданское, керосин, простое мыло, табак и спички. По рыночным ценам Москвы и Петрограда набор продуктов стоил 7 рублей 57 копеек, набор предметов потребления — 10 рублей. 1 декабря 1921 года вся потребительская корзина стоила миллион 173,4 тысячи рублей, то есть жизнь вздорожала в 160.174 раза, причем соотношение перевернулось: продуктовая половина корзинки стала втрое тяжелее потребительской. Это соотношение, хотя и не в такой пропорции, удерживается до сих пор: наши расходы на продовольствие больше, чем на все остальное, вместе взятое.
Первозданный факт хорош еще тем, что изначально правдив. Он позволяет делать честные сравнения. А цепочки, гирлянды фактов позволяют отслеживать общественные тенденции, их зарождение, развитие, упадок или продолжение в настоящем.
Собственно, я говорю о пользе статистики для изучения и осмысления истории. О том, что статистические сборники и справочники являются великолепным, незаменимым источником исторической информации.
Передо мной один сборник и три справочника. Сборник по Петрограду и Петроградской губернии подготовлен в 1922 году Петроградским губернским отделом статистики ЦСУ РСФСР. Справочники по Ленинграду и области составлены в 1930, 1932 и 1936 годах соответственно экономико-статистическим сектором Ленинградского облплана, Ленинградским управлением народнохозяйственного учета и городской плановой комиссией. Выбор именно этих источников не случаен. Сборник 1922 года характеризует момент перехода к новой экономической политике, справочники 30-го, 32-го и 36-го годов проливают свет на время «великого перелома» — отказа от нэпа, время окончания коллективизации и время утверждения сталинизма как системы.
Сборник — капитальный  труд, От него веет какой-то утерянной неподкупностью и добросовестностью. Он выполнен в традициях российской земской статистики, которую так высоко ценил В. И. Ленин. Он охватывает не только первые послереволюционные годы, но дает основательное представление о дореволюционной жизни Петрограда. А вот справочники могут уместиться в карманчике рубашки, информация в них смята, свалена в кучу. Что ж, неудивительно. Во второй половине 20-х годов в статистике обнаружились серьезные искажения. В 1930—1931 годах они стали особенно бессовестными, так как ЦСУ СССР в 1929 году ликвидируется. В конце 31-го создается Центральное управление народнохозяйственного учета, качество информации улучшается, но в 35-м ЦУНХУ обезглавливают... Сборник   1922   года вне подозрений,   а   вот насколько можно доверять справочникам 30-го, 32-го и 36-го годов?.. Однако других нет. Да и как ни коверкай факты, как ни угождай власть имущим, знак исторического вектора с минуса на плюс не изменишь.
Попробуем определить, куда направлены некоторые векторы советской истории. Возьмем, допустим, городское самоуправление. Предельно ясно, что без него — властного и крепкого — не обеспечить граждан человеческим жильем, не привести в цивилизованный вид транспорт, здравоохранение, просвещение. А крепость самоуправления прямо зависит от богатства власти. Крепка она или нет, показывает бюджет: доходы, расходы и их соотношение.
Вот бюджет самоуправления Петрограда за 1913 год. Основной   доход — 60   процентов — приносили    городские   предприятия.   Сбор с недвижимости давал 16 процентов средств. Далее в порядке убывания  идут сборы с торговли и промыслов, доходы от городского имущества, пошлины,  пособия  городу и даже сбор с лошадей и собак... На что же тратились  эти деньги? Вложения в городские предприятия составили  27,3 процента, медицинская,  ветеринарная и санитарная части поглотили 17,3 процента средств,   народное образование — 9,4, благоустройство — 8,5, общественное призрение — 4,1.   Любопытно, что бюджет  дефицитен.  На нуждах столицы не экономили.
Несколько по-иному выглядит бюджет Ленинграда 1928 — 1929 годов. Основная  статья дохода — около 35 процентов — отчисления от коммунальных предприятий. Отчисления от госналогов — около 15 процентов. Взнос промышленности, торговли, местных налогов и сборов несравним с дореволюционным. Главная статья расходов — вложения в коммунальные предприятия, коммунальное хозяйство, народное образование и здравоохранение. На развитие последнего перечислено примерно 10 процентов средств. Чуть меньше составили отчисления в таинственные «спецфонды», а также непроясненные «особые расходы». По этим двум статьям — перерасход. По остальным, кроме здравоохранения,— экономия.
Среди расходных статей ленинградского бюджета за 1931 год «спецфонды» и «особые расходы» не значатся. Бюджет любопытен другим. Во-первых, о доходах Советов никаких сведений нет. Во-вторых, из общей суммы расходов в 322,5  миллиона рублей 92,9 миллиона приходится на изъятия и 4,5 миллиона на дополнительные изъятия в госбюджет. Одновременно централизованные капитальные вложения в бюджет города поднимаются почти до 77 миллионов рублей. Вложено на 20 миллионов меньше, чем выкачено. Куда они делись? Перераспределены Москвой.
Это поворотный момент. Городское самоуправление, но сути, кончается. Заботы о ленинградцах (и о жителях всех городов, городков, поселков, сел, деревень необъятной страны) берут на себя центральные органы. Там определяют, сколько, чего и когда понадобится ленинградцам, абаканцам и обитателям населенного пункта Яя. К чему привело отстранение Советов от реальной власти и узурпация ее бюрократией, обнаружить нетрудно — достаточно взглянуть в окно. В Ленинграде,  например, к тому, что пятимиллионный город по обеспеченности больницами занимает одно из последних мест в РСФСР. К жилищному кризису.
Насколько глубоки корни остаточного принципа, как далеки истоки негласно узаконенного отношения к социальной сфере как к чему-то пятиразрядному и десятистепенному, статистика показывает превосходно.
В 1910 году на жителя Петрограда приходилось 14,5 квадратных метра жилья. На ленинградца в 1923 году — 11,5 «квадрата». Средняя обеспеченность жильем снижалась год от года, придя в 1935 году к цифре 5,8, а ведь за десять лет, с 1925 по 1935 год, отстроено 18 новых жилмассивов, куда вселилось 85.388 человек. К услугам новоселов оказалось 15 детских садов и столько же яслей, 2 бани, 17 прачечных, 7 парикмахерских, 3 сберкассы, 21 продуктовый магазин, 2 столовые.
Взглянуть на сеть общественного питания особенно поучительно. Столовые, буфеты, чайные, закусочные существенно уступают в количестве так называемым распределителям. В 1932 году столовых в городе 593, а распределителей вдвое больше: фабрично-заводских, военных, вузовских, для учреждений, для одиночек и, конечно же, специальных. Это закрытые заведения. Общественное питание отнюдь не общедоступно: из 1.946 точек 1.826 — закрытых, 61 — полузакрытых, а со свободным, для любого желающего, доступом — лишь 69. И по сравнению с предыдущим, 31-м годом число закрытых  заведений выросло вполовину, полузакрытых — в полтора раза, открытых же, наоборот, снизилось на 60 процентов.
Чем это объяснить? Страшным голодом после коллективизации, необходимостью  сурового нормирования и сурового контроля за потреблением продовольствия? Разумеется. Но, думаю, есть и иная причина. Привязывая человека к «кормушке» строго определенного сорта, выстраивали иерархию: всякий сверчок знай свой шесток. Общество расслаивалось не по имущественному признаку, а по возможности получать те или иные блага в зависимости от принадлежности к слою, группе, коллективу, организации и независимо от количества и качества труда. Социальная сфера жестко регламентировалась, превращалась в один большой «распределитель» на заднем дворе государства.
Служить здесь и непрестижно, и неденежно. Вот данные   о   среднемесячной зарплате ленинградских служащих в 1928—1929 годах. Самые малообеспеченные — работники учреждений социального обеспечения. На предпоследнем месте представители здравоохранения. Чуть лучше платили на предприятиях общественного  питания. Учителя — на 11 месте, преподаватели вузов—на 10-м. В 1935 году на последнее место перемещаются общепитовцы, на предпоследнее — работники коммунального хозяйства, на третье от конца — транспорта, связи и торговли. Не здесь ли начало развала городского хозяйства? Не здесь ли и корни мафии?..
Итак, социальная сфера в загоне. А кто на коне? В 1928—1929 годах наиболее обеспечены ленинградские служащие сферы управления. Средняя месячная зарплата государственного чиновника примерно в 2,5 раза больше, чем работника собеса. В 1935 году управленцам из «административно-советских учреждений» (так в справочнике) принадлежит абсолютное первенство — 340 рублей в месяц. В промышленности зарабатывают 229 рублей, в строительстве — 201 рубль, в промкооперации — 293 рубля.
Статистика позволяет проследить процесс роста и укрепления советской бюрократии, как бы ни старались его затемнить. А затемнить старались. Много ли проку в информации типа «численность рабочих и служащих», «Фонд зарплаты рабочих   и служащих»? А именно такие сведения преподносятся в справочниках 30-го, 32-го, 36-го годов. И все же его величество факт пробивает себе дорогу.
Сборник 1922 года бесстрастно сообщает, что в день переписи населения 28 августа 1920 года на 1.370 «промышленных заведениях» Петрограда было занято 91.957. рабочих и 17.194 служащих. В том же году было зарегистрировано чуть более 23 тысяч безработных и принудительно привлеченных к труду служащих. В то же время спрос на них превышал предложение — 100 записавшимся предлагали 127 мест. Еще  больший выбор был к услугам металлистов, железнодорожников, швейников, поваров, строителей  - в этих последних повсюду особенно  нуждались.
Спустя 9 лет безработные строители стояли на учете в Ленинградской бирже труда наряду с квалифицированными и полуквалифицированными рабочими промышленности, транспортниками, связистами. Служащие в списках биржи не значились — их всасывал разбухающий аппарат.
Еще через год в Ленинграде было 450,1 тысячи рабочих и 214,6 тысячи служащих. Вместе с младшим обслуживающим персоналом они составляли 40 процентов всех занятых. Именно при конторах разного типа и возникает множество закрытых распределителей... Там, где главенствует остаточный принцип, обязательно размножается бюрократия, паразитирующая на дефиците и скудости; там, где торжествует бюрократия, остаточный принцип оберегается и воспроизводится.
Какая сила способна противостоять бюрократии? Ответ однозначен: демократия и только демократия. Или - при падении роли Советов - какие-то устойчивые демократические элементы, вроде кооперации.
Она, как известно, существовала в формах потребительской и промысловой. В начале 1922 года в Петрограде было 325 объединений потребительской кооперации, из них 64 — фабрично-заводских, 135 — служащих, 54 — учащихся. В дальнейшем число кооперативов росло. Их розничный товарооборот составил в 1928 году 528,5 миллиона рублей при обороте государственной торговли в 161,3 миллиона и частной — в 163,8 миллиона. В объединениях состояло 879,1 тысячи пайщиков, товары отпускались в 2.120 точках. В 32-м кооперация по-прежнему   уверенно обгоняет   rocторговлю (1.7.48 миллионов против 1.307,7), частная прикрыта. Через два года государственный сектор по товарообороту подтягивается к кооперативному, а последний выходит почти на 2 миллиарда рублей. Дальше — резкий спад. В 1935 году оборот потребкооперации только 88, 1 миллиона. В конце года она ликвидируется.
Это было нечто качественно иное, чем нынешнее выпечение пирожков и шашлыков, которое выдает себя за настоящее кооперативное движение (и, увы, зачастую так воспринимается), но по сути является мелким частным предпринимательством, лавочничеством. Тогдашние кооператоры не рвались к наживе, хотя, надо полагать, работали себе не в убыток. Лавочники—те, понятно, обогащались. В 1929 году килограмм ржаного хлеба стоил в ленинградском кооперативе 12 копеек, у частника — 57, говядины — 15 и 26,3 копейки соответственно; литр молока — 95 копеек и 2 рубля 23 копейки. (Для представления об уровне жизни надо, конечно, знать, что рабочие получали в среднем 100 червонных рублей в месяц, или, скажем, то, что на спиртные напитки тратилось ежемесячно 5 рублей, а на культурно-просветительные цели — 3 рубля 73 копенки, наконец, то, что в частной торговле приобреталось 12,4 процента всех товаров).
Стали бы потребительские объединения одной из главных опор строя цивилизованных кооператоров, навсегда останется неизвестным. Как, впрочем, и промысловые товарищества или артели, широко развернувшиеся с переходом к нэпу. Каких только кооперативов не появилось тогда в Петрограде! По производству машин, аппаратов, инструментов. Химических, кожевенных, меховых. Парикмахерских и сапожно-обувных. Художественных и научно-прикладной промышленности. Строительных — очень многочисленных. Полиграфических и издательских — уже в 22-м их насчитывалось полсотни. Транспортных. Агентурно-посреднических. По «сбыту труда работников физического труда» и, соответственно, «работников интеллигентного труда...».
Видимо, хорошему социализму без кооперации все-таки не обойтись. Традиция не умерла. Раздавленное, запрещенное движение возрождается. К началу этого года в Ленинграде зарегистрировалось 578 кооперативов, к 1 августа — около полутора тысяч, сейчас их число подтягивается к трем тысячам.
Но не менее, а точнее, гораздо более живучими оказались традиции сверхцентрализации, пренебрежения к социальной сфере. Атаки на административную систему столь неудачны потому, что ее корни в отечественной истории мощны и разветвленны, что бюрократия давно проникла во все поры общества.
Что и говорить, у нас не самое безоблачное прошлое. Вдумываясь в факты, куда чаще, чем хотелось бы, испытываешь смятение, стыд и боль. Труд ума и сердца подчас невыносимо тяжел. Ложь, кровь, разгром культуры, миллионы замученных во имя «идеалов» — неужто в наследство нам досталось такое?.. Но давайте вновь послушаем Пушкина. «Что же касается нашей исторической ничтожности,— писал он Чаадаеву,— то я решительно не могу с вами согласиться... И (положа руку на сердце) разве не находите вы чего-то значительного в теперешнем положении России, чего-то такого, что поразит будущего историка?.. Я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человека с предрассудками— я оскорблен,— но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков такой, какой нам бог ее дал».
1988